Касевич В. Б. К 28 Семантика. Синтаксис. Морфология icon

Касевич В. Б. К 28 Семантика. Синтаксис. Морфология


2 чел. помогло.
Смотрите также:
Тест-курс Показ и разбор работ 8-й 1 Орфография и морфология. Обобщение пройденного в 7 классе...
Теоретическая грамматика. Английский язык...
Русский язык
Задача о ханойских башнях...
1. Предмет синтаксиса. Основные единицы. Связь с морфологией...
Грамматика английского языка...
Программа дисциплины гсэ. Ф. 07 Русский язык и культура речи...
Программа дисциплины гсэ. Ф. 07 Русский язык и культура речи...
Программа вступительного экзамена в аспирантуру Института систем информатики со ран по...
В. Б. Касевич Н. А. Самойлов и др...
Учебно методический комплекс дисциплины дпп. В. 06 Семантика (опд. В. 4 Семантика)...
Учебно-методический комплекс опд. Ф. 5 Современный русский язык (часть 2): Морфология (имена)...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22
вернуться в начало
скачать
^

Ситуация, пропозиция, предикат


8. В последнее время семантические исследования языка выдвинулись в лингвистике на передний план. Довольно много проблем получили более или менее удовлетворительное решение, еще большее число их было поставлено и продолжает обсуждаться, о существовании других семантических вопросов, ответы на которые необходимы для адекватного описания языка, мы, возможно, еще даже не знаем.

Занимаясь семантикой, мы должны описать, с одной стороны, какими средствами и каким образом пользуется человек — носитель данного языка, чтобы выразить некоторые смыслы, а с другой — как истолковать текст, чтобы объяснить, какой смысл в нем заложен, почему одни высказывания являются синонимичными, а другие — нет.

Ясно, что первый из схематически описанных аспектов отражает речепроизводство, а второй — речевосприятие. Иначе говоря, в первом случае мы имеем дело с переходом «смысл → текст», а во втором — «текст → смысл». Упоминание синонимичности/несинонимичности высказываний выше не означает включения частной проблемы наряду с общими. Чтобы отправляться от значения, смысла в переходе к тексту, нужно располагать «семантическим языком», на котором значение будет «записано». Точно так же, выяснение синонимичности/несмнонимичности двух высказываний — это установление того факта, что они могут быть записаны одинаково/неодинаково средствами соответствующего семантического языка. Таким образом, основная задача всякой семантики — разработка семантического языка, а также способов перевода на него высказываний текста, равно как и перевода конструкций семантического языка в высказывания текста.

8.1. Любой язык представляет собой систему элементов и правил их употребления. Что же служит в качестве элементов семантического языка? Если мы скажем, что таковыми выступают значения (или смыслы), то ответ будет верным, но малоинформативным. Более того: полный ответ на этот вопрос, вообще говоря, выходит за рамки лингвистики (возможно, даже при широком ее понимании, т. е. с включением психо- и социолингвистики). Дело в том, что, аксиоматически, семантика — сфера означаемых языковых знаков, а означаемыми выступают некоторые данности, имеющие психическую природу: образы, представления, понятия. Едва ли лингвист может и должен заниматься исследованием такого рода образований. Лингвист имеет дело с формальными аналогами означаемых, такими, что они необходимы и достаточны для описания функционирования языковых единиц с точки зрения переходов /55//56/ «смысл текст». Поэтому элементами семантического языка для лингвиста могут служить символы и слова естественного языка как «заместители», т. е. формальные аналоги соответствующих значений. При этом должны быть выработаны специальные соглашения, согласно которым такие слова и символы не имеют синонимов, омонимов, не обладают многозначностью, и всегда точно известно, какому именно формально представимому значению соответствует данное слово (или символ) [Апресян 1983: 316–317]. В качестве правил функционирования элементов семантического языка, т. е. его синтаксиса, могут использоваться операции конъюнкции, дизъюнкции, импликации, установления эквивалентности, материальной эквивалентности, а наравне с ними и интуитивно однозначно понимаемые простейшие актантные отношения в конструкциях, заполненных словами естественного языка (см. [Апресян 1983: 317]; см. также ниже).

В современной семантике сформулировано важное положение о том, что лексические и грамматические значения должны описываться одним и тем же семантическим языком [Апресян 1986]. Например, значение, которое передается глаголом начинаться, Ю. Д. Апресян передает так: P начался = ‘в момент T1 P не существовал, в момент T2 P существовал, и момент T1 непосредственно предшествует моменту Т2’ [Апресян 1983: 317]. Принципиально сходным образом предлагается толковать и, например, оппозицию совершенного и несовершенного вида для части глаголов: A делал B =~ ‘...Tф предшествует Tр, и говорящий считает, что Tф не входит в Tг’, а А сделал В =~ ‘...Tф предшествует Tр, и говорящий считает, что Tф входит в Tг’, где Tф — фактическое время, т. е. отрезок времени, когда реально происходило описываемое событие, Tр — время (момент) речи, Tг — время говорящего, т. е. тот отрезок времени, в котором говорящий мыслит себя, которое для него является как бы «этим» временем в противоположность «тому» [Апресян 1983: 325–326].

Думается, однако, что это важное положение не следует абсолютизировать. Вряд ли та же формальная техника пригодна для представления семантики имен наподобие стол, дом, человек, карандаш и т. п. Здесь может быть использован либо более традиционный компонентный анализ, либо, вполне возможно, в значительном числе случаев имена естественнее всего трактовать как неанализируемые, семантически «примитивные». Эти вопросы, впрочем, относятся к семантике словаря и морфологии; они еще будут фигурировать в нашем изложении в главах III и IV. Сейчас же вернемся к семантике как автономному компоненту языковой системы.

8.2. По-видимому, основные понятия — они же единицы, — с которыми мы имеем дело в семантике, суть ситуации, функторы, термы и переменные.

8.2.1. Говоря сейчас «ситуации», мы имеем в виду одно из по крайней мере трех понятий, которые кроются за этим термином (и реально используются в языкознании). Дело в том, /56//57/ что, как отчасти уже упоминалось (см. выше, п. 6 и др.), реальны прежде всего денотативные ситуации, т. е. участки, «куски» внешней действительности, описываемые, допустим, отдельным высказыванием. Денотативные ситуации лежат, естественно, вне языка (равно как и вне мышления). Не менее реальны и ситуации общения: это ситуации, которые заключаются в том, что А обращается к Б с высказыванием И. Наконец, то понятие ситуации, которое как раз и интересует нас в данном случае, — это сигнификативная ситуация, т. е. содержание высказывания, которое выделяет некоторый единичный «кадр» описываемой реальности, семантическое соответствие денотативной ситуации.

Сигнификативная ситуация — именно единица семантики, причем в известном смысле центральная. Каждый язык выражает определенный набор ситуаций, которые «закодированы» преимущественно — хотя и не единственно — глаголами. Тому, что в одном языке предстает как одна ситуация, в другом может отвечать сочетание из двух или более ситуаций. Например, по-русски мы говорим Я нашел очки, и, хотя значение ‘нашел’ поддается толкованию с использованием более простых смыслов, по-видимому, можно утверждать, что «с точки зрения» русского языка данное высказывание описывает одну ситуацию, в том числе и безотносительно к тому, искал ли я потерянные мною же очки или же нашел их случайно. Однако в таких языках, как кхмерский, тайский и ряд других, той же самой денотативной ситуации — обнаружению очков — будут соответствовать разные сигнификативные: если я искал очки, то язык это и представит как две ситуации — ‘искал — нашел’, а если же очки были найдены случайно — опять-таки как две, но уже другие — ‘шел — нашел’ [Еловков, Касевич 1979]. Таким образом, система ситуаций, представимых в языке, носит, по крайней мере частично, идио-этнический характер.

Ситуация — это «сцена, которую можно обозреть одновременно» [Глезер 1985: 226]. Язык, конечно, не представляет каждый кадр действительности, попадающий в поле внимания говорящего, как нечто глобальное и нечленимое. Однако вполне естественно и, более того, неизбежно, что без достаточно большой степени цельности в восприятии и представлении действительности обойтись невозможно. В сущности, представление того, что попадает, например, в поле зрения в качестве целостной сцены есть не что иное, как осмысление воспринятого. Осмысленное восприятие невозможно без «увязывания» разрозненных объектов в нечто целостное.

8.2.2. Для такого рода увязывания нужен какой-то оператор. Говоря о «системе, описывающей [в мышлении человека] отношения между предметами или понятиями», В. Д. Глезер упоминает операторы, которые «в случае конкретного мышления... превращают набор предметов в нечто целое — в сцену, которую можно обозреть одновременно. При абстрактном мыш-/57//58/лении таким же образом происходит связывание отдельных понятий в единую одновременно обозримую систему» [Глезер 1985: 226]. С точки зрения семантики таким оператором, скорее всего, выступает предикат, в свою очередь являющийся частным случаем функтора. Именно он связывает имена, давая в итоге целостную ситуацию, и в этом смысле сигнификативная ситуация эквивалентна пропозиции. Разница заключается в том, что ситуация — это целостное образование, для которого внутренняя структура существенна лишь в той мере, в какой она может отличать данную ситуацию от любой другой, пропозиция же — это ситуация, взятая в аспекте ее внутренней логической структуры. Именно таким образом это понятие будет употребляться в дальнейшем.

8.3. Эти понятия — функтор, предикат, пропозиция, имя — могут быть введены и иначе [Касевич, Храковский 1983; 1985]. Все семантические элементы поддаются классификации, в рамках которой выделяются два класса: элементы одного предполагают употребление с ними каких-то других элементов, требуют их, или, как еще говорят, открывают места для других элементов определенной природы; элементы другого класса не обладают такими обязательными семантическими валентностями. Первые можно проиллюстрировать такими значениями, как ‘дарить’, ‘красивый’, ‘совместный’, ‘ультиматум’, вторые — ‘человек’, ‘дом’ и т. п. Элементы первого типа, вслед за Г. М. Ильиным и др. [Ильин и др. 1977], мы и называем функторами, а второго — именами.

Напомним, что речь идет о значениях, а не о словах, о семантических валентностях, семантической сочетаемости, а не о синтаксической или лексической. Например, существуют имена родства ‘жена’, ‘тетя’ и др., которые требуют употребления с другими именами: нельзя сказать Она — жена, Она — тетя, можно лишь, например, Она — жена Ивана Ивановича, Она — тетя Маши. Наличие таких слов никак не говорит о некорректности выделения класса функторов. Если обратиться к семантике имен родства, то мы без труда обнаружим, что имеем дело с именами объектов, которые характеризуются по их отношению к другим объектам, отношение же — типичный функтор. Иначе говоря, семантика слова тетя описывается примерно так: тетя X а = ‘Y такой, что Y приходится сестрой матери или отца X а или женой дяди X а’ (где ‘сестра’, ‘мать’, ‘отец’, ‘дядя’, ‘жена’ в свою очередь подлежат толкованию). Таким образом, хотя семантический объект, соответствующий содержанию слова тетя, не является функтором, он содержит функтор (функторы) типа ‘приходится (кто л. кому л. кем л.)’.

Аналогичным образом семантика слов строитель, пильщик не сводится к функторам, но включает функторы: строитель = ‘X такой, что его специальным признаком является строить Y’, пильщик = ‘X такой, что X пилит Y’. То, что, в отличие от имен родства, слова типа строитель, пильщик не имеют обязательных синтаксических валентностей (ср. неэллиптические предло-/58//59/жения Он — строитель, Он — пильщик), несущественно с семантической точки зрения. Это уже собственно синтаксические или, возможно, лексико-синтаксические отличия. В этой же связи можно привести еще один пример. Если высказывание Она —жена, как упоминалось, некорректно вне контекста в силу своей эллиптичности, то о высказывании Она замужем этого сказать нельзя, оно не эллиптично. Между тем, разницы в семантических валентностях нет: как ‘быть женой’, так и ‘быть замужем’ с необходимостью предполагают соответственно ‘быть женой X а’, ‘быть замужем за X ом’25.

Выделенный указанным образом класс функторов неоднороден по своим валентностным свойствам. Он, в свою очередь, разбивается на два подкласса: элементы одного открывают места для выражений, которые сами имеют функторную природу, т. е. являются функторами с собственными местами; элементы другого не обладают такими валентностями.

Дальнейшая классификация функторов состоит в том, что среди всех элементов первого подкласса мы выделим такие, у которых валентность на функторные же выражения имеет иерархический ранг не ниже трех, т. е., иначе говоря, у которых первые две валентности не являются валентностями на функторные выражения.

Объединив этот субподкласс со вторым из выделенных ранее подклассом функторов, мы получим предикаты. Оставшуюся же часть первого подкласса можно условиться назвать операторами. Примерами предикатов могут служить, например, значения ‘красный’, ‘дарить’, ‘совместный’, ‘поздравлять’. В последнем случае у функтора есть валентность на функторное же выражение (‘X поздравляет Y а с P’, где P — функторное выражение), но это — третья валентность, а две первые занимают имена. Примерами операторов могут служить значения ‘начинать’, ‘необходимо’, ‘неверно’, ‘если, то’.

Владея понятием предиката с его валентностями, мы можем определить понятие пропозиции: пропозиция — это семантическая конструкция, которая образована предикатом с заполненными валентностями.

8.4. Уместно остановиться на отличиях такого — лингвистического — понимания пропозиции и предиката в сравнении с их логическими прототипами26. Прежде всего нужно оговорить, что с лингвистической точки зрения удобнее не проводить различия между пропозицией и пропозициональной формой, или пропозициональной функцией; в логике пропозицией называется лишь соответствующая конструкция, припредикатные места в которой заполнены конкретными именами, или термами, когда же эти места заполнены переменными, то принято говорить о пропозициональной форме, или функции.

Дело в том, что пропозицией в логике признается лишь такая логическая форма, которая может быть истинной или ложной, а о пропозициональной форме наподобие ‘X — сту-/59//60/дент’ этого сказать нельзя, пока мы не заменим переменную X на (референтно определенный) терм, например, ‘Иванов — студент’ (где под Ивановым имеется в виду конкретный, известный нам индивидуум).

Иррелевантность истинности/ложности для лингвистических (семантических) пропозиций имеет своим следствием то, что в таких пропозициях нет никакой информации сверх того, что данному предикату сопоставлены данные переменные или термы, которые далее, в согласии с традицией, мы будем именовать аргументами.

Валентности предиката — это качественно и количественно фиксированный набор, однозначно определяемый внутренними свойствами самого предиката. Зная предикат, мы знаем его валентности и, следовательно, тип заполненности его мест. К этому можно добавить, что, возможно, было бы целесообразно различать переменные и, скажем, полупеременные при предикате. Пропозиция, составленная предикатом ‘быть студентом’ и его единственным аргументом, не имеет истинностного значения не только при употреблении «подлинной» переменной (‘X — студент’), но и при использовании любого терма, лишенного референции, т. е. обладающего денотатом, но не референтом (‘Иванов — студент’); такой терм и можно было бы считать полупеременной. Разница между переменными и полупеременными заключается в том, что употреблением последних мы эксплицитно сужаем область определения X; для примера ‘Иванов — студент’ область определения аргумента — все лица, носящие фамилию Иванов.

Из сказанного выше явствует, что, имея пропозицию, где предикат ‘дарить’ сопоставлен аргументам ‘Иван’, ‘книга’, ‘брат’, мы обладаем только информацией о том, что эти аргументы каким-то образом связаны отношением дарения. Традиционно это можно записать как ‘дарить’ (‘Иван’, ‘книга’, ‘брат’). Как именно реализуется данное отношение, и реализуется ли оно вообще, — об этом в самой пропозиции никакой информации нет. Соответственно, одна и та же пропозиция лежит в основе семантики высказываний Иван дарит книгу брату, Иван не подарил книгу брату, Подарил ли Иван книгу брату?, Иван хочет подарить книгу брату, Иван может подарить книгу брату и т. д. и т. п. (ср. [Адамец 1978]). Если бы правилам русской грамматики не противоречило именное словосоче­тание дарение книги Иваном брату, то и о нем мы бы сказали, что его семантика построена на базе пропозиции ‘дарить’ (‘Иван’, ‘книга’, ‘брат’).

Аналогичным образом следует отметить и отличие в трактовке понятия предиката в лингвистике по сравнению с логикой. Для начала, впрочем, следует «отмежеваться» от многообразных способов употребления этого термина с достаточно неопределенной областью значения. Так, в языковедческих работах под предикатом часто имеют в виду глагол или другое слово с некоторыми глагольными свойствами (например, оттлаголь-/60//61/ное имя), сказуемое, группу сказуемого, рему. Какое-то влияние, возможно, оказывает и западноевропейская традиция (более близкая к словоупотреблению в логике), согласно которой предикат — это сказуемое или, чаще всего, группа сказуемого. Все эти употребления термина «предикат» мы считали бы нежелательными. Если мы хотим использовать термин «предикат» именно в качестве термина, с ним должно ассоциироваться одно значение, и таковое естественно трактовать как семантическое по своей природе.

В логике предикат от n переменных на множестве A — это «функция, определенная на A со значениями в множестве {истина, ложь}» [Словарь по кибернетике 1979: 421]. Такое понимание естественно согласуется с подходом к пропозиции в логике, о котором шла речь выше. Там же говорилось, что для лингвистики этот подход не будет продуктивным, поскольку лингвистику интересует не истинность/ложность, а правильность/неправильность высказываний, т. е. их соответствие/несоответствие правилам языка. Поэтому и предикат, а точнее, функтор, мы определили выше, вслед за названными авторами, по его отношению не к истинности/ложности, а фактически к смысловой полноте/неполноте: обязательность валентностей, положенная в основу определения, — это и есть, иными словами, наличие или отсутствие смысловой полноты, самодостаточности, что определяется смысловыми (семантическими) правилами данного языка.

8.5. Занимаясь вопросом о сущности предиката, мы встречаемся с положением, которое внешне предстает как в известной степени парадоксальное. С одной стороны, предикат представляет как бы всю пропозицию и, отсюда, ситуацию в свернутом виде, ибо, зная предикат, мы знаем его валентности, — следовательно и потенциальные аргументы (а применительно к ситуации — участников ситуации, см. ниже). Именно поэтому и говорят, что предикат «называет ситуацию»27. С другой стороны, предикат выступает как «технический» элемент, как своего рода связка, ибо он отражает лишь взаимоотношение элементов, существующих независимо28.

В действительности, однако, отмеченные разные «ипостаси» предиката хорошо согласуются друг с другом. Предикат — организующий центр семантики высказывания. Без предиката семантическая конструкция «рассыпается». Но сам предикат говорит лишь о том, чтó имеет место, каков тип ситуации и ее участников, но не о том, каковы реально эти последние. В то же время нередко набор участников во многом предопределяет предикат, в особенности применительно к конситуации (о понятии конситуации см. п. 17). Например, имея набор аргументов (участников ситуации) ‘извозчик’, ‘лошадь’, ‘кнут’, мы с достаточно большой долей уверенности предскажем предикат ‘погонять’ или ‘бить’; чем больше аргументов, тем легче восстанавливается предикат.

Следует обсудить также вопрос о том, единицу какой степе-/61//62/ни «крупности» следует считать предикатом. Например, Ю. Д. Апресян толкует семантику глагола догонять следующим образом: X догонял Y а = ‘(а) объекты X и Y перемещались в одном направлении, и X находился позади Y а; (б) X перемещался быстрее Y а, в результате чего расстояние между X ом и Y ом сокращалось’ [Апресян 1983: 323]. Что здесь является предикатом? Все функторные элементы, т. е. ‘перемещаться’, ‘находиться (позади)’, ‘быстрее’, ‘сокращаться’? По-видимому, сюда надо было бы добавить и ‘в одном направлении’, т. е. ‘перемещались, и перемещение было в одном направлении’, а также ‘в результате’, т. е. ‘и результатом перемещения было...’. Можно сразу же заметить, что из перечисленных функторов едва ли не большинство нельзя счесть предикатами, если следовать соглашениям, введенным выше: ‘быстрее’, ‘быть (происходить) в одном направлении’, ‘быть (иметь) результатом’ обладают валентностями на выражения функторной природы, причем только такими валентностями. Однако это не помеха для признания предикатом значения ‘догонять’: так, мы уже видели, что даже в значения-имена, в частности, в семантику имен родства, имен деятеля входят функторы, хотя первично именно противопоставление функторов и имен. Нам представляется, что именно такое решение будет корректным: предикатом является комплексное значение ‘догонять’, взятое в целом. Что же касается элементов его толкования, то они могут получить квалификацию в рамках различения предикатов, операторов и т. д. лишь постольку, поскольку в данном языке существуют отдельные глаголы, слова или показатели, чьим планом содержания они являются, ср., например, ‘перемещаться’ и глагол перемещаться. Противоположным примером может служить семантический элемент ‘каузировать’, который входит в толкование и, следовательно, семантику очень большого числа слов, однако в русском языке отсутствует глагол или грамматический показатель, планом содержания которых было бы значение ‘каузировать’, поэтому относительно ‘каузировать’ нет смысла задаваться вопросом о предикатности/непредикатности.

8.6. Элементарные значения, входящие в семантику более сложных семантических образований — в нашем случае это предикаты, — называют, как известно, семами. Семами, как мы видели, могут быть и такие семантические элементы, которые и сами способны выступать в качестве предикатов, другие же семы лишены какой бы то ни было самостоятельности вне семантических комплексов. Предикат ‘догонять’ носит полисемный характер. Полисемный предикат есть не что иное, как синтагматическая конструкция сем (в то время как полисемное имя, если в него не входят функторные семантические элементы, — обычно парадигматическая конструкция сем). Моносемный предикат формально сводится к своей единственной семе. В пропозицию входят, естественно, предикаты, а не семы. /62//63/

Из сказанного явствует одновременно, что предикат, взятый со стороны своей внутренней структуры, т. е. представленный как толкование, есть пропозициональная функция (форма) или конъюнкция пропозициональных функций (форм). При таком аспекте рассмотрения различение пропозиции и пропозициональной функции (формы) становится уже существенным: предикат как толкование с необходимостью включает переменные, а из этого следует, что нереферентность элементов, заполняющих его валентности, носит принципиальный характер.

Тем самым мы приходим к взглядам, близким А. Черчу, который отождествлял понятия предиката и пропозициональной функции [Черч 1960]. Отличие состоит в том, что Черч не занимался внутренней структурой предикатов, поэтому для него всякий предикат выступал как пропозициональная функция. При семном разложении предикатов моносемный предикат, представленный в виде своего толкования, разворачивается в пропозициональную функцию, а полисемный в тех же условиях — в конъюнкцию пропозициональных функций.

Еще одно следствие заключается в том, что, при таком рассмотрении, семы, которым соответствуют пропозициональные функции в составе предиката, сами оказываются, как уже отмечалось, функторами или предикатами.

Итак, пропозиция, образованная на базе полисемного, или сложного, предиката, сама включает пропозиции (пропозициональные формы). Часть из них являются пресуппозициями, они не отрицаются, могут сохранять истинность, когда отрицается предикат в целом. Так, если в приведенное выше толкование предиката ‘догонять’, как оно дано выше, ввести отрицание, то отрицание не затронет ту часть толкования, которая обозначена через (а): из X не догонял Y а не следует, что ‘объекты X и Y не перемещались в одном направлении, и X не находился позади Y а’. Эта часть толкования может сохранять истинность (хотя может оказаться и ложной: если объекты X и Y просто двигались в разных направлениях или же Y на самом деле находился впереди X а или на одном уровне с ним; в случае ложности пресуппозиции высказывание становится аномальным, неуместным или же пресуппозиция эксплицитно отрицается в условиях противопоставления, опровержения, ср. Иванов не догонял Петрова, они вообще ехали в разных направлениях! Иванов не догонял (не мог догонять, как мог догонять) Петрова, ведь Петров ехал позади Иванова!).

8.7. Выделением предикатов и операторов возможная классификация функторов не исчерпывается. Опора на валентности позволяет сделать эту классификацию более подробной, положив в ее основание следующие признаки: (1) число открываемых мест, (2) соотношение мест, открываемых для функторных и именных термов; (3) ранжирование термов, занимающих места при функторах. В этой классификации [Касевич, Храковский 1983] будут различаться следующие типы функторов: /63//64/

I. одноместные — например, ‘возможно, что P’, или, иначе, ‘возможно’ (P), где P — функторное выражение, обычно пропозиция;

II. двухместные — (а) функторы, открывающие оба места для пропозиции, т. е. ‘P1 предшествует Р2’, или, иначе, ‘предшествовать’ (Р1, Р2); (б) функторы, открывающие первое место для имени и второе для функторного выражения, например, ‘X хочет P’, или ‘хотеть’ (X, P); у нас нет примеров на предусмотренные классификацией функторы, открывающие первое место для функторного выражения и второе — для имени;

III. трехместные — (а) функторы, открывающие первые два места для имен и третье — для функторного выражения, например, ‘X благодарит Y а за P’ или ‘благодарить’ (X, Y, P); (б) функторы, открывающие первое и третье места для имен и второе — для функторного выражения, например ‘X говорит P Y у’, или ‘говорить’ (X, P, Y); примеров для остальных логически возможных типов трехместных функторов у нас нет;

IV. четырехместные — (а) функторы, открывающие первые три места для имен и четвертое — для функторного выражения, например, ‘X награждает Y а Z ом за P’; мы не можем предложить примеры для остальных логически возможных типов четырехместных функторов.

Как мы видели ранее, на этих же принципах основывается выделение предикатов, которые как класс не представлены в приведенной только что схеме: к предикатам, согласно предложенному, относятся все n местные функторы с исключительно именными валентностями, а также подкласс (а) трехместных функторов и четырехместные функторы подкласса (а). Проблемы классификации предикатов мы оставляем в стороне [Семантические типы предикатов 1982]. Возникает вопрос о принципах ранжирования прифункторных мест, коль скоро от типа ранжирования во многом зависит отнесение функтора к тому или иному классу и подклассу, в том числе и к важнейшему классу предикатов. Ответить на этот вопрос нелегко. По существу, определение местности функторов осуществляется интуитивно. То же относится к установлению иерархии их валентностей и, соответственно, мест.

Можно, однако, добавить некоторые соображения в пользу особой роли, которые имеют первые две валентности функтора, которые и сказываются, как мы видели, решающим образом на квалификации функтора как предикатного или непредикатного. Начнем с примера, взяв четырехместный функтор ‘награждать’. Хотя в его окружение с необходимостью входит функторная переменная, или терм, указывающий на мотив награждения («ни за что не награждают»), эта валентность явно занимает периферийное положение по сравнению с первыми тремя и особенно первыми двумя. Это проявляется и в большей легкости опущения соответствующих слов при «поверхностном» выражении данного смысла, ср. высказывания Иванова наградили, Иванов был награжден, Комитет ДОСААФ наградил /64//65/ Иванова именными часами, Комитет ДОСААФ наградил Иванова именными часами за спасение утопающего. Даже первые два высказывания, где имеются соответствия лишь второй валентности, фактически не являются эллиптическими29. Аналогично с функторами говорения: по-видимому, прежде всего важно, кто сказал и что сказал, поэтому-то соответствующим валентностям и принадлежат ранги «один» и «два».

Се Синьи [Hsieh Hsin I 1979] предположил, что одному уровню принадлежат связи между предикатом и его первыми двумя аргументами — субъектом и объектом, все же остальные аргументы принадлежат некоторым другим уровням и, как можно понять, они, по существу, сопоставлены другим функторам. Например, семантика предложения Джон подарил автомобиль Полю для Мэри может иметь представление, согласно Се Синьи, в виде разноуровневых бинарных отношений (мы упрощаем форму записи автора): ‘дал’ (‘Джон’, ‘автомобиль’) + O (‘Поль’, ‘Джон’) + P (‘Мэри’, ‘Джон’), где O — отношение дативности, а P — отношение бенефактивности. В концепции Се Синьи также отчетливо видна тенденция установить иерархию между аргументами функтора, причем такую, в которой первые два аргумента имели бы особый вес. Можно считать почти очевидным, что существует своего рода ступенчатое ослабление связей между функтором и рядом его аргументов, которое и выражается в иерархическом ранжировании последних. Может быть, и существуют способы объективировать силу связи аргументов с их функторами, разработав некоторые процедуры, возможно, психолингвистические по своей природе. Однако, насколько нам известно, этот вопрос никогда не ставился. Заметим, однако, что совпадение интуиции разных исследователей, — а оно типично для выяснения иерархии аргументов, — тоже убедительное свидетельство реальности и объективности иерархии, фигурирующей в работах по лингвистической семантике. К этому вопросу мы вернемся ниже (см. п. 18).

5. Выше было сказано, что пропозиция не заключает никакой информации сверх того, что данному предикату сопоставлены данные аргументы. Уже из этого следует, что семантика даже простейшего высказывания типа Иван дал брату книгу никак не сводится к пропозиции. Чтобы превратить пропозицию в план содержания высказывания, нужно осуществить над ней ряд операций30. В качестве первой такой операции необходимо определить, в каком именно отношении стоит предикат к своим аргументам: реальности или ирреальности.

Здесь нам придется обратиться к развиваемому в логике понятию возможных миров [Хинтикка 1980]. Не вдаваясь в обсуждение формальных сторон этого понятия, укажем, что возможный мир — это такой мир, относительно которого известно, что его существование в принципе не исключено, т. е. утверждения о нем не являются внутренне противоречивыми. Существует ли он, существовал или будет существовать — вопрос, в этом смыс-/65//66/ле, несущественный. Наш реальный мир — один из возможных миров. Возможное состояние нашего мира или любого его «фрагмента» в любой момент времени Т — тоже один из возможных миров. Формально любое состояние любого мира, или, что то же самое, любой возможный мир, полностью определяется множеством пропозиций, истинных относительно этого мира.

Соответственно, когда мы говорим, что предикат стоит в реальном отношении к своим аргументам, или, иначе, что предикат связывает аргументы отношением реальности, это значит, что употребляется особый функтор реальности, который относит данную ситуацию к реальному миру, — в отличие от всех остальных миров, лишь потенциально возможных. Когда перед нами высказывания Иван может дать брату книгу, Иван должен дать брату книгу, Иван собирается дать брату книгу, Иван хочет дать брату книгу, то это все — суждения о некоторых других возможных мирах, отличающихся от действительного, и говорящий полагает, что в каком-то из этих миров (которых в момент речи просто не существует, но важнее то, что они отличаются от мира, наличествующего в момент речи) может, с точки зрения говорящего, или должно произойти событие ‘Иван дает брату книгу’. В указанном смысле все это — ирреальные события, и логически (семантически) данное обстоятельство отражается использованием функтора ирреальности: ‘Иван может дать брату книгу’ включает пропозицию ‘давать’ (‘Иван’, ‘книга’, ‘брат’) плюс функтор ирреальности, который здесь реализуется как ‘может’.

9.1. Функтор, или оператор, ирреальности вместе с именным термом, т. е. ‘Иван может’, ‘Иван должен’ и т. д., образуют внутреннюю модальную рамку по отношению к пропозиции. Слово «рамка» отражает лишь то обстоятельство, что пропозиция «вставляется» в позицию, оставленную для нее в модальной рамке, ср. ‘Иван может...’ → ‘Иван может P’, где P, например, ‘Иван дает брату книгу’; в результате получаем: ‘может’ (‘Иван’, (‘давать’ (‘Иван’, ‘книга’, ‘брат’))). Определение рамки как модальной, вероятно, не требует специальных комментариев. Что же касается эпитета «внутренняя», то, во-первых, он призван отличить данную модальную рамку от другой — внешней (о ней пойдет речь ниже). Во-вторых, модальный оператор, формирующий эту рамку, как уже отмечалось, устанавливает отношения внутри пропозиции — между предикатом и его аргументами31.

Операторы ирреальности, по-видимому, исключают друг друга32. Остается открытым вопрос, существует ли конечный универсальный набор таких операторов, которые в разных языках получают лишь разные материальные воплощения.

Следует отметить, что оператор реальности не есть значение утверждения: ведь утверждаются и значения возможности, необходимости и т. д., т. е. значение утверждения сочетается с /66//67/ ирреально-модальными значениями. В этом семантика утверждения вполне параллельна семантике отрицания, которая также совместима с семантикой как реальности, так и нереальности (ирреальности)33.

9.2. Значение ирреальности в модальной оппозиции реальность/ирреальность следует также отличать от семантики, выражаемой, например, формами русского сослагательного наклонения в их основной (первичной) функции. «Сослагательная» семантика также относится к сфере ирреальности, однако мы находим по крайней мере три основных различия между ирреальностями двух типов. Во-первых, ирреальность, выражаемую формами типа русского сослагательного наклонения, можно определить как «негативную»: семантика соответствующих предложений обычно включает отрицание, которое сопровождает эпистемический оператор, т. е. ‘известно, что...’, или пропозицию, т. е. ‘известно, что не P’ или же ‘неизвестно, P ли’, ср. Если бы ему сказали, он бы пришел, Если бы он завтра пришел, мы бы ему все показали. В отличие от этого ирреальность, чаще всего передаваемая модальными глаголами, выступает как «позитивная»: в этом случае акцент делается на потенциальности ситуации, которая мыслится как возможная, желательная и т. п. Существенно, что два вида ирреальности совместимы, например, Архимед мог бы перевернуть весь мир, если бы ему дали точку опоры. Во-вторых, «сослагательная» ирреальность не конкретизируется по типу (возможность, намерение и т. п.) и по временной отнесенности (настоящее, прошедшее, будущее). В-третьих, при использовании грамматических средств наподобие сослагательного наклонения обозначается связь двух ситуаций (и, стало быть, двух пропозиций): пример Я сыграла бы теперь что-нибудь, взятый вне контекста, интерпретируется следующим образом: ‘Я сыграла бы, если бы...’ (если бы надеялась, что меня будут слушать, если бы не было слишком поздно и т. п.)34.

9.3. Внутренняя модальная рамка отражает то, что в традиции принято называть объективной модальностью. Наряду с последней, как известно, принято говорить о субъективной модальности. Если операторы внутренней модальной рамки, как утверждалось выше, играют роль своего рода связок, устанавливающих тип отношения между предикатом и его аргументами, то в случае субъективной модальности мы имеем дело с установлением типа отношений иного рода: между модальным субъектом — источником оценки — и пропозицией в целом. Оператор субъективной модальности с модальным субъектом формируют, соответственно, внешнюю модальную рамку. Модальный субъект чаще всего совпадает с говорящим.

Операторы, формирующие внешнюю модальную рамку, многообразны. Подобно операторам, лежащим в основе внутренней модальной рамки, они также двуместны. Различие заключается в следующем: прифункторный терм внешней модальной /67//68/ рамки — всегда модальный субъект; тот же терм внутренней модальной рамки может быть субъектом действия, состояния или же выполнять еще какую-нибудь другую семантическую роль (о семантических ролях см. п. 18). Прифункторный терм внутренней модальной рамки всегда кореферентен субъекту пропозиции, т. е. тождествен ему, для внешней модальной рамки такая кореферентность нехарактерна.

К операторам, служащим ядром внешней модальной рамки, относятся значения необходимости, обязательности, возможности (возможности как вероятности) и целый ряд других оценочных и эмотивно-оценочных значений. Модальные операторы, содержащиеся в высказываниях с семантикой ‘Необходимо, что P’, ‘Возможно, что P’, ‘Обязательно, что P’, чаще квалифицируются как одноместные (с единственной валентностью на пропозицию), однако, по-видимому, следует считать, что налицо и валентность на некоторого модального субъекта, того, «с чьей точки зрения» P является необходимым, возможным, обязательным и т. п. Это может быть общество в целом или определенная его часть, чьим «рупором» выступает говорящий, но в любом случае, как бы ни был обезличен модальный субъект, необходимость, возможность и т. п. — по самому своему существу оценочные категории и, стало быть, предполагают источник оценки, т. е. модального субъекта. (Этим модальные операторы отличаются от, например, аспектуальных, которые действительно являются одноместными — с единственной валентностью на пропозицию; см. об этом ниже).

Является ли внешняя модальная рамка обязательной? Безусловно необязательно ее вербальное выражение: скажем, предложение Все ушли — полное, оно не требует эксплицитно выраженной рамки типа Я думаю, все ушли, Я боюсь, что все ушли, Необходимо, чтобы все ушли и т. д. и т. п. Что же касается семантического представления высказываний, то можно считать, что отсутствие эксплицитно (вербально, интонационно) выраженной субъективной модальности — это знак нулевой (нейтральной) субъективной модальности. При таком подходе внешняя модальная рамка оказывается столь же обязательной, сколь и внутренняя.

10. Модальные операторы, как внешние, так и внутренние, являются универсальными: хотя, как говорилось, остается неясной универсальность их набора, средства выражения объективной и субъективной модальности должны быть в любом языке. Точно так же универсальны и операторы утверждения/отрицания. Помимо указанных, отмечается еще целый ряд операторов, которые вряд ли можно квалифицировать как универсальные.

10.1. Прежде всего это темпоральные операторы. Существует традиция считать отнесенность к тому или иному моменту времени обязательной чертой всех языков. Более того, имеется и концепция, согласно которой во временной отнесенности про-/68//69/является признак предикативности, последняя же считается, как известно, тем, что отличает высказывание (предложение) от словосочетания либо наряду с (объективной) модальностью, либо две эти категории — предикативность и объективная модальность — объявляются в некотором смысле едиными. Так, авторы «Русской грамматики» пишут: «Значения времени и реальности/ирреальности слиты воедино; комплекс этих значений называется объективно-модальными значениями, или объективной модальностью» [Русская грамматика 1982, II: 86]. О предикативности там же читаем: «...Предикативность — категория, которая... соотносит сообщение с тем или иным временным планом действительности» [Русская грамматика 1982, II: 86]35. Таким образом, предикативность приравнивается объективной модальности, с одной стороны, и временной отнесенности — с другой.

С нашей точки зрения, любое отождествление указанных категорий неправомерно. Предикативность — в семантическом употреблении этого понятия — есть не что иное, как сопоставленность данного предиката его аргументам: предикативность есть там, где налицо пропозиция. Пропозиция имеет вневременной характер36. Соответственно и предикативность никак не сводима к временным отношениям. Временные операторы — ‘Было, что P’, ‘Есть, что P’, ‘Будет, что P’ «наслаиваются» на пропозицию и, более того, на пропозицию, уже включенную во внутреннюю модальную рамку. Добавление временных значений служит своего рода субкатегоризацией значений реальности или ирреальности37. Но это имеет место, во-первых, в тех языках, где существует грамматическая категория времени, а, во-вторых, и в этих последних высказывания и их составляющие могут выводиться из-под действия темпоральных операторов, не теряя при этом своей пропозициональной природы, т. е. предикативности: выше уже упоминались высказывания с глаголом в сослагательном наклонении, можно добавить номинализован­ные и субстантивированные обороты, например, Студенты сдали (сдают, будут сдавать) экзаменСдача экзамена студентами, номологические высказывания наподобие Земля вращается вокруг своей оси и ряд других «вневременных» или «всевременных» конструкций.

10.2. Другая разновидность операторов, «наслаивающихся» на пропозицию, — аспектуальные. В целом они также, вероятно, не принадлежат к универсальному семантическому языку, т. е. не подлежат обязательному выражению во всех языках. Однако часть из них, возможно, претендует на статус универсальности: это операторы фазовости. Хотя не всякий язык располагает начинательным видом в системе формоизменения, глагольными лексемами начинательного способа действия, в любом языке выражение значений ‘P начинается’, ‘P завершается (кончается)’ имеет тенденцию к грамматической специфичности, если не морфологической, то синтаксической38.

Семантика вида и времени будет более подробно освещена /69//70/ в главе «Морфологический компонент языка» (гл. III, пп. 20–23).

11. Чтобы превратить пропозицию в семантическую конструкцию, составляющую план содержания предложения (высказывания), ее необходимо — вместе с внутренней и внешней модальными рамками, другими операторами, о которых шла речь выше, — ввести в еще одну рамку: коммуникативную, или целевую. Эту рамку формируют три употребляемых альтернативно оператора: нарративности, или ассертивности (повествовательности, утвердительности), интеррогативности (вопросительности) и императивности (побудительности). Как можно видеть, мы склонны отождествлять повествовательность (нарративность) и утверждение (ассертивность): любое повествовательное высказывание самим фактом его произнесения что-то утверждает, — в частном случае, отсутствие связи между предикатом и его аргументами (внутреннее отрицание) или ложность высказывания в целом (внешнее отрицание). Отсюда следует также, что отрицание не сочетается с любым из операторов, формирующих коммуникативную рамку.

Обязательный выбор между тремя коммуникативными (целевыми) операторами отражает три основных типа коммуникации, три основные установки при речевом общении: передача информации (повествование), запрос об информации (вопрос) и, наконец, использование речи, речевой информации в регулятивных целях, в целях управления, для чего специально предназначены повелительные высказывания39.

Соответственно, мы склоняемся к тому, что значения повествовательности, вопросительности, побудительности (как прямого волеизъявления) являются элементарными, неанализируемыми, семантически «примитивными». Безусловно, вопрос, например, можно представить как побуждение к передаче информации (‘Сообщи мне...’) или через дезидератум вопроса с участием эпистемического оператора, когда семантическим представлением специального вопроса является конструкция ‘Сделай так, что ((Ex) я знаю, что ...x...)’ [Хинтикка 1980]. Аналогично А. Вежбицка находит в семантике императивов, вопросов, вокативов модальную рамку ‘Я хочу...’ [Wierzbicka 1969], т. е. полагает, что императивность и интеррогативность могут быть заданы через более простые значения, в частности нарративности и дезидеративности.

В связи с этим можно сказать, что в истоках любой деятельности, интегральным компонентом которой является деятельность речевая, лежит мотив, имеющий эмоционально-волевую природу [Леви-Стросс 1985]. Обращаясь с высказыванием к собеседнику, говорящий всегда имеет, соответственно, некоторые «дезидерата», т. е. желает в конечном счете побудить его к чему-либо — как минимум, к тому, чтобы он адекватно воспринял сообщение, чтобы в результате изменилось его «информационное состояние» (Дождь идет = ‘Я хочу, чтобы ты знал, что идет /70//71/ дождь’). Но все это, думается, никак не отменяет того факта, что в рамках речевой коммуникации существует передача информации как таковая, что есть специальные средства запрашивания информации и, кроме того, специальные средства использования речевой информации в целях управления. Психологи, говоря, что «человек вступает в коммуникацию, желая получить помощь, вызвать участие, дать информацию и т. п.» [Ушакова 1986: 137], в то же время отмечают: «По содержательно-формальным характеристикам речевых высказываний различают следующие их виды: информацию, вопрос, просьбу» [Ушакова 1986: 141] (под «просьбой» здесь, конечно, имеются в виду все разновидности императивных высказываний). Не случайно, разумеется, что как будто бы все языки выработали для разграничения и обеспечения этих основных «режимов» речевой деятельности особые грамматические средства.

Из сказанного выше явствует в целом также, что разграничение высказываний по их иллокутивной функции, с одной стороны, включает классификацию по типу коммуникативной (целевой) рамки, с другой же — существует параллельно: помимо значительно большей детальности, прагматическая классификация высказываний не связана жестко с грамматическим типом, а исходит из реальной функции данного высказывания в конкретном контексте, в конкретной ситуации.

12. Итак, резюмируя изложенное, перечислим те основные семантические операции, которые должны быть выполнены над пропозицией, чтобы перейти от последней к плану содержания предложения (высказывания).

Первая операция — использование внутренней модальной рамки, посредством которой фиксируется тип взаимоотношения предиката и его аргументов, что, в свою очередь, отражает, так сказать, объективное положение вещей для данного фрагмента действительности. На этом этапе связь предиката с его аргументами определяется как реальная или потенциальная (ирреальная), т. е. возможная, желаемая и т. п. Второй операцией выступает характеристика пропозиции вместе с ее внутренней модальной рамкой как актуальной или виртуальной (что формально обеспечивается выбором наклонения, для русского языка — изъявительного или сослагательного). Здесь реальность или потенциальность представляются как присущие либо действительной (актуальной) ситуации, либо некоторой другой, которая не является действительной, но которая возможна по крайней мере в принципе, обычно при выполнении определенного условия. Таким образом, данная семантическая операция показывает, какой «набор возможных (невозможных) вариантов» видит говорящий для отображаемой ситуации относительно других ситуаций. При использовании глагольных форм типа русского сослагательного наклонения происходит, таким образом, добавление «субъективного компонента» к отображению объективного положения вещей, представленному пропозицией /71//72/ и внутренней модальной рамкой. Остается открытым вопрос, отвечает ли данной операции особая модальная рамка: во-первых, здесь нет единственного оператора, но присутствуют по меньшей мере два — оператор ирреальности-виртуальности и оператор коннекторного типа [Ильин и др. 1977; Касевич, Храковский 1983], т. е. устанавливающий связь двух пропозиций; во-вторых, вряд ли эта операция универсальна, ибо есть языки (например, бирманский), лишенные наклонений, аналогичных русскому сослагательному.

Третья операция — использование внешней модальной рамки, которая отражает оценку со стороны модального субъекта (в типичном случае — говорящего) содержания пропозиции вместе с «наслоившимися» значениями — результатом предыдущих операций. Здесь «субъективизация» семантики предложения достигает своего максимума.

Наконец, последняя операция (не считая использования временных, аспектуальных и, возможно, некоторых других операторов) — введение семантической конструкции, выступающей результатом всех предыдущих операций, в коммуникативную рамку, ориентированную уже на слушающего, на диалог, отражающую отношение говорящего к слушающему с точки зрения коммуникативных потребностей первого из них.

Семантические операции, очерченные здесь лишь в первом приближении, соотносятся отнюдь не механически, когда последующая прилагается к готовому результату, полученному действием предыдущей; они обнаруживают достаточно сложное взаимодействие. Например, при замене оператора реальности на оператор необходимости в семантической структуре высказывания Защите диссертации предшествовало ее обсуждение оператор необходимости непосредственно относится к оператору ‘предшествовать’. Однако одновременно он относится к первой из соединяемых оператором ‘предшествовать’ пропозиций (первой по временному порядку), т. е. ‘Необходимо, что P’, где P — пропозиция ‘обсуждать’ (X, ‘диссертация’). Аналогично обстоит дело с предложением Вероятно, защите диссертации предшествовало ее обсуждение. В обоих случаях соединяемые оператором ‘предшествовать’ пропозиции лишены отдельных модальных рамок, причем для первой из пропозиций модальной рамкой служит «по совместительству» модальная рамка функтора ‘предшествовать’, а для второй модальная рамка, которая здесь оказывается значением реальности, «вычисляется», исходя из семантики оператора ‘предшествовать’ и его модальной рамки. В целом сложная проблема взаимодействия различных компонентов семантики высказывания еще ждет своего специального исследования.




Скачать 4,89 Mb.
оставить комментарий
страница5/22
исследует комплекс вопросов
Дата02.10.2011
Размер4,89 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22
плохо
  3
не очень плохо
  1
отлично
  3
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх