Прагматика художественной словесности как предмет литературного самосознания 10. 01. 08 Теория литературы. Текстология icon

Прагматика художественной словесности как предмет литературного самосознания 10. 01. 08 Теория литературы. Текстология



Смотрите также:
Переводческая традиция хакасских сказаний о богатырях (опыт прескриптивного анализа...
Поэтика художественной детали в жанровой структуре рассказа (на материале современной...
Тема: Структура литературоведения как науки...
Роман-апокриф как жанровая форма: методология и поэтика 10. 01. 08 Теория литературы...
Метафора и метонимия как риторические модели русского авангардизма 1910-1930-х гг. 10. 02...
Буржуазность как предмет русской словесности в конце ХХ века Евгений ермолин между ворчанием и...
Программа курса лекций Предмет и задачи курса "Русский язык"...
«проблематика индивидуальности» в трудах п. М. Бицилли >10. 01. 08. Теория литературы...
Жанровые искания в русской религиозной философии серебряного века (1890-1935 гг.) 10. 01. 08...
Концепция диалогизма М. М. Бахтина. Бахтин о романном жанре и о полифоническом романе Ф. М...
Программа дисциплины "Теория литературы"...
Готический ми ф как литературный феномен 10. 01. 08 Теория литературы. Текстология...



страницы:   1   2   3
скачать
На правах рукописи


ТУРЫШЕВА Ольга Наумовна


ПРАГМАТИКА ХУДОЖЕСТВЕННОЙ СЛОВЕСНОСТИ

КАК ПРЕДМЕТ ЛИТЕРАТУРНОГО САМОСОЗНАНИЯ


10.01.08 – Теория литературы. Текстология.


АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук


Екатеринбург – 2011


Работа выполнена в ФГОУ ВПО «Уральский федеральный университет

им. первого Президента России Б. Н. Ельцина»


Официальные оппоненты: доктор филологических наук, профессор

Загидуллина Марина Викторовна

(ФГБОУ ВПО «Челябинский государственный университет»)

доктор филологических наук, профессор

^ Петрова Наталия Александровна

(ФГБОУ ВПО «Пермский государственный педагогический университет»)


доктор филологических наук, профессор

^ Черняк Мария Александровна

(ФГБОУ ВПО «Российский государственный педагогический университет

им. А. И. Герцена»)


Ведущая организация: ФГБОУ ВПО «Российский государственный

гуманитарный университет» (г. Москва)

Защита состоится «­ ___ » декабря 2011 г. в ___ часов на заседании

диссертационного совета Д 212.283.01 при ФГБОУ ВПО «Уральский государственный педагогический университет» (620017, г. Екатеринбург, пр. Космонавтов, 26, ауд. 316).


С диссертацией можно ознакомиться в диссертационном зале информационно-интеллектуального центра научной библиотеки ФГБОУ ВПО «Уральский государственный педагогический университет».


Автореферат разослан «___ » _______ 2011 года.


Ученый секретарь

диссертационного совета Кубасов А.В.

^ Общая характеристика работы


Реферируемое диссертационное исследование посвящено изучению того, как в художественной литературе изображаются чтение и читатель. Изображение читателя трактуется в работе как специфическая форма литературного самосознания, в рамках которой предметом рефлексии является прагматика художественной словесности, а именно вопрос о воздействии художественного слова на сознание и поведение читателя.

Согласно сложившейся научной традиции, феномен литературного самосознания исследуется в качестве формы выражения авторской концепции творчества, нашедшей свое воплощение в тех или иных специфических формах архитектоники самого произведения. Данная установка в исследовании авторефлексивной тенденции в литературе берет свое начало в известных трудах таких представителей московско-тартуской школы, как Ю. И. Левин, Ю. М. Лотман, З. Г. Минц, Д. М. Сегал, И. П. Смирнов, Р. Д. Тименчик, В. Н. Топоров, Т. В. Цивьян. Последующие исследования позволяют говорить об исключительности данного подхода к явлению металитературности более чем обоснованно: в работах О. Ю. Анцыферовой, Д. П. Бака, С. Н. Бройтмана, М. Н. Липовецкого, В. М. Петрова, В. И. Тюпы, М. А. Хатямовой и других литературное самосознание рассматривается в качестве «рефлексии самоопределения» автора, «рефлексии поиска [им] своей актуальной позиции»1 в литературе, то есть как феномен деятельности авторского сознания в отношении создаваемого им текста.

Однако саморефлексивная тенденция в литературе проявляет себя не только в произведениях, фиксирующих авторскую рефлексию о феномене письма, но и в произведениях, фиксирующих авторскую рефлексию о феномене чтения или, по выражению В. Изера, «антропологического применения литературы»2. Это произведения о процессе восприятия художественного текста и о реализации персонажем своего читательского опыта в сюжете собственной истории. В такого рода произведениях повествование также осуществляется с метапозиции: ткань его также образует рефлексия о литературе, но актуализируется в данном случае функциональный ракурс существования литературы – ракурс, связанный с осмыслением особенностей функционирования литературного произведения в сознании и реальности литературного адресата. Носителем такого рода литературной рефлексии является не только автор, но и изображенный им читатель, а ее предметом – не самоопределение автора «как творца данного творения» (В. И. Тюпа, Д. П. Бак), как в случае литературной рефлексии о письме, а самоопределение читателя как творца собственной жизни. Данная форма литературного самосознания и составляет предмет реферируемого исследования.

Изучение взаимоотношений литературы с реципиентом образовало «едва ли не самую натоптанную из дорог современной гуманитарной мысли»3. Однако присутствие самой литературы на этой рефлективной магистрали – магистрали осмысления ее прагматики – до сего момента предметом пристального внимания не стало. При этом литература была не менее активна в интересе к прагматическому аспекту своего собственного существования, чем в интересе к феноменологии собственного производства: к проблеме взаимодействия с читателем словесность обращается уже на протяжении целого ряда веков, превратив данный вопрос в предмет метахудожественного исследования. Кроме того, традиция литературной рефлексии о чтении начала формироваться одновременно с традицией литературной рефлексии о письме. Сопряжение этих двух форм литературного самосознания с очевидностью наблюдается в романе Сервантеса «Дон Кихот», который содержит как рефлексию относительно собственного повествовательного оформления, так и рефлексию о природе восприятия и тех деятельных проявлениях читателя, в формировании которых оно участвует.

Материал исследования составляет «литература о чтении», а именно те литературные произведения, в которых повествование или действие организованы вокруг фигуры героя, чей читательский опыт непосредственно эксплицирован в тексте как значимый элемент его истории. В качестве обозначения единицы исследования в работе используется понятие «фактор чтения». Данный фактор образуют любые указания текста на читательскую деятельность героя. Это может быть как изображение самого события чтения, так и изображение самых разнообразных отношений героя с читаемым или прочитанным произведением, а также изображение самых разнообразных отношений героя с действительностью, складывающихся под влиянием его читательских впечатлений. Фактор чтения в истории литературного героя может выполнять как сюжетообразующую функцию, так и функцию характерологическую: ссылка героя на собственный опыт общения с художественной литературой либо моделирует в произведении сюжетное событие, либо проявляет в образе героя важные сущностные черты. Наличие данного фактора в истории литературного героя и составляет первостепенную характеристику той разновидности саморефлексивной литературы, на исследование которой нацелена работа. Так как охватить весь литературный материал, имеющий отношение к заявленной теме, не представляется возможным ввиду его необозримого богатства, исследование использует методику «зондажа… особенно чувствительных точек историко-литературного ландшафта»4 на предмет характера функционирования в литературе той или иной эпохи мотивов, связанных с читательской деятельностью героя.

Объект исследования составляют различные формы присутствия в тексте фактора чтения в исторических вариантах его презентации в литературе. Выявление его роли в авторском оформлении истории героя делает возможной реконструкцию рефлексии литературы о собственной ценности. Наиболее важными в этом плане аспектами считаются характер авторской тональности в изображении читателя, а также тип завершения сюжета о том, как им (изображенным читателем) свершается «применение литературы».

^ Актуальность исследования, во-первых, обусловлена остро осознаваемой в современной науке необходимостью изучения саморефлексии литературы в качестве «одного из способов сохранения ее идентичности»5. Настоятельная потребность такого рода особенно ощутима на фоне актуализации вопроса о ценности литературы, предпринятой в литературоведении второй половины ХХ века. Решение этого вопроса часто имеет негативный характер: в критике последних десятилетий настойчиво проводится мысль о том, что литература в современном обществе уже не представляет собой той ценностной парадигмы, какой она была раньше. Утрата литературой своего былого статуса при этом получила самое разное теоретическое обоснование. Так, в рамках теоретической мысли постмодерна те аспекты литературы, которые ранее определяли исключительность ее положения в культуре, были отвергнуты как конвенции, удовлетворяющие тем или иным идеологическим потребностям времени. Среди них объектом теоретического разоблачения стали иллюзия референтности художественного произведения, иллюзия исключительно положительного воздействия художественного слова на сознание читателя, иллюзия литературы как сферы безусловной этики. «Радикальная демистификация»6 литературы, предпринятая литературной теорией второй половины ХХ века, в свою очередь породила новый миф – миф об утрате литературой своей культурной ценности. Крайний вариант этой идеи, как известно, нашел свое выражение в концепции «смерти литературы», согласно которой словесность в условиях цифровой революции неизбежно подвергается вытеснению из культурного пространства современной цивилизации. В противоположность «негативной» критике литературы в западной мысли последних десятилетий ХХ века складывается идея о том, что и в ситуации кризиса литературоцентризма словесность является важнейшим фактором формирования культурной реальности. В рамках этой рефлексии, представленной современной философской эстетикой, социологией литературы, феноменологией и историей чтения, речь идет о принципиальной специфике аксиологического статуса литературы в контексте эпохи конца «великих повествований» (Ж.-Ф. Лиотар). Изучение той формы саморефлексии литературы, предметом которой является ее собственная прагматика, позволяет реконструировать «внутрилитературную» (в отличие от внелитературной – критической, социологической, философской) концепцию литературной ценности, то есть то представление о функционировании литературы, которое складывается в ней самой.

Во-вторых, актуальность исследования обозначенной формы литературной саморефлексии состоит в том, что оно соотносится с особой методологической активностью современного литературоведения, а именно его нацеленностью на поиск такой критической методологии, в рамках которой возможно осуществить исследование культурного статуса литературы. Получивший свою теоретическую декларацию в работах В. Изера о необходимости антропологической реформы литературной науки (в конце 80-х годов ХХ века), поиск методологии такого рода в критике прошедшего столетия нашел свое множественное воплощение в трудах по феноменологии, истории и социологии чтения, а также в разнодисциплинарных исследованиях литературного опосредования человеческого поведения и сознания (семиотика поведения, культурная психология, феноменология поступка и др.). Исследование рефлексии самой литературы относительно своей функциональной ценности непосредственно вписывается в контекст современной науки, ориентированной на изучение «антропологического применения» художественных текстов.

В-третьих, актуальность реферируемого исследования обусловлена фактической неизученностью той формы саморефлексии литературы, предметом которой является функциональный аспект ее существования. Притом что сама проблема художественного изображения читателя получила свою постановочную актуализацию (в работах отечественных исследователей Н. Д. Кочетковой, А. А. Карпова, Е. Е. Приказчиковой, И. Л. Савкиной, американского критика Г. Левина, немецких исследователей литературного мотива «gelebte Literatur in der Literatur»7, авторов коллективного труда с одноименным названием), в качестве металитературного феномена оно (изображение читателя) осознано не было.

Целью работы является построение теории такой разновидности литературного самосознания, предмет которой образует прагматика художественного слова, и выработка модели ее описания.

Целью диссертации обусловлены ее задачи:

  • анализ запечатленных в литературе взаимоотношений литературных персонажей с миром художественной словесности;

  • обоснование культурно-исторической специфики литературной рефлексии о чтении в литературном процессе разных эпох, ее содержания и ее соотношения с эстетико-теоретической рефлексией времени;

  • выявление специфики художественной репрезентации данного аспекта литературного самосознания.

Методология исследования синтетична. С одной стороны, она опирается на аналитику, сложившуюся в рамках ряда разнодисциплинарных подходов в исследовании художественной рецепции как прагматического ракурса существования литературы. Это феноменология чтения, «литературного переживания» (А. Зорин) и «литературного поведения» (Ю. М. Лотман). С другой стороны, методологическую основу исследования образуют собственно филологические методы, непосредственно нацеленные на аналитику художественного текста. Это культурно-исторический, историко-функциональный, поэтологический, интертекстуальный типы анализов, а также совокупность герменевтических методов и методов литературоведческой компаративистики.

^ Теоретическую базу работы составили исследования

  • по феноменологии чтения (Р. Барт, Х. Блум, Г.-Г. Гадамер, В. Изер, Р. Ингарден, П. Рикер, С. Фиш, У. Эко, Х.-Р. Яусс и др.);

  • по феноменологии, социологии, психологии и семиотике литературно-обусловленного поведения (Р. Барт, М. М. Бахтин, В. Живов, А. Зорин, М. Коул, Ю. Левада, Ю. М. Лотман, И. Паперно, П. Рикер, М. Фуко, Г. Хазагеров, У. Эко и др.);

  • по истории и социологии рецепции (Г.-Р. Яусс, Р. Шартье и др.);

  • по теории и истории литературной саморефлексии (О. Ю. Анцыферова, Д. П. Бак, С. Н. Бройтман, Ю. И. Левин, М. Н. Липовецкий, Ю. М. Лотман, З. Г. Минц, В. М. Петров, Д. М. Сегал, И. П. Смирнов, Р. Д. Тименчик, В. Н. Топоров, В. И. Тюпа, М. А. Хатямова, Т. В. Цивьян);

  • по рецептивной эстетике (В. Изер, Х.-Р. Яусс);

  • по исторической поэтике сюжета (С. Н. Бройтман, А. Н. Веселовский, И. В. Силантьев, Н. Д. Тамарченко, В. И. Тюпа, Н. Фрай).

В выявлении специфики исторических форм литературной саморефлексии исследуемого типа диссертация опирается на концепцию ментальных парадигм художественности В. И. Тюпы. Согласно данной концепции история литературы рассматривается как вписанная в «историю жизни человеческого сознания», развивающуюся в последовательной смене трех ментальных стадий (нормативно-ролевой, дивергентной и конвергентной), каждой из которых соответствует определенный тип художественной культуры: «традиционализм» (С. С. Аверинцев), «креативизм» (В. И. Тюпа), «рецептивизм» (В. И. Тюпа). Опора на концепцию ментальных парадигм художественности в изучении избранного металитературного аспекта обусловлена тем, что отличительной чертой объектной организации литературы о чтении является изображение сознания и поведения читателя, что требует учета ментальной специфики субъекта той эпохи, к которой принадлежит рассматриваемое произведение. В рамках теории художественных парадигм рецепция и осмысляется как феномен, обусловленный характером той «коммуникативной стратегии», которая специфически отличает художественную культуру каждого типа ментальности. Опора на данную концепцию позволяет выявить такие регистры в изображении читателя, которые либо свидетельствуют о соответствии его образа требованиям коммуникативной стратегии, господствующей в ментальности соответствующего типа, либо вступают с ней в противоречие. В первом случае читатель изображается как носитель ментально детерминированного отношения к литературе, в соответствии с которым он всецело откликается на господствующую в культурно-историческом контексте концепцию книги и чтения. Во втором случае изображенный читатель сознательно дистанцируется от нее – в той или иной форме отказа от предполагаемой коммуникативной стратегией рецептивной позиции. В рамках такой аналитики, учитывающей ментально-исторический аспект взаимоотношений изображенного читателя с миром литературы, и делаются обобщения относительно специфики авторской рефлексии о функционировании художественного слова в культурно-историческом пространстве.

^ Теоретическая значимость исследования заключается в том, что оно расширяет научное представление о феномене литературной саморефлексии, включая в его сферу такую форму самосознания словесности, которая сосредоточена на собственной прагматике. Теоретически значимой является обнаруженная корреляция между характером художественного изображения читателя и характером взаимоотношений литературной практики с эстетико-теоретической мыслью времени. Значимостью для дальнейшей разработки теоретических основ исторической поэтики обладает обоснование специфики художественного воплощения исследуемой формы литературной саморефлексии. Диссертация также содержит теоретическое обоснование необходимости исследования обозначенного феномена в сопоставительно-эволюционном ключе и с учетом историко-ментальных характеристик. В работе предложена единая модель описания исследуемого металитературного явления, последовательно воплощаемая в отношении его разных исторических модификаций. Теоретической значимостью обладает и разработка базовых для описания феномена терминов «литература о чтении», «фактор чтения», «сюжет чтения», «актантная цитация».

^ Научная новизна диссертации состоит в том, что она представляет собой первый опыт обоснования такого металитературного феномена, как феномен рефлексии литературы о собственной прагматике. В диссертации также предпринят первый опыт системного анализа данного явления, выполненного на материале русской и зарубежной литературы от античности до современности. В диссертации впервые прослеживается связь между художественным изображением читателя и тем, как осуществляется взаимодействие художественной литературы с литературной теорией времени. Оригинальный аспект исследования составляет его методологическое обоснование, согласно которому явление саморефлексии литературы относительно собственной «применимости» изучается с опорой на концепцию ментальных парадигм художественности. В работе предпринята систематика теоретических подходов, сложившихся в исследовании художественного восприятия, в рамках которой была выработана оригинальная методологическая логика, подчиненная переводу междисциплинарного гуманитарного знания на язык литературоведческой науки.

^ Практическая ценность работы заключается в том, что ее результаты могут быть использованы в процессе дальнейшего изучения явления литературной саморефлексии, в том числе направленной на функциональный ракурс существования литературы. Кроме того, основные положения работы могут быть использованы в практике преподавания целого ряда дисциплин, связанных с вопросами теории литературы, теории, методологии и истории литературоведения, современной проблематики литературоведения, истории русской и зарубежной литератур.

^ Апробация результатов исследования. Диссертация обсуждалась на кафедре зарубежной литературы Уральского федерального университета (г. Екатеринбург). Ее основные положения и результаты были представлены в виде научных докладов, прочитанных на конференциях разных уровней в Екатеринбурге, Москве, Тюмени, Перми, Челябинске, Н. Новгороде. Среди них международные научные конференции «Дергачевские чтения: Русская литература: национальное развитие и региональные особенности» (Екатеринбург 2002, 2004, 2006, 2008, 2011), «Литература и общество: Взгляд из XXI века» (Тюмень, 2002), «Всемирная литература в контексте культуры: XV Пуришевские чтения» (Москва, 2003), «Анализ литературного произведения в системе филологического образования» (Екатеринбург, 2004), «Зарубежная литература: историко-культурный и типологический аспекты» (Тюмень, 2004), «Грехневские чтения» (Н. Новгород, 2004), «Синтез в русской и мировой художественной культуре» (Москва, 2006), «Франция – Россия: Проблемы культурных диффузий» (Екатеринбург, 2006), «Художественная антропология: теоретические и историко-литературные аспекты» (Москва, 2009), «Пограничные процессы в литературе и культуре» (Пермь, 2009), «Иностранные языки и литературы в контексте культуры» (Пермь, 2010), «Феномен творческой неудачи» (Екатеринбург, 2010), «Литература в контексте современности» (Челябинск, 2011); всероссийские научные конференции «Классика и современность: проблемы изучения и обучения» (Екатеринбург, 2009), «Литература сегодня: знаковые фигуры, жанры, символические образы» (Екатеринбург, 2011); региональная научная конференция «Литература. Музыка. Театр» (Екатеринбург, 2009).

Основные положения диссертации изложены в монографиях «Книга – чтение – читатель как предмет литературы» (Екатеринбург, 2011) и «Читатель как литературный герой» (Saarbrücken, 2011), учебном пособии «Теория и методология зарубежного литературоведения» (М., 2011) и в 33 статьях, 10 из которых опубликованы в ведущих рецензируемых журналах, рекомендованных ВАК РФ.

^ Структура диссертации соответствует поставленной цели и задачам исследования. Диссертация состоит из введения, четырех глав, заключения и библиографического списка. Содержание первой главы составляет освещение теоретико-методологических оснований исследования. Последующие три главы посвящены анализу характера прагматического аспекта литературной авторефлексии в словесности разных исторических эпох: традиционализма, креативизма и рецептивизма. Данные главы в свою очередь имеют универсальную структуру. Каждая глава открывается разделом, посвященным а) специфике того типа ментальности, художественной формой выражения которого является литература исследуемой парадигмы; б) специфике связанной с ней концепции чтения (комплексу представлений о культурном статусе литературы); в) специфике той рецептивной программы, которая отличает литературу рассматриваемой парадигмы художественности (концепции адресата).

Внутреннее наполнение каждой главы образуют параграфы, посвященные тем типам читательского поведения, которые нашли свое изображение в литературе данного периода. Завершается каждая глава параграфом, содержащим выводы в отношении обнаруженных закономерностей художественного изображения читателя. В соответствии с поставленными задачами выводы каждый раз касаются 1) содержательной специфики исследуемого типа литературной авторефлексии, 2) характера ее соотношения с собственно эстетической рефлексией времени, 3) характера ее художественного воплощения.

^ На защиту выносятся следующие положения:

  1. Феномен художественного самосознания, предметом которого является вопрос «антропологического применения» литературы, представляет собой очевидную литературную данность. Феноменология чтения, наряду с феноменологией художественного творчества, составляет особый и самостоятельный предмет литературной рефлексии.

  2. Реконструкция авторефлексии литературы относительно характера собственного функционирования возможна на путях исследования специфики художественного изображения читателя, события чтения и его результатов. В первую очередь, данная форма литературного самосознания находит свое выражение в особом типе сюжетной организации, именуемом в работе «сюжетом чтения». Его главную характеристику составляет связь сюжетогенного события с читательской деятельностью героя. Характер завершения сюжета о герое-читателе, а также авторская тональность его изображения являются главными факторами определения содержания авторской мысли о функционировании художественного произведения в культурном пространстве.

  3. Сюжет чтения представляет собой частную реализацию универсального сюжетного инварианта, который именуется в литературоведении как циклическая сюжетообразующая модель и в качестве основы которой наука рассматривает символическое путешествие героя в царство смерти и возвращение его в мир живых. Глубинная символика такого сюжета сопряжена с идей преображения читателя, меняющего в опыте общения с литературой свой жизненный контекст. При всех своих историко-литературных модификациях данную символику сюжет чтения сохраняет.

  4. Характер художественного изображения читателя связан со спецификой концепции чтения (рецептивной концепции) и концепции адресата (рецептивной программы), характерных для той художественной парадигмы (традиционализм, креативизм или рецептивизм), в рамках которой и было создано рассматриваемое произведение. Рецептивная концепция и рецептивная программа той или иной литературной парадигмы в свою очередь формируются соответственно коммуникативной стратегии того типа ментальности, художественной формой выражения которого данная парадигма является. Этим фактом обусловлено проблемно-тематическое содержание литературы о чтении. Так, в литературе традиционализма центральную проблематику литературы о чтении составляет проблема правильного выбора книги (соответственно авторитарной стратегии нормативизма), в литературе креативизма – проблема адекватности той самореализации, которую читатель осуществляет в опоре на книжный опыт (соответственно стратегии разногласного общения, отличающей дивергентную культуру), в литературе рецептивизма – проблема взаимодействия читателя с миром других людей (соответственно коммуникативной стратегии культуры рецептивизма – стратегии диалогического согласия).

  5. ^ В словесности ранних стадий развития традиционализма и креативизма данная проблематика находит свое решение в таком изображении читателя, которое соответствует требованиям коммуникативной стратегии данных культур: если читатель в своих взаимоотношениях с книгой воспроизводит рецептивный императив литературы, его образ получает сочувственное воплощение. Противоположный случай вызывает противоположное оформление. В словесности стадий, завершающих развитие этих парадигм, читательская проблематика находит свое решение в таком изображении читателя, которое свидетельствует о сопротивлении литературы позиции, отводимой адресату в рамках данной коммуникативной стратегии: либо героя перестает удовлетворять подразумеваемая рецептивная роль, либо автор изображает его несостоятельным в этой роли. В словесности рецептивизма такой закономерности не просматривается, так как и литература модернизма, и литература постмодернизма изображают читателя в соответствии с идеей диалогического согласия как единственной стратегии самоосуществления, которая сомнению не подвергается.

  6. Литературная авторефлексия, предметом которой является прагматический аспект существования словесности, представляет собой форму отклика литературы на эстетико-теоретическую мысль времени, на почве которой и складывается характерная для литературы данного типа художественности рецептивная концепция. Изображая в читателе носителя той культурной мифологии о книге и чтении, которая отличает эпоху, литература выражает свое отношение к ней – в том или ином типе завершения сюжета о читателе и в той или иной модальности изображения его. Трагическая форма завершения сюжета, в рамках которой читатель, выстраивающий свою практику в опыте опоры на литературу, терпит поражение, и комическая тональность повествования о нем, как правило, являются формой выражения полемики словесности с господствующей идеологией чтения и книги. Наоборот, изображение читателя как осуществившего свое намерение в опоре на литературу, является формой «согласия» литературы с критической теорией времени. Третий вариант особенно отличает специфику изображения читателя в литературе постмодернизма: изображая читателя осуществившим в формах литературного поведения свой «жизненный проект», новейшая литература так формирует «сопротивление теории» постмодерна (П. де Ман), демистифицировавшей ценностный статус литературы в культуре современности.


^ ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении обосновываются актуальность, теоретическая значимость, новизна и практическая ценность диссертационной работы, определяются предмет, объект и материал, а также основная цель и задачи исследования, характеризуется структура текста диссертации, формулируются положения, выносимые на защиту.

Первая глава «Чтение как предмет гуманитарного знания и аналитика его художественного изображения: к теоретическим и методологическим основаниям исследования» посвящена выработке единой теоретико-методологической логики исследования заявленного феномена и терминологического обеспечения его описания. Глава состоит из четырех параграфов. Первые три параграфа нацелены на систематизацию подходов, существующих в современной гуманитаристике в отношении исследования той совокупности явлений, которая связана с рецепцией литературного произведения. В четвертом параграфе определяются теоретико-методологические принципы описания рецепции, изображенной в художественном тексте.

В первом параграфе «Чтение в ракурсе феноменологического осмысления» речь идет о феноменологическом направлении в исследовании художественного восприятия, рассматривающем читателя в качестве смыслополагающего субъекта и непосредственного участника «свершения произведения» (Г.-Г. Гадамер).

В рамках данной совокупности исследований смыслообразующая деятельность читателя осмысляется в двух аспектах: во-первых, как деятельность, направленная на образование семантики текста, а во-вторых, как деятельность, направленная на образование семантики экзистенциального плана. Если в рамках первого аспекта в качестве объекта смыслообразования рассматривается текст, то в рамках второго аспекта – собственная ситуация читателя, ее смысловое содержание. В акте восприятия эти составляющие (понимание текста и понимание себя) – в силу интенциональности читательского сознания – теснейшим образом взаимосвязаны. Однако рецептивистика дифференцирует их в качестве различных предметов теоретической рефлексии.

^ Деятельность читателя по семантизации текста основные рецептивные теории ХХ века характеризуют в совокупности следующих моделей: а) диалог сознания читателя с текстом (структурная феноменология Ингардена, рецептивная эстетика Г.-Р. Яусса и В. Изера, теория коммуникативного сотрудничества У. Эко); б) подчинение читателя тексту (теория слабого читателя Х. Блума, теория эмпатического чтения Р. Барта, теория «агрессии великого искусства» К. Палья и др.); в) подчинение текста смыслообразующей деятельности читателя (теория аффективного чтения С. Фиша, теория сильного читателя Х. Блума). Два последних варианта исключают диалогическую природу чтения: читатель в них рассматривается либо как объект текстовой суггестии, либо как единовластный субъект семантизации текста.

Описывая деятельность читателя как направленную на самопонимание, современная рецептивистика рассматривает чтение уже не как реакцию реципиента на исходящее от текста требование его смысловой расшифровки, а как реакцию читателя на исходящее от текста «требование моральной рефлексии»8. Обращаясь к этому аспекту, практически все рецептивные теории акцентируют миметическую составляющую процесса чтения: в качестве универсального механизма осуществления «моральной рефлексии», востребованной текстом, выдвигается подражание – «единственная, навсегда данная форма комментария, на которую способен читатель»9. Подражание литературному образу, принимаемому за образец, в свою очередь, универсально трактуется как важнейший механизм формирования читательской субъективности (Г.-Г. Гадамер, В. Изер, П. Рикер, Р. Барт, Х. Блум и др.). При этом подчеркивается, что читательское подражание может как обеспечивать «самоузнавание» (Г.-Г. Гадамер), встречу читателя с самим собой, так и обернуться «самозабвением» (Г.-Г. Гадамер), потерей самотождественности и формированием иллюзорной индивидуальности (Р. Барт об отчуждающем характере эмпатического чтения; феминистская критика о чтении как факторе ложной идентификации женщины и др.).

Чтение в аспекте использования читателем его результатов также составляет фокус целого ряда исследований, обзор которых предпринят во втором параграфе «Литературно-ориентированное поведение как предмет научной рефлексии». Их непосредственным предметом является феномен поведения, заимствующего модели и тактики в литературе. Данный феномен получил разноаспектное описание в исследованиях

– семиотического плана (теория литературного поведения Ю. М. Лотмана, исследования феномена самоубийства как культурного института И. Паперно, концепция текстуальности жизни С. Гринблатта и др.);

– психологического плана (теория литературного переживания как источника литературного поведения А. Зорина, выстроенная с опорой на концепцию культурной детерминированности эмоциональной жизни человека, сложившуюся в рамках символической антропологии К. Гирца; американская когнитивная психология и др.);

– социологического плана (концепция игрового характера социального действия Ю. Левады, рассматривающая чтение как деятельность по поиску «предписывающего текста»);

– феноменологического плана (феноменология поступка М. М. Бахтина, теория символической опосредованности социального действия П. Рикера, теория персоносферы Г. Хазагерова, осмысление чтения как средства культурного программирования в постмодернистской философии и др.)

При очевидном корреспондировании прокомментированных в данном параграфе теорий цитатного поведения, проблема его мотивации решается по-разному. Подражательный поступок связывается с потребностью моделирования человеком собственной идентичности, внешнего впечатления о себе, фабулизма собственной жизни или с потребностью «приручения» (Ю. Левада) событийного потока действительности. В рамках постмодернистской мысли цитатное поведение часто рассматривается как лишенное личностной мотивации и культурно принудительное.

Предпринятый обзор позволяет утверждать, что феномен литературного поведения опирается на целую систему взаимоотношений. Во-первых, это взаимоотношения носителя цитатного поступка с Другим как моделью, то есть с литературным героем того текста, образ которого выбирается в качестве материала для конструирования поведения. Во-вторых, это взаимоотношения с Другим как воплощением или представителем культуры, то есть с тем, кому заимствованный жест делегируется в качестве предмета созерцания и оценки. В-третьих, это взаимоотношения с Другим как партнером по жизненному сюжету, то есть с тем, кто является для носителя литературного поведения субъектом коммуникации, кто вовлекается им в пространство практикуемой цитаты. В-четвертых, это взаимоотношения носителя цитаты с самим собой, с тем Другим, с которым субъект отождествляет самого себя. В литературе о чтении особенную актуализацию получает тот или иной тип взаимоотношений читателя с Другим – в зависимости от того, к словесности какой художественной парадигмы принадлежит рассматриваемое произведение о читателе.

Третий параграф «Художественная рецепция в аспекте исторического описания» содержит обзор исследований, в рамках которых был предпринят историко-эволюционный анализ художественного восприятия. Среди них:

– реконструкция эволюции форм эстетического воздействия Г.-Р. Яусса, выделившего пять исторических типов самоопределения реципиента по отношению к художественному действию;

– реконструкция специфики «рецептивной программы», отличающей каждый ментально-исторический тип художественности, в концепции В. И. Тюпы;

– реконструкция эволюции стадиальных представлений о функциях литературы В. Изера (литература как подражание природе в эстетике традиционализма, «апокалипсис природы» – в эстетике романтизма, зеркало жизни – в эстетике реализма, подмена жизни – в эстетике модернизма, форма интерпретации жизни – в эстетике постмодернизма);

– теория обусловленности рецептивной деятельности тем «порядком чтения», который в рамках каждой эпохи складывается на почве специфических для нее представлений о значении книги и сложившейся модели взаимодействия читателя с ней, предпринятая в рамках такой науки, как история чтения (А. Мангуэль, Р. Шартье и др.).

Выводы указанных исследователей об историческом характере рецепции (Г.-Р. Яусс), историческом характере читательской адресованности литературы (В. И. Тюпа), историческом характере читательских представлений о ценности литературы (В. Изер), эволюции взаимоотношений читателя с книгой (Р. Шартье) получают свою актуализацию в главах, посвященных анализу литературной рефлексии о чтении в словесности соответствующих исторических периодов.

Так как объектом исследования является чтение, изображенное в художественной литературе, четвертый параграф «Чтение в составе изображенного события и его аналитика» посвящен выработке инструментария, посредством которого исследуемый феномен может быть описан согласно его принадлежности «внутреннему миру художественного произведения» (Д. С. Лихачев). В этом плане теоретико-методологическую базу исследования составили:

– совокупность методов интерпретации изображенного в тексте поступка, оформившихся в психологической герменевтике ХХ века, среди которых особенно оговаривается необходимость опоры на труды Л. Я. Гинзбург, в которых поведение героев литературных произведений интерпретируется посредством дешифровки переживаний, образующих содержание их внутренней жизни;

– труды по поэтике сюжета (в том числе исторической), опора на которые позволяет выработать определение того особого типа сюжета, который и придает литературе о читателе парадигматическое единство.

В рамках сюжета данного типа, именуемого в работе «сюжет чтения», действие обязательно выстраивается вокруг ситуации взаимодействия читателя с книгой, включая в себя не только изображение самого события чтения, но и изображение его последствий – тех реакций героя, которые складываются под влиянием его читательского опыта и которые формируют содержательную суть сюжетообразующего события. Поэтому главную характеристику сюжета чтения составляет обозначение причинно-следственной зависимости истории героя от характера и содержания его читательской деятельности.

В плане происхождения данный тип сюжета представляет собой частную реализацию универсального сюжетного инварианта, который получил название циклической сюжетообразующей модели. В литературоведении данная сюжетная матрица возводится к обряду инициации, ядром которого является символическое путешествие инициируемого в царство смерти и возвращение его в мир живых.

Структура данного сюжетного инварианта трактуется как трех- или четырехчастная. В рамках трехчастной интерпретации он складывается из мотивов потери (ухода), поиска и обретения10. В рамках четырехчастной трактовки матричная схема дополняется мотивом обретения героем нового партнерства, следующим после его ухода. При этом мотив поиска (прохождения героя через смерть) отождествляется с изображением испытательной фазы в истории героя, а мотив обретения – с изображением преображения, содержание которого составляет «перемена статуса» героя11.

Говоря о сюжете чтения как частной модификации универсального циклического археосюжета, мы выделяем пять элементов, образующих его структуру:

  1. фаза кризиса, неудовлетворенности, разочарования героя,

  2. фаза поиска (выбора) книги и /или ситуация непосредственного обращения к ней,

  3. фаза «использования» героем книжного знания (цитация литературного жеста, заимствование имени или образа литературного персонажа, подражание автору, принятие книжной этики или, наоборот, отказ от следования ей),

  4. фаза переживания героем коллизии, возникшей в результате претворения им в жизнь книжного знания,

  5. фаза преображения, которое становится итогом «книжной» деятельности героя и которое может иметь как позитивный, так и негативный характер – согласно «комическому» или «трагическому» типу завершения археосюжета12.

Выявление соотношения комического и трагического типов завершения сюжета чтения в исторической перспективе развития литературы о читателе составляет отдельный ракурс исследования, на почве которого оказываются возможны обоснованные заключения о том, как в самой литературе решается вопрос относительно ее функциональной ценности.

Выделенная сюжетная схема «работает» в художественной словесности фактически четыре века, по-разному определяя вектор рефлексии литературы о специфике ее собственного функционирования. Проведенный анализ позволяет настаивать на том, что при всех своих исторических модификациях данный сюжет сохраняет в истории читателя отчетливую «прорисовку» готовых элементов, таким образом сохраняя «циклическую» идею о литературе – идею о преобразующем характере ее воздействия на читателя.

Для терминологического определения одной из распространенных в литературе форм взаимоотношений читателя с книгой привлекается актантная теория, сложившаяся в рамках французской нарратологии. С опорой на термин «актант», экстраполированный из лингвистики в область структурного литературоведения А.-Ж. Греймасом, вводится понятие «актантная цитация», под которым подразумевается такая форма опоры изображенного читателя на литературу, как непосредственное подражание литературному герою. Использование данного термина позволяет подчеркнуть типовой, универсальный характер мотива подражания в структуре сюжета о читателе. Кроме того, использование данного термина в рамках анализа произведений о чтении позволяет особенно акцентировать ту философскую проблематику, которая отличает литературу XIX–XX веков. Ее образует вопрос о мере свободы в поведении цитирующего героя. Этот аспект (наличие семантики, связанной с диалектикой свободы и зависимости) обусловил активное употребление понятия «актант» в современной гуманитаристике. Так, британский теоретик Дж. Каллер привлекает его для обозначения человека как субъекта культуры вообще. С его точки зрения, данный термин подчеркивает ключевую коллизию современности: вопрос о степени самостоятельности субъекта в выборе самого себя в условиях культурной детерминации. («Субъект есть актант, свободная индивидуальность, совершающая определенные действия, подобно «субъекту» в предложении. Но субъект одновременно подчинен, обусловлен… Быть субъектом означает быть зависимым»)13.

Вторая глава «Изображение читателя в литературе традиционализма» предлагает анализ специфики саморефлексии литературы относительно собственной функциональности в обращении к материалу европейской литературы от Средневековья до Просвещения. Несмотря на то, что презентация феномена литературного поведения состоялась в позднеантичной историографии (у Плутарха – в описании самоубийства Катона Утического, совершенного под влиянием чтения платоновского диалога «Федон»), в художественную литературу проблематика чтения входит в Средние века – эпоху, когда складывается сам тип европейской субъективности, в качестве главного фактора формирования которой и принято рассматривать чтение14.

В параграфе первом «Чтение в рамках нормативного типа ментальности» анализ художественного решения заявленной проблемы предваряется обращением к тому необходимому комплексу идей и концепций, который был выработан наукой в отношении культуры и литературы данного периода. Его образует освещение следующих проблем:

а) специфика нормативной ментальности (в разделе 1.1. с одноименным названием),

б) связанный с ней комплекс представлений о чтении и читающем человеке (в разделе 1.2. «Нормативная концепция чтения»),

в) концепция адресата, отличающая словесность данной художественной парадигмы (в разделе 1.3. «Специфика рецептивной программы в литературе нормативизма»).

В разделе 1.1. «Специфика нормативной ментальности» с опорой на исследования Л. М. Баткина, С. Н. Бройтмана, С. Гринблатта, В. И. Тюпы отмечается, что носителем нормативного типа сознания является индивид, идентифицирующий себя с определенной ролью в иерархически упорядоченном миропорядке. Мотивация его поведения имеет ролевой характер: она задается «ценностным вектором долженствования» (В. И. Тюпа) – заботой об исполнении долга перед лицом «верховного центра». Европейская культура Средних веков представляет собой одну из самых выразительных манифестаций ролевого менталитета. Ее важнейшие императивы – «культ дисциплины» (С. Гринблатт), запрет на самоформирование субъектом собственного «я», авторитет универсального идеала.

В европейской культуре Средних веков такого рода «духовная тотальность» (Л. Баткин) достигалась посредством культивирования принципа Imitatio Christi. Подражание Христу в Средние века рассматривалось в качестве единственной культурно-освященной мотивировки человеческого поступка. Абсолютность данного принципа начинает ослабевать только в период кризиса данного типа ментальности – в рамках Просвещения, когда под сомнение ставятся «важнейшие принципы христианской картины мира: присутствие отеческого авторитета, священность и однозначность ценностей»15.

В разделе 1.2. «Нормативная концепция чтения» отмечается, что в рамках эстетической концепции нормативизма с чтением универсально связывается формирование «правильной», отвечающей требованиям культуры ролевой позиции, о чем свидетельствуют исследования историко-функционального, семиотического и историко-рецептивного плана (Ж. Старобинский, Ю. М. Лотман, Е. Е. Приказчикова, С. Гринблатт и др.), а также обращение к собственно эстетической мысли эпохи (Р. Бери, Ф. Петрарка, М. Монтень, Ф. Шиллер).

^ В культуре европейского Средневековья такой концепции чтения отвечает культ сакрального текста и высокая метафорика книги, чтения и библиотеки. С другой стороны, средневековая сакрализация книги распространялась только на ту литературу, которая была проводником нормативной этики, то есть рассматривалась в качестве источника поведения, соответствующего «категорическому императиву» Средневековья о подражании Христу. Это была почти исключительно литература религиозного плана и в первую очередь Священное Писание, чтение и изучение которого лежало в основе духовности средневекового человека. Сакрализация «легитимной» литературы сопровождалась демонизацией светской литературы, которая, с точки зрения средневековых теологов, побуждала читателя к ложному самоотождествлению, предлагая в восхищении литературными героями «имитацию божественного культа» (Ж. Старобинский).

Процесс реабилитации права личного выбора читателем текста, содержание которого могло бы составить индивидуальный материал для подражания, начинается в рамках ренессансного гуманизма, этика которого противопоставляет средневековому культу смирения культ virtu – доблести, понимаемой как идеал «искусственного» (С. Гринблатт) самоформирования. Чтение, в том числе и светское, рассматривается гуманистами как исключительно важная стратегия осуществления человеком собственного «я», причем стратегия сугубо личностная.

В таком ключе чтение осмысляется у Ф. Петрарки, который впервые предпринимает сознательное нарушение нормативных требований в отношении модели подражания. Введя в литературу принцип подражания древним, Петрарка превращает его и в принцип метаповедения. В то же время моделирование собственного образа по античному образцу оказывается в случае Петрарки источником внутреннего конфликта «между Цицероном и Христом» (М. Гершензон). Реабилитация чтения в качестве стратегии самоформирования у Петрарки еще неотрывна от переживания ее греховного несоответствия «абсолютной истине».

Более радикальное преобразование установок «тотального мировоззрения» Средневековья в отношении к чтению принадлежит М. Монтеню. В тех фрагментах «Опытов», которые посвящены чтению, последнее осмысляется как единственное средство построения сугубо индивидуальной науки – «науки самопознания». При этом и возможный вред от чтения Монтень трактует специфически – как путь, удаляющий человека от самого себя.

XVII век, размышляя о чтении, традиционно связывает его пользу с освоением нормативных ценностей, а вред – с возможным отступлением от них при выборе недолжного предмета чтения.

Просвещение рассматривает чтение как важнейший фактор нравственного воспитания человека в качестве «разумного существа», способного к «общительному единению» с другими (Ф. Шиллер). На почве этой идеи оформляется «библиофилический миф» Просвещения – «миф об исключительном… влиянии книги на нравственно-эстетическое самосознание человека»16. Акцентуация воспитательной функции книги формирует и просветительское отношение к литературе как универсальному источнику поведенческих моделей. Именно на XVIII век приходится реабилитация самоотождествления читателя с романными персонажами, практика которого была предметом осуждения в рамках предшествующих периодов. В то же время просветительский библиофилизм сопровождает и тенденция разоблачения того пагубного воздействия, которое чтение может оказать на сознание и поведение читателя.

Итак, в рамках вышеперечисленных эпох чтение рассматривается как стратегия формирования ролевой позиции, соответствующей этическим требованиям нормативизма. Иная тенденция – тенденция утверждения ценности индивидуального чтения как стратегии личностного самоосуществления – возникает в эпоху нормативизма в рамках периодов, которые принято считать периодами кризиса нормативного менталитета (Возрождение, Просвещение).





оставить комментарий
страница1/3
ТУРЫШЕВА Ольга Наумовна
Дата17.08.2012
Размер0,85 Mb.
ТипАвтореферат, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх