Сборник статей по Материалам Всероссийской научной конференции icon

Сборник статей по Материалам Всероссийской научной конференции


1 чел. помогло.
Смотрите также:
Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. 12-14 ноября 2009 г...
Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. 14-15 ноября 2008 г...
Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции с международным участием...
Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. 23-24 апреля 2003 г...
Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. 23-24 апреля 2003 г...
Ценностные и социокультурные основы воспитания духовности и субъектности личности...
Сборник научных трудов по материалам...
Проект положение о Всероссийской научной конференции «Проблемы и стратегии развития дошкольного...
Сборник статей студентов и аспирантов по материалам научной конференции Всероссийского форума...
С. А. Кучина // Инновационные компетенции и креативность в исследовании и преподавании языков и...
Сборник статей к 70-летию со дня рождения Г. Л. Соболева...
Если планируете выступать...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   17
вернуться в начало
скачать
Раздел 2.

Математика и естествознание как объект рефлексии

учёных и эпистемологов


Н.Г. Баранец, А.Б. Верёвкин


С.Я. Румовский о проблемах реконструкции

истории оптики


В этой небольшой статье мы ставим две задачи. Во-первых, определить причины формирования у учёных интереса к историко-научным исследованиям и специфику этих причин. Во-вторых, ознакомить с новым, недавно обнаруженным материалом по истории оптики. В фундаментальной библиотеке Казанского университета мы нашли публикации членов Санкт-Петербургской академии наук, среди которых наше внимание привлекла «Речь о началах и приращениях оптики, до нынешних времен, при высочайшем присутствии её императорского величества Екатерины Второй императрицы и самодержицы Всероссийской и прочая, прочая говоренная в публичном собрании Императорской Академии Наук, июль 2 дня 1763 года астрономом и профессором экстраординарным Степаном Румовским. Печатана в Санкт-Петербурге при Императорской Академии Наук». Научное творчество С.Я. Румовского исследовано мало, поэтому является важным введение в научный оборот этой его работы. Текст интересен критической позицией Румовского по отношению к сложившейся с истории оптики.


^ Введение в проблему историко-научной рефлексии


Мы полагаем, что по направленности исследований и используемым методам условно можно выделить эмпирическую, теоретическую и синтетическую историю науки. Эмпирическая история науки заключается в описании отдельных «фактов», событий и открытий, классифицируемых и систематизируемых на первичном уровне. Эта история появилась одновременно с самой наукой. И она сохранится пока учёные будут творить, в какой-то момент личной истории вставая перед проблемой оценки своего вклада в науку и осмысления сделанного прежде, вспоминая о своих учителях и коллегах. Теоретическая история науки или рациональные реконструкции – это построение моделей, предписывающих значение эмпирическому материалу. История науки такого рода − результат творчества эпистемологов ХХ века, работавших с историческим материалом. Синтетическая история науки использует адаптированные модели реконструкции истории науки, задающие фокус исследования, но не навязывающие получаемые результаты. Тенденцию к появлению таких исследований отмечают В.Н. Порус, Л.А. Маркова, Е.А. Мамчур.

Творцами эмпирической истории являются учёные, рефлексирующие о предмете своих научных интересов, анализирующих историю его исследования и оценивающих индивидуальный вклад. В зависимости от интересов и направленности рефлексии, учёный выбирает одну из возможных программ исследования истории науки, в наибольшей степени соответствующей его целям и задачам. С некоторой степенью условности можно выделить внутритеоретическую, внутридисциплинарную и методологическую рефлексию.

Внутритеоретическая рефлексия упорядочивает собственное теоретизирование учёного, что предполагает метаязыковое самоописание, приведение своего дискурса в соответствие с нормами и принципами референтного сообщества и внутренними требованиями логико-теоретической системности. На этом этапе исследователи описывают историю понятий, методов, алгоритмов и проблем или научные биографии создателей этих понятий и методов. Такие исследования не имеют самостоятельного дисциплинарного значения, в жанровом плане – это части диссертационных исследований, мемуаров и монографий, посвящённых специально-научным проблемам, введения и комментарии к изданию научных трудов и журнальных статей.

Внутридисциплинарная рефлексия направлена на изменение научного дискурса в соответствии с решаемыми научными проблемами, на изменение границ и концептуального поля научной дисциплины, на переосмысление фундаментальных принципов научной школы или направления. Исследователь здесь ориентирован на тематический анализ, изучение истории научных школ, рассмотрение истории научных инноваций как микро-революций и описание дисциплинарной истории науки. Эти исследования приобретают самостоятельное значение. Они представляют собой в жанровой принадлежности не только введения и статьи, но очерки и отдельные монографические исследования.

Методологическая дисциплинарная саморефлексия, в зависимости от целей, может иметь разную направленность: дидактическую (представление в учебном курсе истории дисциплины как целостного феномена); идентификационную (оценка состояния дисциплины и описание своей концепции в историческом контексте и традиции) и эвристически-преобразовательную (принципиальное преобразование дисциплины, создание её нового образа или выбора нового пути её развития). Она определяет выбор исследовательских программ  тематического анализа, историю идей, дисциплинарную историю науки или проблемную историю науки.

В связи с тем, что история науки имеет идентифицирующее и ориентирующее значение, исследователям не всегда удаётся избежать множественных искушений: осовременивать прошлое, в ретроспекции подменяя его истинный контекст интересующими исследователя интеллектуальными событиями; использование вымысла и воображения для реконструкции целостного образа прошлого. Прошлое научной дисциплины рассматривается не только как совокупность открытий и исторических персонажей – примеров поведения в дисциплинарном сообществе, но и как источник современного состояния дел, что приводит к модернизации и искажению картины прошлого, присущего презентистской методологии. Историк науки не может избежать предрасположенности, так как он собирает и истолковывает факты, явно или неявно опираясь некоторую теорию. Даже если он не фальсифицирует факты, то заинтересованно отбирает материал, что может приводить к искажению картины. На позицию историка науки влияет «жизненный мир» его времени и его принадлежность к дисциплинарному сообществу, задающие систему морально-ценностных предпочтений исследователя, личные мировоззренческие и доктринальные убеждения исследователя.


^ Место С.Я. Румовского в русской науке


Степан Яковлевич Румовский (1732−1815) – был одним из первых русских астрономов и математиков, членом Петербургской Академии наук с 1767 года. Его биография «типична» для русского академика, если только можно говорить о типичности применительно к такой элитарной прослойке научного сообщества того времени. В 1748 г. он поступил в гимназию при академии наук, в 1754 г. был послан для завершения образования в Берлин, где изучал математику у Леонарда Эйлера. По возвращении в Петербург Румовский работал преподавателем: в 1760 г. он назначен преподавателем математики академическим студентам, в 1763 г. произведен в экстраординарные, а в 1767 г. − в ординарные профессора астрономии. В 1800−1803 гг. Румовский был вице-президентом Академии наук. С 1803 по 1812 годы он служил попечителем Казанского учебного округа.

С современной точки зрения, вклад С.Я. Румовского в астрономию не так уж велик. Он не стал оригинальным учёным первой величины. Тем не менее, сделанное им имеет основательный характер и составляет необходимую часть накопительной работы, без которой невозможно развитие науки. В течение 30 лет Румовский издавал ежегодный академический астрономический календарь и наблюдал за учреждённым при Академии географическим департаментом. В 1761 г. он был командирован в Селенгинск для наблюдений прохождения Венеры, а в 1769 г. − с той же целью в Колу. Во время путешествий Румовский определил географическое положение многих мест и в 1786 г. напечатал первый каталог астрономических пунктов в России.

В области математики он решил задачу об определении кривой, лежащей в основании конуса данной высоты, имеющего при данном объеме наименьшую боковую поверхность. В 1760 г. он издал книгу «Сокращенная математика, часть первая, начальные основания арифметики, геометрии и тригонометрии». В условиях отсутствия отечественной математической литературы его книга приобретает особое значение.

Будучи просвещённым человеком и имея многосторонние увлечения и интересы, Румовский внёс вклад в отечественную филологию − известен его ставший классическим перевод «Тацитовых летописей» (1806−1808). Он был одним из главных участников в составлении первоначального плана издания российской Академией этимологического словаря, и самого словаря. По мнению историка М.И. Сухомлинова, высказанном во втором томе «Истории Российской Академии», С.Я. Румовский возвышался над общим уровнем филологических и литературных понятий своего времени научной основательностью соображений и требований. Его отличало понимание необходимости обращаться к истории языка, он привлекал примеры из старинных памятников, и для объяснения свойств и корней русского языка указывал на родственные ему славянские.

Основные научные труды С.Я. Румовского: «Рассуждение о началах и приращении оптики» (СПб., 1764), «О суточном обращении Земли» (СПб., 1783), «Сокращенная математика» (СПб., 1760), а также статьи в «Собеседнике российского слова» и в «Новых ежемесячных сочинениях». Он перевёл «Эйлеровы физические письма» (СПб., 1768−1774) и несколько частей «Естественной истории Бюффона» (1789).


^ Выступление С.Я. Румовского на собрании Академии наук


Речь С.Я. Румовского на собрании Академии наук 2 июля 1763 года является наглядным примером эмпирической истории. В ней он показал себя оригинально и глубоко мыслящим историком науки, выступающим против сложившихся ошибочных стереотипов.

Свои рассуждения об истории оптики С.Я. Румовский начинает с описания её генезиса и вклада великих учёных в её формирование:

«Оптика, равно как и все Науки, мало по малу достигла до того совершенства, в каком ныне оную видим. Во время Пифагорово, то есть за 600 лет до Р.Х., Математика заключала только Арифметику, Геометрию и Астрономию. Платон и его последователи первые начали помышлять об изъяснении, каким образом зрение в глазе человеческом совершается … им приписывается откровение двух истин: 1) что зрение по прямым линиям простирается, 2) что угол, под которым лучи отскакивают от плоскости непрозрачной, равен бывает углу, под которым на оную падает. От первых из этих истин начало получила Оптика собственно взятая, а от другой Катоптрика» [С.2].

Румовский упоминает об Александрийском мусейоне: «Училище, которое в Александрии процветало, достопамятно в рассуждении всех Наук, но особенно в рассуждении Математических.

^ Между учёными, которые щедротою сего Плопомеа <Птолемея> привлечены, достоин примечания славный геометр Епклид <Евклид>, которому приписываются между прочим две книги, одна об Оптике, другая о Катоптрике. Сия сочинения наполнены грубыми погрешностями, и потому сомнительно, справедливо ли оное Епклиду приписывается. Умножается сомнение тем, что в нём о Палле упоминается, которой спустя 700 лет жил после Епклида.

^ Около того же времени Сицилия произвела Архимеда, быстротою и проницанием разума подобного Нептону <Ньютону>. Сказывают, что сочинена была им книга о том, как кольцо под водою находящееся казаться должно, но древностью времен утрачена» [С. 3].

Румовский сожалеет о потере работы Архимеда по оптике, полагая, что его вклад должен был быть существенен. Но он выражает сомнение в возможности, на уровне развития технологий античной Греции, построения зеркал, по легенде сжегших Римский флот:

«Рассуждая по обширности разума его не можно сомневаться, чтоб Оптика от трудов его не получила приращения; что подтверждается некоторым образом, известною историей о зеркалах, которыми как сказывают Римский флот сожжен был. Сего сомнительного дела решить будучи не в состоянии, продолжу причины, которые побуждают остаться при одних догадках.

Что Архимеду одним зеркалом сего учинить не можно было, показать не трудно, как бы близко Римские корабли к городским стенам небыли. В сферическом зеркале фокус или зажигательная точка, от поверхности сферической отстоит на четвертую только часть диаметра. Откуда следует, что Сегмент долженстовал быть превеликой сферы, чтобы в расстоянии 150 футов зеркало зажечь могло. Тит Липий <Тит Ливий>, а особливо Полибий, искусной инженер и математик, описывал пространно осаду Сиракуз, похвалами превозносит подвиги Архимедовы к защищению отечества, но ничего не упоминает о сожжении Римского флота: по чему свидетельство позднейших писателей Зонора и Цецеса становиться сомнительно, и не имело бы в себе никакой важности, ежели бы не основано было на свидетельствах важных мужей Дионона, Диодора Сицилийского и прочих» [С.3].

Румовский описывает, как семнадцатом веке Афанасий Кирхер в Сиракузах вымерял сколь далеко корабли могли отстоять от городских стен – и нашел что около 150 фунтов. Афанасий предположил, что через сложение действий многих плоских зеркал, отражающих солнечные лучи, можно возжечь дерево. Но, поставив эксперимент, успеха не имел. Далее, Румовский упоминает, что якобы Бюффон доказал экспериментально возможность такого зеркала. Он взял «400 небольших плоских зеркал, которыми солнечные лучи совокуплены будучи в одно место жар произвело, что в расстоянии 190 футов олово и свинец растоплялся – а дерево в пепел обращаемо было» [С.4].

Размышляя о причинах, почему со второго века нашей эры об оптике Птолемея учёные находят только упоминание, он высказывает предположение, что большинство работ по оптике были утрачены при разорении Александрийской библиотеки: «Хотя и сие сочинение до наших времен не сохранено, однако же места другими авторами из оного приводимые; а особливо Оптика Аравитянина Алгацена, которая как учёные доказывают вся составлена из Птолемеевой, показывают достоинства сочинения Птолемеева. Рассуждая об оптике Алгаценовой должно думать, что в птолемеевы уже времена Тефиа Катоптрика приведена была в довольное совершенство, но Физическая Оптика весьма была недостаточна. Что касается до свойства преломления лучей, откуда Диоптрика начала свое получила, больше того не знали, как что лучи проходят из одного прозрачного тела в другое, прямо, но преломивщись другим путём простираются. Аггацен, о котором когда жил заподлинно неизвестно, и после его Роджер Бакон, в третьем на десять веку после РХ, покушались найти правило, по которому лучи преломляются, но без успеху. В сочинениях их находим между прочим, о фокусах или зажигательных точках стеклянных шаров; о видимом сквозь оные величин вещей, о цветах, но всё не основательно. Таково было состояние Оптики, даже до шестаго на десять веку» [С.5].

«Упоминая о Роджере Баконе не можно умолчать, что ему приписывают многие изобретения зрительных труб, утверждаясь на том, что Бакон в одном месте говорит: зрение через преломление лучей совершающееся больше кажность в себе содержит; ибо удобно из выше сего предложенных правил видно, что большия вещи могут казаться малыми и далеко отстоять от близких…

Не можно прикословить, что сии слова могут подать повод думать, будто бы Бакону известны зрительная труба, и многие Англичане стараясь честь сего изобретения приписать Англии, за подлинно утверждают, что Роджер Бакон был первой оным изобретателем. Напротив того иностранцы, и сам Шмит будучи Англичанин, вникая беспристрастно в сии слова, в Оптике своей доказывает, что Бакон не только о зрительных трубах, ниже о действии стекол, из которых ныне трубы составляются не имел прямого понятия» [С.6].

Дойдя до времени Роджера Бекона, Румовский отмечает мифы, связаные с его персоной и техническую невозможность в изобретении линз в тот период. Причиной приписывания историками науки того или иного открытия, по мнению Румовского, лежит в борьбе за национальный приоритет: «С большей вероятностью можно было бы приписать Бакону изобретение выпуклистых и вогнутых стекол, из которых ныне трубы составляют, потому что они без сомнения в третьем надесять веке стали быть известны. Но он рассуждая о стеклах сферических, говорит, ежели сквозь стекло с одной стороны выпуклистое, а с другой плоское посмотришь на какое-нибудь тело, то оное, особливо ежели будет малая часть сферы, в большом виде казаться будет. Потом присовокупляет, что и кусок стекла с обоих сторон плоской тоже самое действие произвести может. Из сего …. заключают, что Бакон недостаточной своей Теории никогда не приводил в действо.

Не смотря на глубокое молчание писателей до третьего надесять веку с изобретением выпуклистых или вогнутых стекол, любители древностей собирают все места, где только тень оного является, и не имеющих к древности равного почтения насильно стараются их уверить, что употребление выпуклистых стекол прежде РХ было известно» [С.7].

Румовский отмечает, что еще у Плиния упоминаются стеклянные шары, Плутарх писал, что «Вестальские девицы при помощи хрустального шара возжигали огонь». Но в реальность этого он не верит. «Первые неложные следы выпуклистых стекол находим в Италии около третьего надесять веку. Реди, в письме к Паплу Фальконгеру приводит из рукописного Летописца следующие слова: Брат Александр, который жил в третьем на десять веку, муж честной простодушной что не слышал и не видел, сам умел делать: очки, который человек зделал, а художества своего сообщить не хотел, он сам зделал и с великой охотой сообщил свету, Реди же в библиотеке своей имел книгу в 1299 году писанную, в которой следующие примечания достойные слова находятся. Я от старости нахожусь в таком состоянии, что не мог бы ни читать, ни писать без стекол очками называемыми» [С.8].

Румовский отмечает странность того, что прошло так много времени от изобретения сферических стекол до появления первых телескопов: «Имея искусство делать такие стекла, казалось бы, что скоро после сего времени должно было следовать изобретение зрительных труб, ибо к сложению оных ничего более не требовалось, как расположить два стекла в надлежащем одно от другой расстоянии. Как сие не легко кажется, однако же сложение зрительных труб до исходу пятого надесять века было неизвестно. Между тем временем Мавралико и Бабтисто Порта старались изъяснить, каким образом в глазе человеческом совершается, и весьма близко к истине находились. Мавролико показал, к чему служит в глазе человеческом на хрусталь похожее и с обоих сторон выпуклистое тело, а Порта уподобил глаз темной коморе, в которую сквозь выпуклистое стекло лучи входят, и противо отверстия, в которое стекло вставливается, находящиеся вне тела, толь живо на противолежащей белой стене изображение кажутся, как будто мы на них сами глядели. Оставалось только уподобить помянутую стену чувствительной внутренной глазу перепонке; но сие оставлено было до начала седьмого надесять веку. Кеплер собирал предков своих изобретения, и к оным свои привоскупляя наконец открыл сие таинство» [С.9].

Подходя к истории оптики, зафиксированной в печатных текстах, соответствующих времени изобретения и публикации, Румовский видит все меньше противоречий между созданной историей и возможностью её реальности. Он описывает вклад Декарта, Виллебре де Снеллия, Якова Григория, Эйлера, Г. Либеркина. В заключении он патетически восклицает: «Здесь показывается пример, сколь трудно натура с тайностями своими разлучается. Самые великие люди, бывшие её любимцами, для коих она сокровенного не имела, наконец принуждены были останавливаться молчать со удивлением. Что нынешнему веку отказано, то может быть предоставлено нашим потомкам» [С.25].

Рассуждения С.Я. Румовского интересны как свидетельство восемнадцатого века об истории оптики. Они также иллюстрируют сомнения, возникающие из несоответствия известного технико-технологического уровня возможным изобретениям, а также осознаваемые противоречия написанной истории науки известным закономерностями её развития.


^ Работа поддерживалась грантами РГНФ № 11-13-73003а/В и № 10-03-00540.


Д.Н. Букин


Математическое знание как объект онтологии

Обзор ведущих философских течений, каждое из которых отстаивает собственную точку зрения на математическую реальность и способы ее описания, позволяет сделать вывод о том, что конфликт между ними так или иначе касается «онтологии, то есть, вопросов о том, что существует»1. Действительно, уже на заре становления философского знания математика играет существенную роль в развитии онтологии как учения о сущем как таковом, занимающегося вещами не в силу того, что они обладают некими предзаданными свойствами и отношениями, а в силу того, что они есть (пифагорейцы, Платон и др.).

В настоящее время от ответа на вопросы «как существует математический объект?» и «существует ли он вообще?» во многом зависит развитие многих научных направлений и расширение возможностей рационального познания в целом. В рамках философии математики развивается особая дисциплина – онтология математики, предмет которой характеризуется предельной всеобщностью и связан с наиболее глубокой формой рефлексии над основаниями математики. Другим важным моментом данного предельного вида философского знания является абстрактность объектов математики, по определению подразумевающая их «выводимость» из других реальных объектов путем отвлечения от ряда несущественных свойств последних. Данное обстоятельство, в свою очередь, напрямую затрагивает проблему первоначал, традиционно составляющую предмет метафизики в ее классическом понимании. Эти и другие аспекты проблемы существования математических объектов, стоящей перед современной онтологией, могут быть сформулированы в ряде следующих пунктов:

1. Постановка основного вопроса онтологии математики.

2. Разрешение проблемы первоначала бытия математического объекта как некой инвариантной, внеисторической основы.

3. Выяснение закономерностей исторического развития математического знания.

На этих трех пунктах мы и остановимся.

1. Основной вопрос онтологии математики не должен отождествляться с вопросом о статусе математического объекта, поскольку последний в любом случае сводится к вопросу о необходимости бытия такого объекта. Г. Гутнер отмечает: «Наверное, каждая философская система попыталась определить свое отношение к математике и выяснить, как именно существуют и существуют ли вообще ее предметы»1. На наш взгляд, разведение вопросов «как существует?» и «существует ли?» носит в онтологии принципиальный характер, и потому в первую очередь следует не вопрошать о том, как существует математический объект, а обосновывать т, что он в принципе существует. Это, в свою очередь, порождает относительно самостоятельную проблему оснований математического знания, к обсуждению которой мы вернемся ниже.

2. Следующий важнейший аспект сугубо онтологической проблемы существования математического объекта может быть сформулирован так: каковы первоначала математической действительности? Трактуемый традиционно как чисто метафизический, данный вопрос на самом деле связан с более глобальной темой проведения водораздела между метафизикой и онтологией, явившегося переломной вехой в истории последней и ознаменовавшего появление в конце XIX – начале XX века множества так называемых «новых онтологий». О.А. Назарова пишет: ««Новые онтологии»… отклоняют претензии учения о бытии на статус первоосновы других наук… Онтология, таким образом, пытается говорить о сущем лишь как о реально существующем, о том, что есть «на самом деле», о том, что можно познать рационально и с очевидностью. В этом смысле в зависимости от того, что понимается под реально существующим, можно говорить об онтологии субъективности, об онтологии сознания, об онтологии языка и т.п.»1. Другими словами, учению о бытии в его новом прочтении противопоставляется не что иное, как метафизика в ее классическом понимании, а именно - учение о первопричинах феноменального мира, об Абсолютном, то есть о том, чего не существует реально. Тогда закономерно возникает вопрос: а возможна ли в таком случае онтология математики и насколько «реальна» математика и ее объекты? Что вообще следует понимать под «реально существующим на самом деле»? Как убедительно показывает Г.Д. Левин, не существует «никаких отличий термина «реальность» от термина «бытие», кроме лингвистических»2. Избежать в этом случае стилистического абсурда можно только в случае апелляции к разделению понятий бытия и сущего (в наиболее последовательной форме реализованному М. Хайдеггером). Однако методологическая ценность такого разделения весьма сомнительна, поскольку и «бытие», и «сущее» обозначают носитель признака «быть», «существовать».

В то же время, отождествление реальности с «действительностью» как определенным (наряду с «необходимостью» и «возможностью») модусом бытия также приводит к бессмыслице. Так, рассмотрение онтологии возможного оказалось бы под запретом только из-за очевидного противоречия между «тем, что есть» и «тем, что может быть». Возможно, это корректно с точки зрения этимологии (realis с позднелатинского означает «действительный»), но совершенно непригодно с точки зрения модальной логики. Даже если принять во внимание возможность совпадения модусов действительного и возможного в некоей идеальной сущности (в разное время над этим размышляли Фома Аквинский, Николай Кузанский, Гегель и др.), мы неминуемо возвратимся к противоположности «новой онтологии» - метафизике. Кроме того, в предметную область метафизики также попадут если не все, то, по крайней мере, многие «нереальные» и «неочевидные» математические объекты (такие, например, как актуальная бесконечность, экстремум, предел функции и т.п.). Другими словами, описанное разведение онтологии (точнее, многих онтологий) и метафизики с неизбежностью приводит к совершенно недопустимому, на наш взгляд, дроблению самого предмета философии математики с последующей локализацией ее «частных» вопросов и потерей целостной картины исследования.

С нашей точки зрения, подобного «приумножения сущностей сверх необходимости» вполне можно избежать, не выходя за рамки формальной логики и традиционного языка философских категорий. Онтология, уже согласно этимологии этого слова, является учением о «сущем» (которое, как показано выше, вовсе не обязательно противопоставлять понятию «бытие») и призвана изучать «всеобщие структуры и закономерности развития вещей и процессов как таковых (или самой по себе объектности любого рода)»1. В таком случае не онтологические учения должны признаваться частью метафизики, а, напротив, те метафизические теории бытия, которые признают возможность познания Абсолютного первоначала всего сущего, должны органически включаться в общую онтологическую картину мира.

Примечательно, что сама по себе идея «преодоления метафизики» далеко не нова и имеет довольно солидную историю. Этой теме посвящен ряд работ Канта и его последователей В. Шуппе и Й. Ремке, а также отдельные труды Ницше, Гуссерля, Хайдеггера, Н. Гартмана и т.д. Однако, несмотря на столь обширный вклад классиков в изучение данной проблемы, открытым остается вечный «краеугольный» вопрос онтологии о порождающей причине. Мы согласны с В.Н. Сагатовским: «Ни Ницше, ни Хайдеггер, ни их последователи не сумели расстаться с порождающей моделью онтологии. Ни замена сущего на бытие, ни пребывающего на становление не решают этой проблемы. Пока что мы имеем дело, все же, не с «постметафизической» философией, но с «неклассической метафизикой». Конец метафизики настанет только тогда, когда онтология откажется от порождающих моделей и поиска начала в бесконечности (хоть вечного, хоть становящегося)…»1. В самом деле, поиск мифической «порождающей причины» наличного бытия можно сравнить в терминах математики с попыткой записать последний член бесконечного числового ряда, апеллируя к доступности расчета суммы последнего. Нам представляется тупиковым путь выведения бесконечного сущего из конечного наличного бытия, поскольку, на наш взгляд, искать конечное в бесконечности можно лишь как некий онтологический момент последней – данность или явленную определенность.

Таким образом, мы отказываемся от causa finalis не как от начала вообще, а как от требования признать во что бы то ни стало всеобщую «диктатуру» порождающего безусловного finalis. В самом деле, является ли вообще возможным ответ на вопрос: что явилось причиной появления первого математического объекта – материальное производство или априорная способность сознания строить умозрительные конструкции? В пользу обеих точек зрения приводится множество доводов со стороны философов, математиков и даже психологов. Понятие начала в онтологии вовсе не обязано носить характер порождающей причины – оно вполне может соответствовать некоему отправному пункту, «фундаменту» и интерпретироваться как основание. В этом случае реальность мира может быть принята как «самоочевидная и самоудостоверяющая», «первичная по отношению к имманентной субъективности»2. При этом указанные «первичность» и «самость» отражают не «генетическое» превосходство объективного над субъективным, а интуитивно схватываемую со-бытийность субъекта и объекта, смыслом которой является фиксация первым того факта, что второй «есть», т.е. наличествует, пребывает. Следовательно, устранение «порождающего раздвоения» не только не отменяет, но и «упрочивает» фиксацию в «снятом» виде по сути своей диалектической (а не метафизической) субъектно-объектной оппозиции. Однако следует учитывать, что конструктивная субъективная деятельность сознания способна «порождать» не любые, а вполне определенные рациональные взаимосвязи элементов, заданных на многообразии, но все же обладающих атрибутом всеобщности. Применительно к объектам любой природы (в том числе математическим), всеобщность предполагает повторяющееся, закономерное, т.е. такую онтологически инвариантную основу, которая позволяет отличать объективное общее от уникальности единичного субъективного. В этом отношении показателен пример из истории математики, предлагаемый А.В. Чусовым: «До возникновения чистой теоретической математики еще не было такой сущности, как число, инвариантное по отношению к конкретным задачам. Даже существенно развившаяся греческая математика еще демонстрирует качественные различия между числами в виде чисел «треугольных», «квадратных», и так далее»1. Другими словами, до определенного исторического этапа развития своего математического мышления человек оперирует не числом как всеобщим объектом, а некоей интуицией единичного «проточисла», для характеристики которого больше подойдет понятие «величина».

Всякое современное рассуждение о существовании математического объекта непреложно приводит к сведению его к определенному классу объектов, то есть фиксации его «максимально» мыслимой всеобщности как всеобщности в рамках формально-логического понимания универсума. При этом речь идет не о том, как образуется математический объект, а о том, как он возможен (неотменим) в случае положительного ответа на основной вопрос онтологии математики (см. выше). Полагаем, что данный вывод имеет решающее значение в выборе методологии онтолого-математического исследования, поскольку требует изначально зафиксировать «то всеобщее, что будет характерно для исследуемого нами предмета на всех этапах его развития, начиная с момента зарождения и обретения своей самости по отношению к другому»2. Это означает, что самому бытию должны быть имманентны некие инвариантные структуры или принципы, которые и определяют строение математического объекта, его вид, взаимосвязь с другими объектами и т.п. Так, согласно современной философско-математической концепции праксеологического априоризма, математика «в своих основаниях покоится на абсолютных представлениях, отражающих универсальные требования к объектам реальности с точки зрения человеческой деятельности»1. В.Б. Губин также отмечает: «Принципы деятельности… едины для всего живого, не зависят от конкретного мира, в котором находится субъект. По этой причине и математика – сама по себе – в разных мирах одна и та же…»2. При этом реальность математического объекта, то есть то, что с необходимостью существует, становится доступным нашему сознанию посредством всеобщих философских (прежде всего онтологических) категорий бытия, сущего, объекта, количества, меры, отношения и т.п. Указывая на внеисторичность категориальных представлений, обусловленных не содержанием знания, а целевыми установками мышления, В.Я. Перминов пишет: «Система очевидностей, лежащих в основе исходных математических понятий, является частью категориальных и логических очевидностей или в определенном смысле производна от них»3.

Вместе с тем, нельзя отрицать, что математика, изначально заявившая о своей исключительности и даже божественности (пифагорейцы), к настоящему времени обладает не только собственным языком, методологией и логикой развития, но и, в отличие от многих других наук, многовековой историей. Выявлению закономерностей развития математического знания как составной части предмета онтологии математики посвящено дальнейшее изложение.

3. В настоящем пункте мы попытаемся показать, что с онтологических позиций история развития математического знания есть прежде всего история кризисов оснований математики.

А.С. Нариньяни справедливо заметил: «Если присмотреться к истории математики, то она представляет собой цепь концептуальных потрясений и качественных перемен… без которых в принципе невозможно развитие никакой подлинной науки»4. На наш взгляд, в то время как философия науки с «внешних» (в терминологии А.Г. Барабашева) позиций исследует процесс преодоления математикой различных трудностей, не вмешиваясь в логику её развития, именно онтология отвечает на любые «вызовы», сопряжённые с невозможностью представить мир во всём его многообразии и изменчивости. Только она способна, продуцируя «метазнание» о фундаментальных основаниях кризиса, определить его границы и критерии разрешения. Принимая данный тезис за основу дальнейших рассуждений, мы получаем возможность проследить историю возникновения кризисов в математике как серию «разрывов», возникающих в онтологической рефлексии над основаниями непрерывно развивающегося математического знания. Ниже мы продемонстрируем это на примере конкретных кризисов, под каждым из которых будем понимать состояние, при котором существующие средства достижения целей математики становятся неадекватными, в результате чего возникают противоречия, требующие разрешения методами философии.

Итак, как известно, первый в истории математики кризис связан с открытием пифагорейским союзом неких «мистических» иррациональностей, которые невозможно было соотнести ни друг с другом, ни с привычными натуральными числами, более не исчерпывающими весь ряд чисел. Это был серьёзный удар по метафизической теории античного финитизма, спровоцировавший появление внутри математики как ряда конфликтов (так, например, геометрия оказалась несводимой к алгебре), так и способов их разрешения. Примечательно, что если математики Евдокс, Евклид, Архимед занялись разработкой конкретных научных методов (в частности, так называемого «метода исчерпания»), то философы Анаксагор, Зенон, Платон и Аристотель сосредоточили своё внимание на категориальной проработке проблемы внезапно образовавшегося «онтологического вакуума», препятствующего дальнейшему построению системы математического знания. Платон, например, проводит важное разделение понятий и логических категорий как универсальных смысловых «матриц», что значительно расширяет методологию рационального, в том силе и математического познания. Однако особо здесь стоит отметить заслуги Аристотеля, не просто осуществившего логико-грамматичес­кую концептуализацию философских категорий, но и впервые в истории науки построившего их целостную систему, в рамках которой стало возможным исследование противоречий в теории и объективной реальности, соотношения умозрительных доводов и частнонаучных положений и т.д. И, несмотря на то, что дальнейший анализ категорий не прекратился и после Стагирита (Плотин, Боэций, средневековые схоласты, Николай Кузанский и т.д.), следующую революционную веху в истории их систематизации откроют только представители немецкой классической философии – Кант и Гегель. На наш взгляд, именно гений Аристотеля существенно отдалил следующее потрясение основ математической науки, постигшее её по прошествии более чем двадцати столетий.

Таким потрясением для всей европейской математики стал второй кризис, связанный с разработкой дифференциального и интегрального исчисления, в котором используются бесконечно малые величины. Введённые в математику для обоснования методов интегрирования и дифференцирования, такие величины не получили сами по себе никакого обоснования. По этой причине они долгое время оставались без чёткого определения, что никак не устраивало математиков, считавших свою науку точной и не допускающей каких бы то ни было неопределённостей. Так, Дж. Джиорелло, отстаивая решающий вклад Ньютона и Лейбница в теоретизацию дифференциального исчисления, всё же признаёт, что язык, на котором они сформулировали его основы, ещё далёк от языка «эпсилон-дельта» Вейерштрасса, а сами эти основы потребуют позже значительного переосмысления (что и будет проделано Коши)1. Но даже появление на математической сцене таких мощных фигур, как Коши, сыгравших, по выражению Дж. Джиорелло роль «охотников за приведениями», не решило сугубо философской проблемы определения статуса новых математических объектов в общей иерархии мирового бытия. Это, в свою очередь, означает, что и сам кризис оснований математики остался далёк от преодоления, несмотря на то, что темпы развития её аппарата значительно возросли (в отличие от первого кризиса, сроки решения ключевых «внутриматематических» проблем измеряются уже не столетиями, а десятилетиями). Таким образом, «онтологический лимит» античной и ренессансной мудрости исчерпал себя, и математики (быть может, сами не отдавая себе в этом отчёта) оказались перед серьёзным выбором той философии, без которой можно смотреть на мир, но нельзя его видеть. Такой философией, на наш взгляд, оказалась диалектика, принципы которой разрабатывались и много раньше, но по-настоящему востребованными стали именно теперь. Значительную роль в разрешении сложившейся ситуации сыграли, таким образом, Кант и Гегель, которые, основываясь на современных им достижениях математики, довели анализ проблемы бесконечно малых до понимания их закономерной диалектической противоречивости. К сожалению, указания на диалектическую природу кризиса, данные представителями немецкой классической философии, не нашли должного отклика в среде математиков XIX столетия (за исключением, быть может, А. де Моргана и Б. Больцано). Пусть значимые, но всё-таки фрагментарные победы, одержанные математическим анализом, не стали гарантами его непогрешимости (так, например, открытым остался вопрос о том, почему бесконечные величины не могут являться корнями алгебраических уравнений). На этом фоне вовсе не удивительно, что через относительно непродолжительное время разразился третий кризис оснований математики, связанный с обнаружением парадоксов в теории множеств Г. Кантора. Философскому анализу данной проблемы посвящено достаточно большое количество зарубежных и отечественных источников, поэтому мы не будем подробно останавливаться на содержании данного кризиса, попытках его преодоления и т.п. Отметим лишь, что он, как и предыдущий, является следствием всё увеличивающегося разрыва между математикой и онтологией, что с учётом увеличения темпов роста достижений первой свидетельствует о значительных проблемах во второй.

Рассуждая подобным образом, мы приходим к выводу о том, что наступление следующего, четвёртого кризиса – не такая уж отдалённая перспектива. Отчасти это подтверждается самыми последними философскими исследованиями отдельных областей математики. Так, А.С. Нариньяни напрямую заявляет о кризисном состоянии современной вычислительной математики: «Вычислительная математика пока решает те задачи, которые может, а отнюдь не те, решение которых от неё требуется… Очевидно, что в данном случае требуется радикальное изменение самой базовой концепции вычислительной математики»1. При этом автор убедительно показывает, что суть данной проблемы заключается в преобладании в структуре «математики расчетов» алгоритмической концепции, отвечающей на вопрос «как» в ущерб методологии моделирования, отвечающей на вопрос «что». «Разрывы», речь о которых шла выше, могут оказаться ещё более грандиозными, если не принять во внимание тот факт, что онтология XXI века сама переживает кризисное состояние и нуждается в обретении единых концептуальных оснований, методологии, языка и т.д.

Итак, в настоящей работе мы попытались наметить контуры проблемного поля онтологии математики. Подходя с критической точки зрения к метафизической традиции раздвоения действительности на явленный и сверхчувственный миры, мы пришли к выводу о том, что в основании бытия математического объекта лежит изоморфизм категориальных структур мышления и онтологически обусловленной человеческой деятельности. В своем развитии математика переживает кризисные состояния, имеющие выраженную онтологическую природу, поскольку их сутью является прежде всего неспособность описывать объекты, факт бытия или становления которых выходит за рамки привычных на данный момент представлений о мире. Выход из таких состояний необходимо искать не столько в совершенствовании методов самой математики, сколько в обновлении и расширении когнитивных средств онтологии.


А.А. Истомина


Эволюция представлений космофизической картины мира


Научная картина мира – это система наиболее обобщенных представлений о той или иной области (или о том или ином аспекте) действительности. В наши дни в общей космофизической картине мира прослеживаются тенденции к существенному изменению нашего понимания эволюции и структуры Метагалактики, которое вызвано существенным прогрессом технических и технологических возможностей человечества в исследовании Космоса. На основе приложения к объектам и процессам материального Космоса новых мощных и общих методов исследования Вселенной, новых теоретических подходов (неизвестные ранее общие математические методы, алгоритмы и исчисления), благодаря, в том числе, развитию философии науки получены достоверные научные данные, такие как ускоренное расширение Вселенной в настоящее время, плоскостность окружающего нас трехмерного мира.

В ходе эволюции космологических знаний сменялись последовательно господствовавшие до нашего времени парадигмы: ньютоновская теория Вселенной, эйнштейновская теория гравитации, теория Фридмана и инфляционная теория Старобинского, Гуса, Линде, Альбрехта и Стейнхарда. Идея статичности, пространственной устойчивости вещества во Вселенной была основной характеристикой ньютоновской космологии. По мере развития науки накапливались внутритеоретические проблемы, разрушающие представление об абсолютном пространстве и времени. В подлинно ньютоновской картине мира Вселенная должна была сжиматься, но это не наблюдалось. Теория Фридмана, основанная на основе уравнений поля Эйнштейна, эмперически обобщила ньютоновскую космологическую концепцию. Эйнштейн верил в конечность мира. Конечность, сферичность и статичность были тремя китами Эйнштейновской космологической картины мира. Можно сказать, что Эйнштейн искал решение строго определенного типа, а значит руководствовался прежде всего мировоззренческой установкой на классическую картину мира. Но ни теория Фридмана, ни теория Эйнштейна не нашли конечного обоснования. Различные космологические школы (модели пульсирующей Вселенной Сахарова, концепция Ольвена, различные теории гравитации: Бранса-Дикке, Хойла, Трейдера) предпринимали попытки решения проблем сингулярности и других проблем Фридмановской космологии до конца семидесятых годов ХХв. Позднее появилось перспективное направление, реконструирующее квантовое рождение Вселенной посредством флуктуации вакуума. Более универсальная теория - инфляционная и включает в себя несколько сценариев космологической модели рождения Вселенной. А.Д. Линде выделяет три варианта: первоначальный, новый и хаотический. А.Виленкин насчитывает четыре: «стандартный», хаотический, сценарий Старобинского и сценарий Калуцы-Клейна, а по существу предлагает пятый, в котором Вселенная возникает посредством туннелирования из «ничего»1.

С наличием особых точек, сингулярностей в развитии Вселенной, с их анализом связано интенсивное вхождение квантовых идей в учение о Вселенной, а вместе с ними – и вхождение в это учение идеи случая. Среди таких сингулярностей особо интенсивно исследуются черные дыры и Большой взрыв. Исследования черных дыр, их физических свойств происходят на базе не только теории относительности, но и квантовой теории. В частности, именно привлечение квантовых идей привело к выводу о том, что черные дыры могут испускать излучение. Исследования Большого взрыва, ранней истории Вселенной также немыслимы вне привлечения квантовых идей. Наличие подобных сингулярностей открывает разнообразные возможности, громадный спектр возможностей в дальнейшей эволюции Вселенной, выбор из которых становится делом случая. Как пишет С. Хокинг: „В точке большого взрыва и в других сингулярностях нарушаются все законы, а потому за Богом сохраняется полная свобода в выборе того, что происходило в сингулярностях и каким было начало Вселенной”1.

Современная астрономия и астрофизика переживает новую эпоху великих открытий, которые по масштабам превосходят сделанные в свое время Галилеем. Они приводят к радикальным изменениям в научной картине мира. Теория раздувающейся Вселенной, квантовая космология расширили границы мегамира. Наша Метагалактика выступает сейчас лишь одной из множества вселенных. Объектом интенсивного изучения стали черные дыры, существование которых во Вселенной предсказано общей теорией относительности. В России стартовала программа «Реликт», в которой космическая обсерватория нацелена на поиски черных дыр. Бурные мировоззренческие дискуссии вызывает антропный принцип, выявляющий неразрывную связь между глобальными свойствами Метагалактики и появлением в ней человека. Сохраняет значение и проблема внеземных цивилизаций. Моделирование возможных сценариев их развития позволяет по-новому, с космической точки зрения оценить перспективы нашей собственной цивилизации, пути разрешения глобальных проблем современности.


И.М. Лебедянцев


Формы античной астрономии и влияние социокультурных факторов на древнегреческую науку


При упоминании о древнегреческой астрономии у большинства людей, даже неплохо знакомых с историей науки, возникают представления о банальной и типичной для всякого архаического сознания геоцентрической модели вселенной. Однако духовный мир греков и формы их научного знания были намного богаче и разнообразнее, поэтому мало соответствовали этому расхожему утверждению. Античная научная мысль была тесно переплетена с эстетикой, мифологией и философией, почему в разнообразии взглядов на универсум и поэтичности мироощущения намного превосходила новоевропейское естествознание, создав не две, а целых четыре космологические модели.


Неклассические формы античной астрономической мысли

Одним из интереснейших феноменов античной науки была гелиоцентрическая система. Создатель ее - Аристарх Самосский, живший в эпоху раннего эллинизма. Аристарх считал, что солнце находится в центре вселенной, а Земля лишь одна из планет, вокруг этого центра вращающихся. Он вполне верным способом рассчитал расстояние и отношение между небесными светилами, но неразвитость инструментария и новизна концепции, не имевшей до него представителей, «заставили его мыслить»1, однако не позволили придти к сколько-нибудь правдоподобным результатам.

Многие считают, что этими двумя теориями и исчерпывается все многообразие античной астрономической мысли. Но это не так. Еще на заре рождения древней науки мы встречаемся с концепцией Филолая. Это был представитель разгромленного в Кротоне пифагорейского союза. После того как общество Пифагора достигло значительного влияния в южной Италии, их политические противники устроили заговор, в результате которого союз был разгромлен, а его представители вынуждены, спасаясь от преследователей, рассеяться по всей греческой ойкумене. Учение пифагорейцев носило сакральный характер. Филолай, оказавшийся после разгрома союза в Беотии, стал первым, кто представил учение Пифагора «широкой публике». По его представлениям центром вселенной является ни Земля, ни Солнце, а некий огненный субстрат, названный им Гестией. Этот центр был осью космического пространства, вокруг которого вращались все небесные тела. Филолай вводит к тому же дополнительное небесное тело - Антихтон (Противоземлие). Дело в том, что для пифагорейцев, в основе философии которых лежала идея субстанциальности числа, одним из священных чисел была десятка (Декада). Поэтому для Филолая было важно, чтобы число космических объектов было равно десяти: пять планет, Солнце, Луна, сфера неподвижных звезд, Земля и Противоземлие. Единственная проблема, которая возникает у исследователей при рассмотрении учения о Гестии - это вопрос о том является ли она центром физическим или метафизическим. То есть, считал ли ее Филолай действительным небесным объектом или воспринимал как некий общий принцип устройства универсума.

Еще одной интересной находкой античной мысли является система Гераклида Понтийского - продолжателя Платона, работавшего в его Академии вместе с Евдоксом Книдским. Он считал, что планеты движутся вокруг Солнца, но Солнце, в свою очередь, вращается вокруг земли. Этим он предвосхитил гелиогеоцентрическую модель Тихо Браге.


Основная парадигма древнегреческой науки о космосе

и ее представители

Но основной для древней Греции, а впоследствии и для Рима, идеей устройства космоса была геоцентрическая система Аристотеля-Птолемея. Но развитие её началось задолго до научной деятельности Стагирита. Представление о центральном положение земли, количестве и порядке вращения небесных тел вокруг неё впервые встречается в натурфилософии милетской школы. Её основатель Фалес, которого традиция называет и первым математиком, и первым философом, и первым астрономом, был также и родоначальником протонаучной космогонической идеи становления сущего из материальной стихии. Его продолжателем стал Анаксимандр. Он считал, что мир, рождаясь, должен в любом случае придти к смерти, растворившись в апейроне — субстанции из которой произошло все сущее. Мир будет вновь и вновь рождаться из беспредельного и снова умирать, уходя в апейрон. Анаксимандр, как полагает J.Burnet1, вполне мог развить даже представление о совместном существовании нескольких миров. Хотя более убедительной представляется классическая версия о последовательной смене мирами друг друга2. Из учения об апейроне вытекает и вся космология Анаксимандра, которую продолжил разрабатывать его ученик Анаксимен. «Главная заслуга его в истории астрономии заключается в том, что он первый провел различия между планетами и неподвижными звездами. Он дает новый, более правильный порядок расположения светил: ближе всего к Земле Луна, затем Солнце, далее планеты, и, наконец, неподвижные звезды»3. Именно в таком ключе и продолжала развиваться древнегреческая астрономия вплоть до краха античной цивилизации, оказав огромнейшее влияние на средневековую мысль. Единственное в чем было отступление от идеи Анаксимена у всех последующих ученых – это вопрос о последовательности расположение небесных тел.

Эту концепцию восприняли и активно развивали италийские философы. Сначала её взяли на вооружение мыслители пифагорейского союза. Потом она повлияла на натурфилософские взгляды Парменида. Отец-основатель элейской школы, опосредовано, через школу пифагорейцев, у которых он учился, также воспринял эти воззрения. Несмотря на то, что главной идеей Парменида была неподвижность и неизменность всего сущего, что, казалось бы, должно исключить всякие космологические представления, элейский мыслитель во второй части своей поэмы дает картину мира, сходную с анаксименовской. Одной из модификаций пифагорейской теории сфер является учение Парменида о венцах. В дошедших до нас фрагментах нет никаких указаний на «гармонию тел небесных», но происхождение космологических взглядов основателя элейской школы явно идет от кротонского союза, к которому и сам Парменид был не равнодушен. Достаточно сказать, что наряду с Ксенофаном Колофонским его учителем считается пифагореец Аминий. По фрагментам поэмы четкого представления об устройстве вселенной мы составить себе не можем. Космос представляет собой ряд плотно прилегающих друг к другу окружностей, состоящих из света и тьмы. Движущей причиной мироздания «он считает богиню, восседающую в центре вселенной и являющуюся виновницей всякого рождения» (Мак. B 12). Наличие у Парменида богини любви многие считают заимствованием из пифагореизма (ср. учение Филолая о Гестии – центральном космическом огне).

На определенном этапе развития геоцентрической модели у ученых возникли проблемы. Когда опытная астрономия накопила достаточное количество эмпирических фактов, появилось понимание несоответствия теории с практикой. Для примирения данных астрономических наблюдений со столь удобной концепцией в античной науке выработалась теория гомоцентрических сфер. Что помогало объяснить почему, если планеты действительно движутся вокруг земли, если движение их постоянно и неизменно, если скорость их остается той же, данные наблюдений противоречат геоцентрической модели вселенной. Старший современник Аристотеля Евдокс Книдский — известный в свое время математик и астроном, который в юности учился в Академии Платона, а после долгих лет странствий вернувшийся туда преподавать, разрешил эту проблему. Он придумал вводить дополнительные сферы вращения для планет. То есть космические тела движутся не только вокруг центра планетарной системы, но и вокруг некоторых других центров. Таким образом, получается многократное круговое движение. Этим и объясняется несогласованность теоретических и эмпирических данных. Он придумал вводить 27 сфер. Аристотель пошел дальше Евдокса и увеличил количество орбит до 56. Завершенную форму эта система приняла в «Альмагесте» Птолемея.


Связь научной и эстетической сторон античного сознания

Космологические представления древних греков были тесно связаны с их эстетическими идеалами и мировоззренческими основаниями. Это ярче всего проявилась в концепции гармонии сфер. Гармония сфер - это теория, которую «можно рассматривать не только в музыкально- акустическом аспекте, но и физико - астрономическом контексте»1. И действительно, натурфилософские концепты последователей Пифагора соединяли в себе геометрию, физику и теорию музыки. Тону (1) соответствовал куб, и так как он - «самый устойчивый», менее всего расположенный к вращению, то элементом его была Земля. Кварта (4/3) была более «легким» нежели тон образованием, ей соответствовали икосаэдр и Вода; квинте (3/2)- октаэдр и Воздух; октаве (2)- тетраэдр и Огонь. Отношения этих величин порождали додекаэдр- двенадцатиугольник, более всего из простых геометрических фигур походящий на круг, а значит отражающий идеальное, гармоничное устройство мироздания, символизирующий космос.

Музыкальные представления вносились последователями Пифагора во все сферы исследований. «Следы» гармонии отыскивались ими во всех областях знания. Самая, наверное, известная такого рода идея - это «музыка сфер». Для всех греческих ученых, за исключением, возможно, элеатов, само собой разумелось, что звук порождается движением. Но если звук вызывают даже малые тела, движущиеся на невысоких скоростях, то, по мысли учеников самосского мудреца, должны, безусловно, производить какие-нибудь звуки и такие гиганты как Солнце, Луна и Планеты, вращающиеся вокруг Земли с огромными скоростями. Причиной того, что звуков этих мы не слышим, является то, что наш слух, сопровождаемый «музыкой сфер» с рождения, привык к ним и воспринимает их как тишину. Также кузнецы, привыкшие к грохоту, спокойно находятся в кузнице, не замечая шума. Это учение в раннепифагорейской традиции имело, судя по всему, много модификаций: от классического представления о расположении светил, бытовавшего в античной астрономии, начиная с Анаксимена, до космологической концепции Филолая. Из-за обрывочного характера сведений о раннем пифагореизме реконструировать их достаточно тяжело, тем более что в стремлении к числовой красоте мыслители этой школы позволяли себе придумывать «недостающие» космические объекты, как, например, «антиземлю». С готовой, развитой, продуманной, а за одно и сохранившейся, космологической теорией такого рода мы сталкиваемся в «Тимее» Платона.

Отца Академии, а также его ближайших учеников Спевсипа и Ксенократа можно по праву назвать последователями и продолжателями многих аспектов учения Пифагора и гармонии сфер в том числе. Все планеты в концепции Платона вращаются вокруг Земли на определенном удалении друг от друга так, что их отношения выражаются при помощи двух числовых рядов: нечетного (1, 3, 9, 27), выражающего категории определенности, несущего геометрические представления (монада - первое мужское число - квадрат со стороной 3 - куб); четного (2, 4, 8), цифры которого заполняют «пустоты» первого ряда и олицетворяют собой, по Лосеву1, становление. Числа этого ряда (1: 2: 3: 4: 8: 9: 27) выражают отношение расстояний между небесными телами. Так, отношение Луны и Солнца - октава (2: 1), Венеры и Солнца - квинта (3: 2), Венеры и Меркурия - кварта (4: 3), Марса и Венеры - октава (8: 4), Юпитера и Марса - тон (9: 8), Сатурна и Юпитера - октава + большая секста (27: 9). По отношению к этой системе во все времена возникала масса вопросов. Почему, скажем, должно брать отношение Юпитера к Марсу, а не, например, Сатурна к Солнцу? А даже если и согласиться со всеми числовыми изысканиями, то какая все-таки должна получиться мелодия? Автор безмолвствует. Однако А.Ф. Лосев считал необходимым «признать, что Платон дает в «Тимее» не просто произвольно выдуманные числа и конструкции, но весьма строго и подробно разработанную систему космоса, и только весьма интенсивная и насыщенная традиция общепифагорейского космоса избавляла его от необходимости входить в объяснение деталей»2. Восстанавливая с опорой на позднеантичных комментаторов эту традицию, Лосев выводит, что «космос звучит у Платона в дорийской тональности»3. Это вполне согласуется как с взглядами самого Платона, который неоднократно говорил о зловредности для душевных качеств человека иных ладов, так и с мнением самого Алексея Федоровича, который в одной из своих поздних работ, посвященных музыке писал: «Дорийский лад … был выражением бодрости, живости, жизнерадостности … Дорийский лад – скульптурный стиль греческой музыки»4. (Дорийский лад, за редким исключением (Секст Эмпирик, Филодем), все музыковеды Эллады и Рима признавали единственным (или одним их немногих) достойных тонов). Но, несмотря на весь авторитет исследователя, необходимо признать, что он зачастую смотрит на философию Платона сквозь призму поздних толкований, которые не всегда бывают объективны. Поэтому совсем необязательно думать, что Платон закладывал в свои построения столь сакральный смысл, который находят в них неоплатоники 3-6 вв. Но все, возможно, намного проще. Не только великий философ, но и необычайный художник, Платон во всех подобных интермедиях оставался голословен, чтобы не испортить излишними умствованиями очарование мифа. Но тут ведь дело не в научной объективности, а в заразительной вере в гармоничность мироздания, постигнув всю красоту которого уже не хочется верить глупым, обеззвученным вымыслам Коперника.


С.Е. Марасова


Становление коммуникационных сетей российского химического сообщества


Коммуникация между учеными является одним из основных механизмов развития и функционирования науки. Являясь средством взаимного стимулирования творческой активности, она способствует не только распространению корпуса наличных знаний и представлению достижений научному сообществу, но и их обсуждению, модификации, ведущих к выявлению новых стратегий, что, в конечном счете, отражается на уровне эффективности научных исследований, определяет жизнеспособность научного сообщества и адекватность его претензий на исполнение ведущей роли в исследовательском процессе.

Преимущественно, эти задачи удается реализовать посредством создания крупной эффективно функционирующей системы, получившей название коммуникационной сети. На основе анализа результатов ряда исследователей, занимающихся указанной проблематикой, можно сказать, что коммуникационная сеть представляет собой некую устойчивую социальную структуру в науке, объединение определенным образом участвующих в коммуникационном процессе индивидов с помощью информационных потоков, посредством функционирования которой непосредственно или опосредованно происходит профессиональное общение и передача научно-значимой информации.

Можно выделить две формы коммуникационного взаимодействия. С одной стороны, это многочисленные виды неформального взаимодействия между учеными, включающие в себя межличностные контакты, текущее сотрудничество, соавторство, воздействие на выбор проблем и методов, научную переписку и т.п. С другой стороны, определяющими в формировании научных сообществ оказываются различного рода формальные коммуникации, связанные преимущественно с институциональным оформлением научной дисциплины (появление научно-исследовательских центров, лабораторий и т.п.): становление системы преподавания (учебная коммуникационная сеть); появление специализированных печатных изданий (публикационная: статьи, обзоры, монографии, журналы); организация конференций, съездов, конгрессов и т.п.

Реализация этих взаимодействий способствует становлению устойчивой системы функционирования научных сообществ, что ведет к достижению значимых научных результатов.

На основании этого попробуем проследить становление коммуникационных сетей на примере российского химического сообщества. Конец XVIII - 20-е гг. XIX вв. ознаменовался становлением химии как самостоятельной дисциплины и бурным прогрессом в области химико-аналитических и химико-технологических исследований в странах Европы. Однако в России в данный период химия делает только первые шаги. Во многом это было обусловлено социально-политическими факторами: царское правительство не было заинтересовано в развитии естествознания, поскольку оно вызывало опасения за сохранение религиозных традиций и самодержавия и способствовало развитию свободомыслия [см. Фигуровский, 1979].

В целом, в этот период развитие химии в мире направляется практическими потребностями государств, прежде всего, потребностями производства, о чем свидетельствует тот факт, что магистральным направлением исследований ученых, наряду с химико-аналитическим, становится, как уже отмечалось, химико-технологическое. Однако к концу XVIII в. экспериментальная деятельность в области химии начинает приобретать самостоятельных характер, выходя из недр породившей ее медицинской практики и производства. Расцвет исследовательских работ наблюдается в Великобритании (Дж. Блэк, Г. Кавендиш, Д. Пристлей), Швеции (Т. Бергман, К. Шееле), Германии (М. Клапрот) и др.

Подобные тенденции не могли не проникнуть и в Россию. В XVIII в. Россия не была исключением: не было квалифицированных специалистов-ученых, насущные потребности в фармацевтических препаратах и других химических веществах удовлетворялись кустарными производствами, том числе лабораториями Аптекарского приказа и Медицинского ведомства; ввозились из-за границы [см. Фигуровский, 1979].

Ввиду повышения интереса к науке со стороны общества и осознания перспективности разработки собственно химической проблематики для процветания государства появляется необходимость создания ряда условий, обеспечивающих достаточный уровень проведения систематических научных исследований.

Начало профессиональной деятельности химиков в России связано с учреждением Петром I Академии наук в Петербурге. Первым химическим научным исследование стала статья академика И.Г. Гмелина «Об увеличении веса некоторых тел при обжигании», опубликованная в «Записках Петербургской АН» [см. Осипов И.П., 1898].

Стремительное развитие химии в Академии происходит усилиями И.Г. Лемана, К.Г. Лаксмана, Т.Е. Ловица, В.М. Севергина, А.А. Мусина-Пушкина и др. Особая заслуга в области разработки химической проблематики и создания предпосылок становления профессионального сообщества химиков в России принадлежит М.В. Ломоносову.

В 1748 г. по инициативе Ломоносова в России была построена первая химическая лаборатория при Академии наук, предназначенная для учебных целей и ведения научных исследований. Фактически с первых лет своего существования Академия становится одним из ведущих научных центров Европы и через ее функционирование российская наука получает возможность соизмерять свои успехи с достижениями мирового уровня. Особая заслуга в расцвете химии в этот период принадлежит академику Я.Д. Захарову, оказавшему решающее влияние на принятие в России прогрессивной идеи современной западной химической парадигмы. Он был активным сторонником кислородной теории Лавуазье и способствовал ее распространению в отечественной среде химиков.

Значительным шагом на пути становления активной коммуникации между учеными стала унификация языка российской химической науки, что выразилось в создании в 1810 г. академиком Я.Д Захаровым химической номенклатуры в России.

На рубеже XVIII-XIX вв. наблюдается общий интеллектуальный подъем во всех сферах российской науки. Социально-политическая обстановка в Европе побуждает российское правительство к переосмыслению роли науки в жизни государства, признанию ее мощной политической силой, и тем самым сказывается на внутренней политике России в сфере образования. Правительством Александра принимается ряд мер по увеличению числа учебно-научных центров в России. Наряду с существующим Московским университетом (1755 г.) в центрах шести образованных учебных округов (Московский, Виленский, Дерптский, Харьковский, Петербургский, Казанский) были открыты новые университеты и другие высшие учебные заведения.

С возникновением университетов начинается новый период в развитии химии в России, отличительными чертами которого становится становление учебной коммуникационной сети - появление русской профессуры, учебников и научных изданий; открытие сети химических лабораторий и возникновение химических научных школ.

Однако ввиду недостатка собственных преподавательских кадров в большинстве заведений кафедрами химии руководили иностранные ученые (Ф. Рейсс (Московский университет), Ф.И. Гизе (Харьковский университет), К.Э. Шмидт (Дерптский университет) и др.).

Активное накопление экспериментального материала, осмысление кислородной теории и оформление новаторских идей ставят проблему их распространения и популяризации. Так возникает необходимость создания новых коммуникационных каналов. Осознается значимость научно-литературной и издательской деятельности.

В этом контексте большая роль принадлежит академику В.М. Севергину – автору первых русских руководств по химическому анализу, химических и минералогических словарей. Кроме того, Севергин был основателем и редактором (с 1804) первого российского «Технологического журнала». В период 1810–1830 гг. целой плеядой российских ученых была проделана значительная работа по разработке учебно-методических основ преподавания химии русских руководств. В 1808 г. был издан первый русский учебник – «Руководство к преподаванию химии», автором которого был академик А.И. Шерер. В 1813–1817 гг. Ф.И. Гизе издал 5-томную энциклопедию «Всеобщая химия для учащих и учащихся», которая знакомила читателей с новейшими мировыми достижениями, однако была достаточно сложна для восприятия ввиду объема. Поэтому перед учеными встает задача создания квалифицированных и современных, но более компактных и доступных учебников. Венцом научно-педагогических изысканий в этом направлении стал учебник Г.И. Гесса «Основание чистой химии» (1831), который вплоть до выхода в свет «Основ химии» Д.И. Менделеева (1869) был принят в учебных заведениях России в качестве основного пособия по изучению химии для русских студентов [см. Осипов И.П. Очерк развития химии в XIX в. Харьков, 1898].

Окончательное оформление сетей научных коммуникаций и становление химического сообщества, как отмечает А.Н. Родный, происходит в России в период 30-60-х гг. XIX в. Это обусловлено стремительным развитием химической науки, расширением исследовательской деятельности [см. Родный А.Н. Процесс формирования профессионального сообщества химиков-технологов].

Дифференциация химии на неорганическую, органическую и аналитическую требует создания специализированных лабораторий, в которых ведутся исследования по разным специальным химическим дисциплинам. Эти лаборатории становятся ведущими научными центрами в области химии на протяжении всего XIX в.

Так, к 1838 г. относится открытие обширной химической лаборатории при Московском университете, инициатором которого выступил профессор химии Р. Гейман.

Громкую славу снискала Лаборатория, созданная Л.Н. Шишковым в Артиллерийской академии, о чем свидетельствуют слова знаменитого русского химика А.М. Бутлерова: «Что касается лабораторий, то бесспорно обширнейшая, лучшая по устройству из всех виденных мною до сих пор и в этом отношении интересная – это лаборатория Артиллерийского училища в Петербурге». В начале 60-х годов здесь часто бывал Д.И. Менделеев, о чем можно прочитать в его дневниках.

В 1859-1860 гг. Н.Н. Соколов и А.Н. Энгельгардт организовали частную химическую лабораторию, в которой могли работать все желающие. Лаборатория просуществовала три года, но сыграла существенную роль в истории организации химической общественности в России.

В 30-40 гг. при университетах начинают формироваться научные школы. Становление и выбор проблематики исследований научных школ в этот период был продиктован, прежде всего, экономической ситуацией и ведущими потребностями государства. Требуемые прогрессом исследования становились приоритетом при выборе исследовательской программы школы. Так, бурно развивающаяся в России горное дело и металлургия требовали расширения границ знания в этих областях, поэтому первая российская научная школа химиков была основана в целях разработки неорганической проблематики. Ее основателем стал академик Г.И. Гесс, блестящий педагог, среди учеников и последователей которого - крупные ученые П.И. Евреинов, П.П. Шубин, И.В. Авдеев, И.П. Илимов, А.А. Фадеев, Л.И. Шишков.

Одной из первых крупных научных школ в области химии становится школа химиков Петербургского университета, которая берет начало в деятельности выдающегося русского химика, первого ученика Г.И. Гесса по Главному педагогическому институту А.А. Воскресенского (1809-1880), ректора университета, в 1864 г. избранного членом Академии наук. «А.А. Воскресенский воспитал целую плеяду русских химиков, среди них был Д.И. Менделеев, Н.Н. Бекетов, Н.Н. Соколов, А.Н. Энгельгардт, Н.А. Меншуткин, П.П. Алексеев, Л.Р. Шуляченко и др. Ученики называли его «дедушкой русской химии», - писал о нем Н.А. Фигуровский [Фигуровский, 1979, с.119].

Особую роль в процессе становления единого научного сообщества химиков сыграла ^ Казанская школа, выходцы из которой впоследствии образовали целое направление, распространившееся по всем крупнейшим научным центрам России.

Положение химии в университете в первые годы его существования было весьма скромным: преподавание велось не на должном уровне, только в 30-е гг. появилась специализированная лаборатория. Начало ее функционирования и зарождение серьезных исследований связаны с именем К.К.Клауса (1796-1864), занявшего в 1837 г. кафедру химии. «Тематика его исследований, посвященных изучению природных богатств России, настойчивость, с которой он выполнял эти работы, нашли живой отклик и подражание у студентов, занимавшихся естествознанием» [Фигуровский, 1979, с.122], что способствовало повышению интереса к химической проблематике и стало предпосылкой формирования Казанской химической школы.

Непосредственная роль в зарождении и расцвете Казанской школы химиков принадлежит профессору химической технологии Н.Н. Зинину. В 60-е гг., когда начался стремительный подъем химических исследований в России, он стал одной из крупнейших фигур среди русских ученых. Под его руководством развивались таланты А.М. Бутлерова и Д.И. Менделеева. Зинина можно назвать родоначальником крупного всероссийского сообщества химиков - его исследования по органической проблематике получили развитие в работах учеников, которые впоследствии создали крупные научные центры в других городах России (В.В. Марковников в Москве, А.Н. Попов и Е.Е. Вагнер в Варшаве, С.Н. Реформатский в Киеве, А.А. Альбицкий в Харькове и др.).

Если первая половина XIX в. может быть охарактеризована, по словам Н.А. Фигуровского, как «постепенное накопление сил для расцвета химии в России» [Фигуровский, 1979, с.123], то во второй половине столетия можно говорить об окончательном оформлении фундаментальной химической науки в нашей стране.

С 60-х гг. научная жизнь российского химического сообщества сосредотачивается в Петербурге, и работами петербургских ученых обуславливаются главные громкие достижения российской химической науки второй половины XIX в. В результате реформы преподавания количество преподавателей здесь значительно увеличилось. Академия наук, Петербургский университет, Медико-хирургическая академия, Горный, Технологический, Земледельческий институты создали крупнейший научный центр, деятельность которого оказала значительное влияние не только на ход развития химии в России, но и на мировую науку. В каждом из них сформировалась своя школа химиков, характеризующаяся индивидуальностью и разносторонней направленностью исследований.

В это время в стенах Петербургского университета разворачивается деятельность светил российской науки - Д.И. Менделеева, А.М. Бутлерова, Н.А. Меншуткина.

При этом приоритетным на данном этапе стоит признать направление, занимавшееся органическими исследованиями, что было обусловлено возникновением ряда теоретических проблем. В то время как химической науке было известно около 70 тысяч неорганических соединений, органических насчитывалось более миллиона. Этот факт демонстрировал необходимость построения классификации данных соединений и создания теоретических основ, объясняющих подобную множественность при ограниченном химической составе [см. Осипов И.П., 1898].

Предложенная Бутлеровым и развитая его учениками теория химического строения позволила понять структуру органических соединений различных классов и наметить пути их синтеза. Тем самым был сделан принципиально новый шаг в развитии органической химии, что уже в следующий период поспособствовало внедрению многих практически важных веществ в промышленность, т.е. установлению постоянной коммуникации между наукой и производством.

Увеличение количества квалифицированных специалистов способствовали популяризации химической проблематики, привлекая в эту сферу молодых ученых, что позитивно сказывалось на расширении сферы исследований. Быстро накапливающийся материал требовал обсуждения, обмена опытом, устройства дискуссий в целях более глубокого изучения специальных вопросов и установления единой парадигмы. Это послужило толчком к оживлению научно-общественной деятельности. В начале 1868 г. по инициативе Менделеева химической секцией I съезда русских естествоиспытателей и врачей было принято решение об организации Русского химического общества, президентом которого был избран Н.Н. Зинин.

Активно развивалась издательская деятельность. Здесь особо стоит отметить заслуги видного химика в области органики и агрохимии и публициста А.Н. Энгельгардта, опубликовавшего около 400 статей. В 1859-1960 гг. Энгельгардтом и Н.Н. Соколовым был организован первый в России печатный орган русских химиков - «Химический журнал». С 1869 г. начал издаваться журнал Русского химического сообщества, сразу же получивший мировой авторитет. В 1871 г. Меншуткин выпустил учебник «Аналитическая химия», ставший невероятно популярным - он выдержал 16 изданий и был переведен на иностранные языки. Кроме того, заслуга Меншуткина состояла в ведении в России курса истории химии - ему принадлежит первое на русском языке оригинальное сочинение по истории химии - «Очерк развития химических воззрений» (1888). Под руководством профессора Петербургского технологического института Ф.Ф. Бейльштейна был создан многотомный исчерпывающий справочник по органической химии.

В конце 60-х гг. XIX в. русские ученые принимают участие в крупных международных химических конгрессах, что знаменует собой начало установления прочных контактов с мировой наукой. Таким образом, на рубеже XIII - XIX вв. можно говорить о предпосылках зарождения единого химического сообщества в России, что связано с институциональным оформлением химии и появлением первых учебно-исследовательских центров, на что оказал значительное влияние европейский опыт, продемонстрировавший, что развитие естествознания оказывается одним из важнейших факторов социального, экономического и политического роста.

Кроме того, зарождение подлинно научных исследований в области химии в России происходит на фоне принципиальных концептуальных изменений в мировой науке, связанных с принятием в начале XIX в. новой парадигмы, основанной на теории Лавуазье, вследствие чего химия твердо встает на путь самостоятельного развития. Химики, до этого работающие в одиночку в чисто практической сфере (медицина, фармацевтика, горное дело, инженерия и др.) начинают осознавать себя единым целым, объединенным общей научной направленностью исследований, что отчасти находит выражение уже в Академии наук, где формируются первые личные профессиональные контакты между учеными. Со временем потребности развития науки и промышленности приводят к осознанию необходимости создания учебной коммуникационной сети, ввиду чего в России начинает формироваться собственный класс химиков-специалистов. В свою очередь, необходимость дальнейшего распространения знаний среди молодого поколения приводит к активному написанию учебных руководств.

В 30-60 гг. происходящая в мировой науке дифференциация химии, сопровождающаяся появлением ряда крупных исследований (принципиальный поворот в развитии органической проблематики, атомистике и др.) демонстрирует необходимость создания новых звеньев коммуникационной цепи. Новые отрасли получают институциональное оформление в виде соответствующих кафедр, лабораторий и др. Увеличение контактов между ученым ведет к усилению научно-исследовательской деятельности, а накопление значительного материала требует их представления научному сообществу и обсуждения - так формируется публицистическая коммуникация. В этот период расцвета российской науки деятельность ученых становится достоянием гласности, складывается благоприятная атмосфера для привлечения молодых талантов в эти отрасли, что знаменует начало формирования крупных сообществ, способных сплоченно вести российскую науку к мировым вершинам.

^ Работа поддерживалась грантом РГНФ (№ 11-13-73003а/В) и ФЦП Министерства образования и науки РФ


Библиография:

  1. Дерябин А.А. Неформальные группы и сети коммуникации (пер. с англ.). - URL: http://psyberlink.flogiston.ru/internet/bits/colleges.htm

  2. Люди русской науки. Том 1 / Составитель и редактор И. В. Кузнецов. - Москва - Ленинград: Государственное издательство технико-теоретической литературы, 1948. - URL: http://nplit.ru/books/item/f00/s00/z0000044/index.shtml

  3. Огурцов А.П.. Научный дискурс: власть и коммуникация (дополнительность двух традиций) // Философские исследования, 1993, № 3. - С.12-59.




оставить комментарий
страница7/17
Б.В. Гнеденко
Дата24.06.2012
Размер5,3 Mb.
ТипСборник статей, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   17
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх