Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах icon

Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах



Смотрите также:
Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах...
Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах...
Www koob ru Р. С. Немов психология втрех книгах...
Р. С. Немов психология втрех книгах...
Www koob ru Р. С. Немов психология втрех книгах...
Леви-Брюль Л
Www koob ru Р. С. Немов психология Втрех книгах...
Библиотека психологии Р. С. Немов психология Втрех книгах...
Владимир Владимирович Личутин Раскол. Роман в 3-х книгах...
1 Человек и культура...
Книга рабби Леви Ицхака из Бердичева «Кдушат Леви»...
Владимир Леви



страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
скачать

Владимир Леви

ИСПОВЕДЬ ГИПНОТИЗЁРА

В трёх книгах

КНИГА ТРЕТЬЯ

эго,

или

ПРОФИЛАКТИКА

СМЕРТИ


МОСКВА

«СЕМЬЯ И ШКОЛА. 1993

ВЛАДИМИР

Л Е В И

ИСПОВВДЬ ГИПНОТИЗЁРА

ББК 88 Л36

Л 3030200000-006 подписное К94(03)-93

ISBN 5-88539-011-8 (кн. 3) ISBN 5-88539-008-8

)В. Леви, текст, 1993

)"Семья и школа", оформление, 1993

эго

(Пролог)

...Февральская оттепель, ночь... Шепчутся капли, с глу­хим стуком падают талые комья...

..Я знаю, знаю, КТО ТЫ — но боюсь называть...

...Спешу, страшно спешу, и вот доспешился до того, что... Странно, все может кончиться в любое мгнове­ние — все и кончится через мгновение — но страшен не сам конец, а то, что я не успею — конечно же не успею! — отдать ТЕБЕ и тысячной доли своих богатств — ведь они ТВОИ... Вселенные во мне, океа­ны, бездны памятей и скорбей — неужто же лишь пы­линки праха... неужто развеется в опустошении...

Горстка времени, ничего больше? Вечность? Зачем?

О, кто бы мне подсказал, как распорядиться, как вы­кроить этот остаток...

(Черновик рукописи, фрагмент)

В день и час... (зачеркнуто)... пусть это будет 6 июня (...) года, 21.35 по московскому, пускай так — в озна­ченный, стало быть, день и час, с которого мы начина­ем повествование, Эго находился в квартире, записан­ной на имя известного психотерапевта, ученого, писа­теля, лауреата какой-то премии, президента чего-то, руководителя того и сего, члена обществ, комиссий, редколлегий и прочая, скончавшегося минуту назад.

(На полях карандашом: Смахивает на начало дешево­го детектива. «Эго» — всего лишь «я»?.. Неправда. Соз­дание, мне неведомое. Душа).

С разных ракурсов эпизод этот уже дважды являлся в предутренних сновидениях, и в одном была эта непре­менная муха, льнущая, неизгонимая муха, черт знает откуда возникающая, если уж конец или скоро... Даже в операционных, среди зимы...

Умерший сидел за столом.

Грех жаловаться, далеко не всякому везет так вот, не

шелохнувшись, впечататься в небытие. Тихой ледяной молнией обняла тело смерть: лопнул магистральный сосуд, все центры мозга отключились единогласно. Так можно вырубиться невзначай и где-нибудь на концер­те, и...

(Плотно зачеркнуто. На полях: «Хорошенькая психо­терапия для мнительных. А ведь так, как я, филигран­но щадить нервишки читателя вряд ли кто... читателя знаю подробнее, чем...»)

Неоперабельная аневризма. Никак иначе.

Но вот ошибка. (На полях: «Всякая ошибка есть неиспользованная свобода»). Это должно было прои­зойти в другом месте, не здесь. Не за этим столом.

Стараясь не смотреть, Эго приблизился.

Венецианский шедевр в стиле то ли позднего барок­ко, то ли раннего рококо (покойник всегда их позорно путал), львинолапый красавец в золотистом литье — такой стол мебелью не назовешь, это уже существо. Дух изысканно-живой, беззаботный, пьющий на бру­дершафт с вечностью, сотворил это произведение рука­ми неведомого мастера — и теперь звонко протестовал. Что такое, вопрошал он, к чему эта буфетная скоропос­тижность? Мне оскорбительно давление мертвой пло­ти, я и так многое претерпел.

Теперь уже не узнать, какими путями прикочевал в скудный дом этот ссыльный аристократ. Гнутые орехо­вые ноги уже лет шестьдесят взывали о скорой помо­щи; грудастые бронзовые рожицы побурели; врезная, цвета спелой маслины, кожа столешницы... (неразбор­чиво) царапинами и вмятинами, кое-где вспухла; на черной тисненой кайме зиял шрам, выжженный сига­ретой. Так увековечил себя приятель (нрзбр) с подруж­кой...

(Вычеркнутая страница. На полях: «К... бабушке этот домашний пейзаж. Обрыдлое логово полухолостяка. Только дети что-то замечают, а взрослые ни черта, хоть и озирают все. Действует не обстановка, а дух.)

Умерший сидел — как и был застигнут, в рабочем кресле. Рука — вжата в недописанный лист.

Взгляд уходящих не мигает. Разминованш путей бескрылый ум не постигает.

Судьба не разожмет когтей и душу, легкую добычу, ввысь унесет, за облака, а кости вниз, таков обычай и человеческий, и птичий, пришедший к нам издалека...

Морозное поле, стоячая стынь. По меньшей мере, за тридцать метров... Иной толстокожий и не ощутит, но, принагнувшись в прощании...

Отойти,- отойти. Поваляться еще немного на скрипу­чей розовощекой тахте. Вынестись за пределы клетки... Можно не подниматься, снаружи все выучено назубок.

Безгоризонтное городское пространство. Балконы, оскаленные бельем. Две лежачие башни — окно в окно. Каждый вечер там, в гнездышке, что смотрит прямо тебе в пуп, какой-то в майке и какая-то в зеленом халатике — несколько деловитых передвижений — полотенце — крем или что там — да, там, в каюте напротив...

Распружинившись, Эго прыгнул на ковер, сделал стойку, на руках подошел к столу и, возвернувшись на ноги, глянул через окаменелое плечо на бумаги.

— Можно вас попросить... Убрать лапку?..

Не среагировал.

Эго1 нагнулся, ухватил ножки кресла и отодвинул его от стола с седоком вместе, насколько смог.

В освободившемся пространстве осталась мутвобеле-сая аура. Отдунув ее несколькими энергичными выдо­хами — она нехотя, как дым трубочный, поползла не в ту сторону — и не обращая более внимания на фантом, Эго придвинул к столу вращающийся фортепианный стульчик, уселся и принялся читать.

Осенних строчек ломкий хворост, озноб, озноб... Горят слова, и рвется мысли тетива, и сердце набирает скорость. Лети, неведомая повесть, в глубины памяти стремись, стрелой в полете распрямись, настраивай, как скрипку, совесть, и пусть несовершенный^ не в звуки верует, а в дух,

и строчка выпорхнет, как птица, и ложь невольная простится...

Давал зарок, что никогда

не напишу воспоминаний,

не стану продавцом стыда.

Но есть и праздники признаний,

не взлом по ордеру, но взгляд,

каким при вскрытии глядят

на сердце — может быть, забьется...

Но это редко удается.

— О ком же это... Позвольте спросить? — Эго обер­нулся.

Кресло было пусто.

Закат заваливался за крыши; город, не знающий зари, готовился зажечь собственную, ущербную. Все на месте было внизу — полувсамделишные деревья, по­пытки газона, встрепанная песочница, кучка ребяти­шек и пенсионеров, общественная собачонка. Уже тре­тий вечер подряд у подъезда с настойчивой флегматич­ностью стояла карета скорой помощи. «Останови-те му-зы-ку!»,— умолял чей-то осипший магнитофон.

Что ж, пора. Свободные полеты в пространстве с этого мига становятся не передвижением, а лишь изменени­ем состояния. Еще там, в плену, при переходе с вось­мой на седьмую ступень ограниченности стало ясно, что время никуда не идет, что это мы Бременимся из-за неполноты нашей любвеспособности. Полномерная любовь перепрыгивает через время как девочка через скакалочку.

Эго привстал на цыпочки, потянулся, бросил прощаль­ный взгляд на рукописи — с ними уж как-нибудь разберутся — и...

Психовизор

Из «Я и Мы» Из «Дневника Эго»

БАГАЖ

Фрагмент утерянной записи Разгонка к роману

Зачеркнутое «я», сию секунду зачеркнутое, похоронен­ное в черновике,— так начинаю, как начинают писать мне письма, которые отправляют или не отправляют, как начинают все. Было вольнее придумать себе двойни­ка или полудвойника, мыслящею вполголоса, не красав­ца, себе не принадлежащего, так удобнее, но все равно нельзя без приправ, так я уже начинал.

Попроще. Еще раз оглянуться.

15 000+37+=?

Это мой багаж, мое уравнение.

Пятнадцать тысяч — сильно ли вру? — ив какую сторону? — округленное число душ, принятых за врачеб­ное время: примерно по тысяче в год, за 15 лет... Включая внезапные консультации...

А сколько вос-принял?.. И все ради единственной строчки, которая кого-то спасет? Пять-семь слов, не более...

А спасет вовсе не самая совершенная. Может быть, и вот эта.

Тридцать семь лет мне сегодня. Разум, говорят люди мудрые, в этом возрасте вступает лишь в юношество, политикой заниматься еще нельзя, врачеванием — только-только, ибо опыт лишь начинает плодоносить ясновидением, а душа, если верить поэтам, уже имеет право на пенсию.

Цифра 37 интересна некоторыми элегантными совпа­дениями. По сумме цифр — десятка; тройка, семерка, туз — ерунда, но 37 % — критический объем усвоения информации любого содержания из любого текста. Как ни старайся, больше не получается, меньше — тоже, потому что мозг сам ищет и находит свои 37 %, ни больше, ни меньше — нормальное разведение, остальное должно быть водой, фоном. 37 — излюбленный срок жизни-смерти личностей, творческих* но можно боль­ше и можно меньше.

«п» опубликованных книг. А в голове сколько?

10

1. Нос всерьёз

Когда говорят о физиономике, то обычно произносят имя человека, труды которого стали физиономической библией.

С конца восемнадцатого столетия имя это шокирует мыслящую Европу: Иоганн-Гаспар Лафатер, цюрих­ский пастор, считается основателем подозрительной дисциплины, до сих пор не получившей прав граждан­ства.

Гибкий и длинный, с торчащим носом и выпуклыми глазами, всегда экзальтированный, он походил на взволнованного журавля. Уверяли, что женщины, зави­дев его, почему-то начинали усиленно вспоминать о своих домашних обязанностях. Возможно, причиной тому была и не внешность, а проповеди, которые дышали благочестивым рвением. Одно время он состо­ял членом общества аскетов.

Трудно сказать, в какой мере натуре его свойствен был аскетизм, но художник в нем жил бесспорно. Он рисовал с детства, почти исключительно портреты, и в рисунках всецело следовал своей безграничной впечат­лительности: лица, понравившиеся ему или поразив­шие своим уродством, он перерисовывал по многу раз в филигранной старинной технике; зрительная память его была великолепна.

Как-то, стоя у окна в доме приятеля, молодой Лафа­тер обратил внимание на проходившего по улице граж­данина.

— Взгляни, Поль, вон идет тщеславный, завистливый деспот, душе которого, однако, не чужды созерцатель­ность и любовь к Вечному. Он скрытен, мелочен, бес­покоен, но временами его охватывает жажда величест­венного, побуждающая его к раскаянию и молитвам. В эти мгновения он бывает добр и сострадателен, пока снова не увязает в корысти и мелких дрязгах. Он по­дозрителен, фальшив и искренен одновременно, в его речах всегда в трудноопределимой пропорции смеша­ны правда и ложь, ибо его никогда не оставляет мысль о производимом впечатлении...

Приятель подошел к окну.

— Да это же Игрек! — Он назвал фамилию.— Ты с ним давно знаком?

— В первый раз вижу.

11

— Не может быть! Откуда же ты узнал его характер? И главное, абсолютно точно!

— По повороту шеи.

Будто бы этот эпизод и послужил толчком к созда­нию физиономической библии. С некоторых пор пас­тор твердо уверовал в свою способность определять по внешности ум, характер, а главное, степень присутст­вия «божественного начала» (иными словами, мораль­ный облик). Занятие его, надо сказать, этому благо­приятствовало. Исповеди служили превосходным конт­ролем, которому позавидовал бы любой психолог. А в альбоме теснились силуэты и профили, глаза, рты, уши, носы, подбородки. И все это с комментариями, то пространными, то лаконичными. Здесь он давал волю своей фантазии, восторгам и желчи; здесь была вся многочисленная паства, люди знакомые и незнакомые, великие и обыкновенные, и, наконец, он сам собствен­ною персоной. Вот фрагмент из его физиономического автопортрета:

«Он чувствителен и раним до крайности, но природ­ная гибкость делает его человеком всегда довольным... Посмотрите на эти глаза: его душа подвижно-контрас­тна, вы получите от него все или ничего. То, что он должен воспринять, он воспримет сразу либо никогда... Тонкая линия носа, особенно смелый угол, образуе­мый с верхней губой, свидетельствует о поэтическом складе души; крупные закрытые ноздри говорят об умеренности желаний. Его эксцентричное воображение сдерживают две силы: здравый рассудок и честное сердце. Ясная форма открытого лба выказывает добро­сердечие. Главный его недостаток — доверчивость, он доброжелателен до неосторожности. Если его обманут двадцать человек подряд, он не перестанет доверять двадцать первому, но тот, кто однажды возбудит его подозрение, от него ничего уже не добьется...»

Он верил в свою беспристрастность.

В диссертации на степень магистра наук и последо­вавших за нею физиономических этюдах, предназна­ченных для широкой публики, обосновывались начала новой науки. Совершенный физиогном, воплощением которого был, конечно, он сам,— лицо, отмеченное перстом Всевышнего. У него есть некий мистический нюх. Это главное. Остальное — опыт, знание мелких признаков, искусство анализа и так далее, тоже очень

12

важно, но имеет силу только когда есть этот вот нюх. Он озаряет все.

Слава выросла быстро, как мухомор. На физиономи­ческие сеансы ездила вся великосветская Европа, при­водили детей, невест, любовников, присылали портре­ты, силуэты и маски (фотографии еще не изобрели). И хотя с Лафатером иногда приключались ужасные кон­фузы (он принял, например, преступника, приговорен­ного к смерти, за известного государственного деяте­ля), в массе случаев он сумел доказать свою компетен­тность.

Молодой приезжий красавец аббат очаровывал всех в Цюрихе; Лафатеру его физиономия не понравилась. Через некоторое время аббат совершил убийство.

Граф, влюбленный в молодую супругу, привез ее к знаменитому физиономисту, чтобы получить новые свидетельства исключительности своего выбора. Она была удивительно хороша собой, он хотел услышать, что и душа ее так же прекрасна. Лафатер заколебался: по некоторым признакам он почувствовал, что мораль­ная устойчивость юной графини оставляет желать лучшего. Огорчать мужа не хотелось, и Лафатер попы­тался увильнуть от ответа, но граф настаивал. Наконец Лафатер решился и выложил ему все. Граф обиделся, не поверил. Через два года жена бросила его и кончила свои дни в непотребном заведении.

Дама из Парижа привезла дочь. Взглянув на девочку, Лафатер пришел в сильное волнение и отказался гово­рить. Дама умоляла. Тогда он написал что-то, вложил в конверт и взял с дамы клятву распечатать его не рань­ше чем через полгода. За это время девочка умерла. Мать вскрыла конверт. Там была записка: «Я скорблю вместе с вами».

— Вы страшный человек,— сказал Лафатеру на ауди­енции император Иосиф I,— с вами надо быть насто­роже.

— Честному человеку нечего меня бояться, ваше величество.

— Но как вы это определяете? Я понимаю: сильные страсти накладывают отпечаток, ум или глупость вид­ны сразу, но честность?

— Это трудно объяснить, ваше величество. Я стара­юсь не следовать авторитетам, а полагаться Tia чувство и опыт. Иногда все решает мельчайшая черточка. Лицо

13

может быть безобразным, неправильным, но честность и благородство придадут его чертам особую гармо­нию...

Разумеется, он начинал не на пустом месте. За его спиной возвышалась массивная тень Аристотеля, кото­рый в своем всеведении, конечно, не мог обойти столь пикантный предмет:

«У кого руки простираются до самых колен, тот смел, честен и свободен в обращении.

Кто имеет щетинистые, дыбом стоящие волосы, тот боязлив.

Те, у коих пуп не на середине брюха, но гораздо выше находится, недолговечны и бессильны.

У кого широкий рот, тот смел и храбр».

Титан античности положил начало и так называемой животной физиономике: толстый, как у быка, нос оз­начает лень; с широкими ноздрями, как у свиньи,— глупость; острый, как у собаки,— признак холерическо­го темперамента; торчащий, как у вороны,— неосто­рожность. Направление это было развито до полного тупика знаменитым Портой, художником итальянско­го Возрождения, который достиг предельного искусст­ва во взаимной подгонке физиономий зверей и людей, так что их уже нельзя было и отличить друг от друга. В лице Платона Порта, между прочим, уловил сходство с физиономией умной охотничьей собаки, по этой тра­диции знаменитого дипломата Талейрана сравнивали с лисой; у грозного Робеспьера находили в лице нечто тигриное, а старые ворчуны-аристократы времен Лю­довика XIV, говорят, были похожи на благородных королевских гончих.

Лафатер знал, конечно, что как источник практичес­ки важных сведений о человеке физиономия ценилась с древности, но у авторитетов не сходились концы с концами. Известный физиономист Зопир, тот самый, что объявил Сократу о его низких пороках и, к своему вящему удивлению, услыхал подтверждение из уст самого философа, был уверен, что большие уши — признак изысканного ума. Плиний Старший же уве­рял: у кого большие уши, тот глуп, но достигает глубо­чайшей старости.

Незаурядным физиономистом считался Цезарь. Ког­да ему хвалили Кассия, его будущего убийцу, он заме­тил:

14

Хочу я видеть в свите только тучных, Прилизанных и крепко спящих ночью. А Кассий тощ, в глазах холодный блеск. Он много думает, такой опасен.

(Шекспир)

Знал ли Цезарь, что своими сомнениями предвосхи­щает одну из самых блестящих и спорных концепций психиатрии XX века? Подбирая солдат в свои легионы, он интересовался, бледнеют они или краснеют в мо­менты опасности: тех, кто бледнеет, не брал. Однако, как писал позднее Хуан Уарте, Кай Юлий не знал многих элементарных вещей: например, что лысина признак способностей полководца. Вместо того чтобы гордиться ею, этот развратник стыдливо зачесывал шевелюру вперед.

Сам же Уарте, знаменитый испанский врач и психо­лог, был убежден, что врожденные задатки человека однозначно записаны в облике. «Чтобы определить, какому виду дарований соответствует мозг, необходи­мо обратить внимание на волосы. Если они черные, толстые, жесткие и густые, то это говорит о хорошем воображении или хорошем уме; если же они мягкие, тонкие, нежные, то это свидетельствует о хорошей памяти, но не больше».

Альберт фон Болыптедт, средневековый схоласт, ал­химик-чернокнижник, за свои необычайные познания прозванный Великим, оставил миру среди прочих откровений «науку распознавать людей», где встреча­ются следующие ценные указания.

О волосах:

«Те, у кого волосы кудрявые и притом несколько приподнявшиеся ото лба, бывают глупы, более склон­ны ко злу, нежели к добру, но обладают большими способностями к музыке».

О лбах:

«Человек, который близ висков имеет мясистый лоб и надутые щеки, бывает храбр, высокомерен, сердит и весьма тупых понятий».

О глазах:

«Наклонность женщины к блуду узнается по подъ-ятию век ея».

О носах:

«Долгий и тонкий нос означает храброго, всегда

15

близкого к гневу, кичливого человека, который не имеет постоянного образа мыслей».

«Толстый и долгий нос означает человека, любящего все прекрасное, но не столь умного, сколь он сам о себе думает».

О голосах:

«Голос, который от краткого дыхания тих и слаб, есть знак слабого, боязливого, умного человека со здравым смыслом и немного употребляющего пищи.

Те же, у коих голос беспрестанно возвышается, когда они говорят, бывают вспыльчивы, сердиты, смелы и толсты».

И наконец, о верчении головой:

«Кто вертит головою во все стороны, тот совершен­ный дурак, глупец, суетный, лживый плут, занятый собою, изменчивый, медлительного рассудка, разврат­ного ума, посредственных способностей, довольно щедрый и находит большое удовольствие вымышлять и утверждать политические и светские новости».

Прервемся на этом шедевре. Совершенный дурак, глупец, развратного ума...

Этим, конечно, и не пахло в трудах эстетичного па­стора — он был на уровне века, все у него было изы­сканно и парадоксально.

Ямка, раздваивающая узкий подбородок, который выступает вперед «каблуком», свидетельствует об осо­бой живости и сатирической злости ума при благород­стве души; такая же ямка на подбородке широком и скошенном — верный признак двуличия и порочных наклонностей. Сильно набухающая Y-образная вена на лбу, линия которого в профиль совершенно пряма, говорит о страшной свирепости в сочетании с хит­ростью и ограниченностью (римский император Кали­гула). Однако если такая вена пересекает лоб закруг­ленный, с хорошо выраженными надбровьями, то это знак необычайных дарований и страстной любви к добру.

Гениальность Ньютона физиономически выразилась в строго горизонтальных, очень низких бровях; тонкий поэтический вкус Гёте — в очертаниях кончика носа.

Вчитываясь и всматриваясь в изящные иллюстра­ции, вы начинали этому верить! Как ни язвительны были критики, они ничего не могли противопоставить популярности Лафатера. Жадная толпа желавших уз-

16

нать истину о себе и ближних все увеличивалась, и, удовлетворяя ее, пастор все более изощрялся.

Самым яростным критиком был Лихтенберг, физик, философ и эссеист, умнейший человек своего времени. Этот убежденный материалист написал целую диссер­тацию, опровергающую физиономику. Тезис «внеш­ность обманчива» получил в ней до сих пор не прев­зойденное обоснование. Лафатер обвинялся в том, что в носах писателей он видит больше, чем в их произве­дениях; что если следовать его теории, то преступников следует вешать до совершения преступления. «Если ты встречаешь человека с уродливой, противной тебе физиономией, не считай его, ради бога, порочным, не удостоверившись в этом!»

Патер отвечал кротко и обтекаемо; он выбрал испы­танный способ полемики: соглашаться с доводами оппонента. Да, внешность обманчива, но в этом и сос­тоит волнующая деликатность предмета, это и требует для проникновения в душу, закрытую за семью печатя­ми, божественного чутья. Прирожденный физиономист наделен даром осмысливать скрытое знание чувства.

Его истинная стихия начинается там, где кончается очевидное, где под масками и мимикрией идет тончай­шая игра глубоких подтекстов. Его не проведет даже тот знаменитый дипломат, о котором писали, что, если его ударят сзади ногою, собеседник не приметит в лице ни малейшего движения; под строгой миной вельможи он узрит беспомощного супруга и растерянного отца.

Поклонники боготворили Лафатера, считали его провидцем. Граф Калиостро, величайший шарлатан Европы, боялся его: возможно, видел в нем конкурен­та, а может быть, опасался разоблачения: физиономия у него самого была варварская. Лафатер искал встречи, но Калиостро невежливо уклонялся: «Если из нас дво­их вы более образованны, то я вам не нужен, а если более образован я, то вы не нужны мне». Лафатер не обиделся и написал Калиостро письмо, в котором просил разъяснить, хотя бы письменно, каким путем тот приобрел свои чудовищные познания. В ответ была получена записка: «In herbis, in verbis, in lapidibus» — знаменитая фраза: «В траве, в слове, в камне», которой авантюрист пользовался в трудных случаях жизни.

Лишь один человек вскоре после смерти Лафатера своей громкой известностью едва не затмил его имя.

17

2. Движения в органе самолюбия

Сын венского торговца Франц Галль, честолюбивый, глубокомысленный и наблюдательный отрок, заметил, что у двух его однокашников, отличавшихся особой легкостью запоминания, были выпуклые глаза.

Окончив медицинский факультет, он рьяно принялся за изучение мозга. Появились его анатомические рабо­ты, в которых мозг впервые был разделен на три глав­ных этажа: нижний — продолговатый мозг, «орган жизненных процессов»; средний — подкорка, «орган склонностей и влечений»; верхний — кора полушарий, «орган интеллектуальных качеств души». Этого было достаточно, чтобы обессмертить имя и лишиться про­фессуры по обвинению в материализме, но Галль не успокоился. Когда размещение душевных задатков стало для него в принципе ясным, он отдался разра­ботке давно зревшей идеи: череп — одежда мозга, а через одежду можно кое-что прощупать.

У двух венских чиновников, осмотрительность кото­рых доходила до степени невероятной мнительности, на заднебоковых частях темени обнаружились большие выпуклости — так была найдена шишка № 11, орган осторожности, прозорливости и неуверенности. В церк­ви с удвоенной силой молились прихожане, у которых сильно выдавалась средняя часть темени,— в результа­те исследований был выявлен орган почтительности и нравственного чувства, а рядом с ним — орган теосо­фии, или богомудрия. У Рабле, Сервантеса, Свифта, Вольтера и многих других людей, отличавшихся осо­бой склонностью видеть все в смешном свете, верхние части боковых сторон головы оказались спереди силь­но округленными — шишка № 23, орган остроумия...

И вот карта черепа готова. Здесь и орган кровожад­ности, и престол физической любви, и знаменитая математическая шишка — все кропотливо обозначено кружками и цифрами. Галль отправляется в турне по Европе с пропагандой новой системы — френологии (френ — значит «душа»). Его лекции вызывают сенса­ции, одни приходят в восторг, другие обвиняют его в шарлатанстве. Он творит чудеса: ощупывая череп, даже с завязанными глазами, мгновенно определяет даро­вания, добродетели и пороки, предсказывает судьбу. К нему привели шестнадцатилетнего Шампольона, вун-

18

деркинда, который лет двадцать спустя расшифровал египетские иероглифы. Юноша был уже полиглотом, но Галль не знал о нем ничего. Едва прикоснувшись к его голове, вскрикнул: «Ах! Какой гениальный линг­вист!»

А вот как проходили френологические сеансы (по записи одного из учеников Галля):

«Несколько минут я слегка надавливал внешние пок­ровы... и отчетливо чувствовал значительное движение и пульсацию в органе самолюбия; такие же движения, хоть и слабые, замечались и в органе тщеславия. Я начал говорить с девочкой, но она была робка и застен­чива и сначала ничего не могла отвечать. Оживленные движения в органе самолюбия показывали, однако, что при всей застенчивости орган этот был у нее деятелен. Затем, когда мне удалось расшевелить ее и ободрить, движения в органе самолюбия ослабли, но в органе тщеславия продолжались. Однако как только я загово­рил с ней о ее уроках и успехах, снова увеличились движения в органе самолюбия. Я похвалил ее, и движе­ние снова уменьшилось. Результат получался один и тот же, сколько раз я ни повторял свои опыты».

Что добавить к этой фантастике? Что одержимость находит искомое, что вера способна увидеть невиди­мое, ощупать несуществующее? Это было не шарлатан­ство, а иллюзия возбужденного разума. Настоящие шарлатаны-френологи появились уже после смерти Галля. Он похоронен в Париже без головы, которую завещал для пополнения своих коллекций.

ЭГО. Из дневника

По мне можно учебник писать: я человек исключи­тельно средний. Только уцепиться не за что; что ни скамей, будет правдой. Но вот беда: не истинной прав­дой.

Если можно сказать о ком-то, как о представителе определенного темперамента, характера, типа личнос­ти,— то это не я. (И не Ты...).

Никто 'не может быть к себе объективным, но я ис­хожу не только из самооценок. Сумма данных извне — достаточно велика, чтобы сказать, что характеров у меня много, темпераментов — много, личностей —

19

бесконечно много. И чему же тут удивляться? Если я заявлю, что натура этого человека составлена из край­ностей и противоречий, непредсказуемостей и контрас­тов,— кто усомнится, что это о нем?.. Хрупкость и болезненность, как у всякого ребенка, сочеталась с крепостью и выносливостью, безграничная жизнерадос­тность — с безмерной тоскливостью; беззаботность с тревожностью, общительность — с замкнутостью, восприимичивостъ с тупостью. В детских, подростко­вых и юношеских компаниях перебывал во всех положе­ниях и ролях, от вожака до изгоя. Был отличником, отстающим, лодырем, трудягой, шпаной, обществен­ником, хиляком, первым спортсменом, звездой, зану­дой, в дальнейшем — честным малым и проходимцем, альтруистом и прохиндеем, развратником и аскетом, хапугой и бессребренником. Всему этому, как у всех, соответствовали перемены физиономии. Многосостав­ный сплав, чьими-то невидимыми руками переливаемый из формы в форму...

3. Психогностика, или Искусство быть проницательным

Что же дальше?

К чему привели многовековые блуждания? И почему мы о них снова заговорили?

Науки, созданные Лафатером и Галлем, давно при­числены к разряду ископаемых. О них редко вспоми­нают, хотя в некоторых странах френологи и физионо­мисты под сурдинку кормятся до сих пор — наряду с астрологами и прочей оккультной братией.

Но странное это противоречие мучает и меня: с од­ной стороны — варварство мысли, наивность квазите­орий, с другой — чудеса проницательности. Прозре­ния, прорицания. Виртуозная практика.

Или это была дутая репутация, молва, анекдоты?

Нет, я верю, что и Лафатер и Галль были действи­тельно на высоте, как, впрочем, и гадатели и прорица­тели всех времен и народов. Ни изощренные комбина­ции признаков, ни мистические откровения, ни шиш­ки не имели прямого отношения к их успеху. А дело в некоем феномене, широком и многоликом...

Назовем этот феномен человекоощущением. Его мож-

20

но было бы назвать и психогностикой (от слов <психэ» — душа и «гнозис» — знание). Или так: психовидение. Тогда человек, так ли, эдак ли проникающий в душу другого, может назвать себя психовизором. Смешнова­то и страшновато, согласен. Но это есть, было и будет.

«Банкирские дома и конторы Китая в совершенстве усвоили всю методику банков европейских и амери­канских.

Но в одном пункте — правда, весьма чувствитель­ном — китайцам не хватает этой методики: по вопросу определения кредитоспособности и добропорядочности клиента.

(Это пишет в книге «Неравнодушная природа» Сер­гей Эйзенштейн, которого, я надеюсь, не надо предс­тавлять читателям; речь идет о банкирских домах ста­рого, дореволюционного Китая.— В. Л.)

Здесь, в китайских банках, кроме всего обычного набора гарантий, требуемых банком, клиента подверга­ют еще проверке через... гадальщика.

И вот наравне со счетными машинами, сейфами, телеграфными установками и прочей «аппаратурой» банка в отдельном окошечке оказывается таинственная фигура гадальщика, перебирающего тонкими пальца­ми палочки с таинственными знаками.

Гадальщик пристально глядит на клиента, а пальцы его автоматически судорожными движениями выбра­сывают палочку за палочкой из многих десятков, кото­рые быстро перебирают его руки.

По знакам на вылетевших палочках гадальщик нахо­дит ответы в громадной таинственной книге, и только если сочетание ответов дает общую благоприятную картину морального облика клиента, банк соглашается открыть ему кредит. Без этой проверки никакие ос­тальные гарантии кредитоспособности, как бы внуши­тельны они ни были, силы не имеют!..

В чем же здесь секрет?..

...Гадальщик, вглядываясь в клиента, воссоздает его психологический habitus (облик.— В. Л.) и таким обра­зом улавливает свое собственное ощущение моральной благонадежности испытуемого.

А палочки?

Опытный гадальщик настолько владеет своими па­лочками, что игра их почти рефлекторно вторит нюан­сам движений его пальцев, и при определенном движе-

21

нии пальцев вылетают определенные палочки. И при гадании гадальщик выбрасывает именно те палочки и с теми знаками, которые дают клиенту ту характерис­тику, что вычитал опытный имитатор и физиономист-гадальщик из его лица, облика и поведения».

Интуиция многоязыка. Дело, конечно, не в палочках, не в знаках и не в магической книге, а в том, что гадальщик — лицо материально ответственное. Банковское дело слишком серьезно, чтобы подобная процедура могла быть чисто символической фикцией. А гадальщик «...улавливает свое собственное ощуще­ние...».




Скачать 4,22 Mb.
оставить комментарий
страница1/15
Дата30.09.2011
Размер4,22 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх