Геннадий Николаев \"Алкоголизм лечится, пьянство нет\" icon

Геннадий Николаев "Алкоголизм лечится, пьянство нет"



Смотрите также:
Могилёвский районный исполнительный комитет...
Реферат Отчет 62 с., 1 ч., 80 источников...
Курсовая работа по теории и методике социальной работы...
Софи Кинселла - Шопоголик и брачные узы...
Очевидно, человек, который открыл эту книгу, уже не раз задавал себе вопрос: «Так все-таки, то...
Собрание сочинений : в 7 т. / Геннадий Айги; [сост. Г. Айги, А. Макарова-Кроткова; худож. А...
Программа николаев...
Перевод с английского Г. А. Николаев...
«Алкоголизм»
Алкоголизма, особенно среди подростков является актуальной и одной из серьезнейших...
Геннадий Шичко...
Геннадий Шичко...



скачать
Геннадий Николаев

"Алкоголизм лечится, пьянство — нет".
(С. Довлатов)


Роль алкоголя в России нельзя определить простым обсуждением проблемы на уровне семинара наркологов, социологов и юристов — у нас это понятие не научное, скорее это категория из мира поэзии и религии, словом, духовная категория. Алкоголем пропитана, как губка, жизнь моего дорогого народа от бомжей до элиты, просто напитки разные — внизу "Свежесть" и боярышник, вверху — водка "Абсолют" и французский коньяк. По актуальности алкоголь в жизни русского мужика прочно стоит на втором месте после женщины. Еще князь киевский Владимир Красное Солнышко изрек: "Питие — есть веселие Руси". С тех пор и веселимся. Практичная Европа, работящая Америка, напуганная цунами Япония ушли далеко вперед, а нам никуда идти не надо, нам и так хорошо. Алкоголизм — основа российского оптимизма, способ пережить хроническое засилье чиновников, плохие дороги, отвратительный климат, глубинные позывы непонятой славянской души.

"Водка в России - это не спиртной напиток, а гармонизатор, - писал Вячеслав Пьецух. - То есть водка представляет собой единственное средство гармонизации личности с внешним миром. Выпил стакан-другой, и уже ты такой же кретин, как все".


Спрашивается, почему вся российская интеллигенция с таким восторгом восприняла поэму Венички Ерофеева "Москва — Петушки"? За художественные достоинства? Они бесспорны. Местами Венедикт в монологах-стихах поднимается вровень с Гоголем. Но это не все. Важно, что он затронул такую струну, которая, зазвенев, вызвала резонанс в душах читателей.

Идиллическая картинка: две литературные львицы, представительницы столичной богемы, поглаживают Веничку по растрепанной голове и кудахчут комплименты ему и его поэме, проявляя глубокое знание предмета. Нет, нет, их не тошнило, как Веничку на людной площади перед Курским вокзалом. Но и им, утонченным женщинам, знакома утренняя, душевная маята после литературных фуршетов, и они знают "самое бессильное и позорное время в жизни моего народа — время от рассвета до открытия магазинов!"

И нет в моих словах никакого перебора, а чтобы развеять всякие сомнения, приведу слова М. Веллера, он хорошо знает литературную богему: "Материться, надо заметить, человек умеет редко. Неинтеллигентный — в силу бедности воображения и убогости языка, интеллигентный — в неуместности статуса и ситуации. [...] Когда же московская поэтесса, да в фирменном прикиде, да в макияже, да в салонной беседе, воображая светскую раскованность, женственным тоном да поливает — хочется послать ее мыть с мылом рот, хотя по семантической ассоциации возникает почти физическое ощущение грязности ее как раз в противоположных местах".

Поняв, что тема алкоголя в России бездонна и в одиночку с этой темой не справиться, я решил прибегнуть к помощи известных людей. Ниже будут только цитаты и мои краткие комментарии.

По старшинству надо бы первым выслушать упомянутого выше князя киевского. Но о нем уже было сказано, да и важна ли хронология при обсуждении затронутой темы? Важно другое: не когда сказал, а что сказал. А потому более продуктивно ввести социальную градацию и рассмотреть, как метастазы пьянства проникали в разные социальные группы людей: крестьянство, мещанство, аристократию, современную интеллигенцию. Начнем с народа — крестьянства и жителей городских предместий.


^ НАРОДНОЕ ПЬЯНСТВО

Есть два замечательных малоизвестных русских писателя. Первый из них, В. В. Селиванов (1813—1875), на примере Зарайского уезда Рязанской губернии детально описал год русского земледельца с подробными деталями быта, работой, праздниками, обрядами. Сделал это трогательно, с большой симпатией и любовью. Видимо, какие-то мои деревенские корни помогли мне отыскать эту книгу, и прочитал я ее не менее четырех раз: и в поездах по пути на дачу, и во время ночевок в бане морозными зимними ночами. Второй, А. И. Левитов (1835—1877), оставил яркие картины жизни своих героев — жителей предместий и городских застав, ночлежек и столичных трущоб, московских "комнат снебилью".

Так что же пишет Василий Васильевич Селиванов о народных праздниках?

"Чтобы встретить и прилично провести праздник, как подобает всякому православному, дней за пять или еще за неделю во всех дворах прихода начинают варить брагу. Та брага хороша, которая густа да липка, сладка и хмельна. [...] При варке браги самое важное затруднение составляет вода и неудобство кипятить ее, потому что на предполагаемое мною примерное количество сорока ведер браги нужно употребить воды не менее двадцати шести или тридцати ушатов". [...] Мужики едут на базар за солониной... и в кабак за вином. Вина к празднику разве какой-нибудь бедный купит полведра, но уж менее полведра никто не покупает. [...] Печать праздника отражается на лицах мужчин. Щеки разрумянены, глаза или посоловели, или блестят как-то неестественно. Кто дерет во все горло песню, без склада и лада, кто порет, как говорится, дичь и требует, чтоб его слушали, между тем как он сам никого не слушает. Там обнимаются с нежностию и изъясняются в любви, а через минуту расстаются очень недовольными друг другом. [...] Так как принято исстари престольные праздники праздновать по три дня, то с утра опять являются со всех сторон гости, и праздник на другой день ничем почти не отличается от первого дня".

Что же в таком празднике осталось престольного и святого? Ничего. Трехдневное пьянство. Религиозность остается внешней и не затрагивает ни душ крестьян, ни основ их жизни.

Знатоки творчества И. А. Бунина напомнят непосредственно относящийся к теме рассказ "Захар Воробьев", в котором все по-русски: "Хорошо бы таперь для праздничка выпить маленько", — это начало. Далее:

"И Алешка тотчас затеял спор: может ли Захар в час выпить четверть? [...] Держа пустеющую бутыль подмышкой, он цедил в темный корец светлую влагу, наполнял его до краев и, разгладив усы, припадал к ней, пахнущей остро и сытно, влажными губами; тянул же медленно, с наслаждением, как ключевую воду в жаркий день, а допив до дна, крякал и, перевернув корец, вытряхивал из него последние капельки. [...] Захар остановил на нем кровавый, тяжелый взгляд. Потом, ни слова не говоря, взял бутыль за горло, до дна опорожнил ее, с краями, наполнив корец, и до дна высосал его. [...] И Захар, совершенно неудовлетворенный ни количеством выпитого, ни собеседниками, остался один. Повздыхал, помотал головой, отодвигая ворот полушубка, и, чувствуя еще больший, чем прежде прилив сил и неопределенных желаний, поднялся, зашел в винную лавку, купил бутылку и зашагал по переулку вон из села... Он останавливался, пил и закрывал глаза. Ах, хорошо! Хорошо жить, но только непременно надо сделать что-нибудь удивительное! [...] И твердо пошел на середину большой дороги. И, дойдя до середины, согнул колени — и тяжело, как бык, рухнул на спину, раскинув руки. [...] И среди большой дороги белело и блестело что-то огромное, страшное: кто-то покрыл коленкором мертвое тело".

Умер от водки Захар — не бомж, не прощелыга, мужик был "здоров на редкость, сложен отлично, любил чистоту и порядок, любил все новое, прочное".

Персонажи А. И. Левитова, оторванные от земли, еще более убоги и трагичны. Жизнь крестьян регулировалась строгим распорядком земледельческого труда. Не попьешь, коль надо землю пахать, сено заготовлять! В городских предместьях и слободах таких регуляторов не было, сплошное "жизненное объюродивание", повальное пьянство:

"В праздник какой-нибудь, когда ни один живой человек не обходится без выпивки, непременно можно видеть, как такие персонажи поднимают со своими сожителями гвалт невообразимый. Все народонаселение городка собирается около жалкого домишка и смотрит, как мещанин, разбешенный неестественными приемами водки, вымещает на жене все ее гнусные претензии, которыми она тиранила его целую неделю, и как эта разъяренная кошка вцепилась ему в волоса и замерла в них..."

Говоря о народном пьянстве, можно вспомнить героев А. П. Чехова ("Мужики"), босяков М. Горького, пестрый российский люд в рассказах В. А. Гиляровского, друзья которого ухитрялись пропивать всю мебель, вплоть до оконных шпингалетов. Однако эти дополнения не приведут ни к каким новым качественным открытиям. Вывод и так ясен: простой российский народ начал пить не сегодня и не вчера. Послужной список насчитывает столетия. Пил до безобразия много и бестолково.

Серьезный упрек православию: в отличие от ислама официальная российская религия не встала на пути распространения пьянства на Руси. Похоже на правду, будто киевский князь-выпивоха потому и выбрал христианство по византийскому подобию, что этой религии не претило пьянство. Напротив, попы и попики были сами заядлыми пьяницами. И что самое удивительное — повальное пьянство сопрягалось с православными престольными праздниками, и никакая религиозность не могла остановить этого разгула, когда казалось, что по улицам "ходили и ездили не люди, а громадные бутыли" (А. И. Левитов).


^ АРИСТОКРАТИЧЕСКОЕ ПЬЯНСТВО

Начнем с царей. Александр III Александрович, император всероссийский, родился 26 февраля 1845 г., скончался 20 октября 1894 г. Крупный, атлетически сложенный мужчина с тяжелым, царственным взглядом. Унаследовал Россию в 1881 году в положении "грустном и трудном". Своими трудами, бесспорно, способствовал установлению мира на европейском континенте и укреплению экономики страны. В возрасте двадцати одного года женился на датской принцессе Дагмаре (Марии Федоровне, как нарекли ее в православном крещении) — будущей матери последнего царя Николая II.

Судьба пощадила Александра III и его семью: они вышли невредимыми из страшной железнодорожной катастрофы на Курско-Харьковско-Азовской железной дороге 17 октября 1888 года. Семь вагонов были разбиты полностью с большим количеством жертв. В момент катастрофы члены царской семьи находились в вагоне-ресторане, ели пудинг. Обвалилась крыша вагона, но Александр III сумел огромным усилием удержать ее на своих плечах до тех пор, пока жена и дети не выбрались наружу.

Александр III держался строгих правил морали, в отличие от своего отца Александра II, не имел любовниц, был скромен, набожен, бережлив, отдыхал вместе с семьей в финских шхерах или у тещи в Дании.

Но на Руси всегда так — ложка дегтя испортит бочку меда. При всех своих добродетелях Александр III имел единственный порок — пристрастие к спиртному. Из-за болезни почек врачи запретили Александру III алкоголь, но и после запрета он предавался этому пороку тайно.

Известный исторический факт: Александр III сшил специальные ботфорты, чтобы прятать в них от Марии Федоровны фляжки с коньяком. И не только острый нефрит, но и это пристрастие погубили его: умер в расцвете сил, сорока девяти лет от роду. Не уберегла Мария Федоровна любимого мужа, обманул он ее своими ботфортами, а она еще долго жила вдовой: умерла в Копенгагене в 1928 году.

И уже отвлекаясь от темы, в знак глубокого уважения к императрице Марии Федоровне, хочется сказать о ней еще несколько слов. Буря революции лишила ее возможности быть похороненной вместе с супругом Александром III и своей семьей. Наши современники это понимают. В 2001 году на уровне руководства России и Дании достигнуто соглашение о перенесении праха русской императрицы Марии Федоровны из Дамкирха, собора-усыпальницы датских королей и принцев в городе Роскильде, в Санкт-Петербург, в собор Петра и Павла. Благая весть! И хотя противников этой акции с российской и датской сторон немало, хочется надеяться, что это произойдет 26 сентября 2006 года, в день, когда 140 лет назад юная принцесса Дагмара прибыла на датском военном корабле в Кронштадт и отдала свое сердце цесаревичу Александру и России. Пусть упокоится ее душа в вечном соседстве с царственным супругом.

Удивительно точную характеристику дал российскому пьянству Иван Алексеевич Бунин: "Ах, эта вечная русская потребность праздника! Как чувственны мы, как жаждем упоения жизнью, — не просто наслаждения, а именно упоения, — как тянет нас к постоянному хмелю, к запою, как скучны нам будни и планомерный труд!"

И. А. Бунин не понаслышке знал, что писал. И, возможно, видел перед собой в эти минуты великого русского певца Ф. И. Шаляпина, с которым, загуляв, мчались они зимней ночью на извозчике от одного ресторана к другому. Певец в распахнутой знаменитой шубе, горло голое, в зубах папироса, искры раздувает встречный ветер, все по фиг, хочется, ах, как хочется "упоения жизнью"!

А вот что сказал А. П. Чехов о М. Горьком: "Идеальный человек. Но жаль, что пьянствует".

С юмором, но, по сути, правильно описал в своей поэме Венедикт Ерофеев пьянство русской интеллигенции XIX века: "Ну как тут не прийти в отчаяние, как не писать о мужике, как не спасать его, как от отчаяния не запить! Социал-демократ — пишет и пьет, и пьет, как пишет. А мужик — не читает и пьет, пьет, не читая. Тогда Успенский встает — и вешается, а Помяловский ложится под лавку в трактире — и подыхает, а Гаршин встает — и с перепою бросается через перила".

Своеобразно и интересно отношение к алкоголю праведника и абсолютно непьющего Л. Н. Толстого — досада, что это явление существует, и самокритичное отношение к своей буйной молодости: "Без ужаса, омерзения и боли сердечной не могу вспоминать об этих годах. Я убивал людей на войне, вызывал на дуэли, чтоб убить, проигрывал в карты, проедал труды мужиков, казнил их, блудил, обманывал. Ложь, воровство, любодеяние всех родов, пьянство, насилие, убийство... Не было преступления, которого я бы не совершал, и за все это меня хвалили, считали и считают мои сверстники сравнительно нравственным человеком" ("Исповедь").

А вот потрясающая дневниковая запись от 9 октября 1900 года: "За эти дни важно было то, что я, не помню уж по какому случаю, кажется, после внутреннего обвинения моих сыновей, — я стал вспоминать все свои гадости. Я живо вспомнил все, или, по крайней мере, многое, и ужаснулся. Насколько жизнь других и сыновей лучше моей. Мне не гордиться надо и прошедшим, да и настоящим, а смириться, стыдиться, спрятаться — просить прощения у людей [...] на совести два-три поступка, которые и тогда мучили, а жесток я не был. Но все-таки гадина я отвратительная. И как хорошо это знать и помнить. Сейчас становишься добрее к людям, а это — главное, одно нужно".

Господи! Какой духовной силой надо обладать, как надо стремиться к нравственному совершенству, чтобы быть таким жестоким по отношению к себе. Воистину, у великих людей мысли и поступки великие.

Не прошел Лев Николаевич мимо алкогольной темы. Приведу лишь одно его высказывание, но зато какое: "Что больше живу, то больше ужасаюсь на последствия алкоголя и никотина. Не говоря о тех явных, грубых последствиях увеличения преступности, заболеваний, страшной траты жизней, эти наркотики сбивают с людей (особенно заметно в нашем кругу) верхи мыслей и чувств, самый главный и нужный цвет разума. От этого видишь людей, которые могут служить, писать книги, производить художественные вещи, но не могут понимать самого главного: смысла жизни, и даже полагающие, что это совсем и не нужно. Какие-то духовные кастраты. И имя им легион. Я окружен ими".

Прошло сто лет, как написаны эти строки. Но жизнь и люди не стали лучше. И где-то брезжит потрясающая мысль: пороки человеческие, как болезни, вечны. И подобно эпидемиям со временем не только не исчезают, а, напротив, усиливаются и принимают новые, более изощренные формы.

Встретился мне в воспоминаниях И. А. Бунина забавный случай, связанный с Л. Н. Толстым и алкогольной темой:

"Вспоминаю еще, как однажды сказал ему (Л. Н. Толстому. — Г. Н.), желая сказать приятное и даже слегка подольститься:
— Вот всюду возникают теперь эти общества трезвости.
Он слегка нахмурился:
— Какие общества?
— Общества трезвости...
— То есть, это когда собираются, чтобы водки не пить? Вздор. Чтобы не пить, незачем собираться. А уж если собираться, то надо пить. Все вздор, ложь, подмена действия видимостью его".

На нашей улице есть дом, на стене которого написано "Общество трезвости и здоровья". Интересно, как его кипучая деятельность влияет на жизнь района? В двухстах метрах от этого общества процветает алкогольный супермаркет "Магнум", работает без перерывов и выходных 24 часа в сутки, только позвони — доставят любой алкоголь на дом. "Все вздор, ложь, подмена действия видимостью его", — лучше не скажешь.


^ ПЬЯНСТВО СОВРЕМЕННОЙ ТВОРЧЕСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

Вот и добрались мы до современности, будто выплыли на большую воду: такой разлив, такое обилие материала! Есть здесь чеканные страницы А. Гениса о водке, анекдоты М. Веллера, написанная со знанием дела проза А. Битова о "гениях от алкоголя", есть обаятельный, плененный водкой С. Довлатов и, наконец, непревзойденный и вдохновенный певец алкоголя и его окрестностей, любимец народа — Веничка Ерофеев.

Мною часто упоминаются С. Довлатов, А. Генис, М. Веллер. Это требует пояснения.

Началось с Сергея Довлатова. Как-то мой институтский товарищ предложил почитать книгу этого автора. Я отказывался: "Зачем я буду читать еврея-алкоголика. Мало у нас своих русских алкоголиков?" Приятель настоял. Я прочитал "Зона", "Заповедник", "Компромисс". Зацепило.

Попались на глаза воспоминания о С. Довлатове А. Гениса и М. Веллера, близко знавших его. Так познакомился с их творчеством.

Они все разные.

С. Довлатов сдержан и обаятелен. Рассказывая от первого лица, он никогда не ставит себя выше своих героев, но, как правило, ниже; они — на пьедестале, он — позади. Это подкупает. Скорее это не прием, а органическая особенность автора. Сам он так выразился в "Записных книжках": "Персонажи неизменно выше своего творца. Хотя бы уже потому, что не он ими распоряжается. Наоборот, они — им командуют".

М. Веллер — эксцентричен, нескромен, криклив, любит покрасоваться на фоне исторического пейзажа.

А. Генис — более солиден, академичен, занимает некоторое промежуточное положение между первым и вторым.

 Они неподражаемы. Их язык неповторим. Чтобы писать так, как они, надо иметь хотя бы одну из бабушек еврейку. Стиль у всех троих близкий: короткие фразы, афористичность, напор, юмор. Еще чуть-чуть и "свалятся на эстраду". К слову сказать, мне вдруг стало понятно, почему у нас на эстраде так много юмористов-евреев. Это не врожденное фрондерство, не склонность к безответственному критиканству. Острый ум, умение по-смешному обставить обыденные вещи (одесский юмор!) — особенность еврейского национального характера.

Интерес представляют их рассуждения о новой российской словесности. Один раз можно прочитать с аппетитом, как съесть кусок черного хлеба с горчицей. А потом захочется чего-нибудь более основательного.

Но ведь и хлеб с горчицей иногда бывает сладок. Они — мои современники, почти ровесники. Близкие темы, близкие взгляды, общий тоталитарный опыт. Мне интересен их взгляд на мир, а потому, несмотря на их "неклассичность", они частые гости на моих страницах.

Так чем же отличаются современные интеллигенты от прежних? Отвечает Вен. Ерофеев в "Записных книжках": "Сравни прежних и нонешних интеллигентов: те были слегка пьяны и до синевы выбриты, нонешние слегка выбриты и пьяны до синевы. Те знали все от Баха до Фейербаха. Нынешние — от Эдиты Пьехи до иди ты на х..."

Как пили классики советской литературы? Хотите знать — читайте М. Веллера:

"...Знатный алкоголик-миллионер — нет, не Шолохов, но Панферов тоже ничего — был наряжен руководить Всесоюзным совещанием редакторов. Открытие имело произойти в десять утра в большом зале Дома литераторов. В десять литераторы празднично расселись. Они не были классиками, а многие из них не были алкоголиками, многие вообще съехались из провинций на халявное столичное удовольствие, чего ж им в десять не рассесться. Но Панферов, повторяю, как хорошо было известно всем его знавшим, в десять утра если и садился, так только с целью принять стопарь на опохмел, жалобно выматериться и лечь обратно. Итак, ждут. Ждут... И в самом деле, к одиннадцати появляется Панферов. Недоопохмелившийся и недополежавший. Злой, как цепная сука. Транспортируют его под руки из-за кулис, как адскую машину на взводе, и устанавливают на трибуне. Кладут перед микрофоном текст приветственного слова. Панферов икает, отпивает воды, текстом вытирает губы, потом потный лоб, потом сморкается в него и убирает в карман. С бычьей ненавистью смотрит в зал. И, наконец, тяжело произносит:
— Всех редакторов... я бы перевешал, как шелудивых собак! Но... поскольку это не в моих силах... пока... особенно сейчас... ох... Всесоюзное совещание редакторов объявляю открытым! вашу мать..."

Андрей Битов. Не просто цитировать этого знатока современного ленинградского (не путать с московским) пьянства. Ведь невозможно переписать всю повесть "Человек в пейзаже", главный герой которой реставратор, художник-дилетант, философ и гений от алкоголизма Павел Петрович. По словам А. Гениса, "...иронией здесь и не пахнет. Жестокое, со знанием дела описанное пьянство — важнейшее условие напряженного интеллектуального монолога, который составляет содержание повести. Вслед за Веничкой Ерофеевым Битов рассматривает пьяное рассуждение как освобожденную от тела мысль".

Вот образчики его прозы:

"...Это было то, что мне никак не удавалось уловить и на что я бесспорно попадался: пауза и доза. То есть я не мог уловить закона и ритма, по которым он варьировал: то полстакана, то стакан, то треть, то через пять минут, то через час... За точность времени я, конечно, не мог ручаться, потому что вряд ли какое-то чувство времени во мне сохранилось, но что-то от власти над собой и над процессом в его неумолимом, самоубийственном пьянстве, и уж совсем непонятно было, как я то выдерживал это с ним равенство, но всякий раз, когда он находил нужным добавить или повторить, я оказывался вполне способным, а иногда даже готовым это вынести. И рассказ его, и бурные барашки мыслей, предвещавшие штурм очередной системы мира, были каким-то образом подчинены и организованы кажущейся бессистемностью тостов. [...] Тихо, на цыпочках, вышел я из квартиры, дверь была открыта, и замок болтался на последнем винте бесполезный... и никого еще не было на улице, лишь с чьей-то лоджии прокричал петух, и, чуть подумав, ответил ему другой... Тут только я заметил, что я в носках, но за туфлями решительно не вернулся, а направился в сторону предполагаемой трассы ловить машину и ехать туда, где меня ждало свое объяснение".

У А. Гениса есть филологический роман "Довлатов и окрестности", в котором много всего: тонких, прочувствованных мыслей о водке, о В. Ерофееве, о пьянстве. Чувствуется, что автор давно вынашивал этот материал, пестовал его, и он, созрев в творческой утробе, появился на свет. Своеобразный некролог С. Довлатову начинается личными воспоминаниями автора:

"Много раз я пытался рассказать о том, что происходит вокруг бутылки. И всегда уходил в частности — пейзаж и закуску: приторность яблока с припорошенной плиты старинного кладбища или прилипшая к тающему сырку серебрышка.
Много раз я хотел написать об этом, пока не смирился с безнадежным правилом, с которым вынужден считаться каждый автор: все, о чем можно рассказать, не стоит в сущности того, чтобы это делать.
[...] 1972 год я встречал по месту тогдашней службы: в пожарном депо Рижского завода микроавтобусов.
Мои сотрудники напоминали персонажей театра абсурда. [...] Всех их объединял безусловный алкоголизм и абсолютная удовлетворенность своим положением. Попав на дно, они избавились от страха и надежд и казались самыми счастливыми людьми в нашем городе.
[...] Старообрядец Разумеев испражнялся, не снимая галифе. Полковник Колосенцев спал с дочкой. Замполит Брусцов не расставался с романом Лациса "Сын рыбака" и вытирался моим полотенцем. Капитан дальнего плавания Строгов играл в шахматы — 22 часа в сутки и пил трижды в год, но все — от клея БФ до тормозной жидкости. [...] С закуской обстояло неопределенно. Сквозь снег пожарные нарвали дикую траву и варили ее в казенной кастрюле до тех пор, пока бульон не приобрел цвет зеленки. Потом сняли клеенку с кухонного стола и ссыпали крошки в варево. С выпивкой было сложнее: освежитель кожи "Березовая вода" тоже изумрудного оттенка, причем у каждого свой пузырек.
Начальник нашего караула, бывший майор КГБ Вацлав Мейранс, известный тем, что пропил гроб своей матери, удовлетворенно оглядел празднество и произнес тост: чтоб каждый год мы встречали за столом, не хуже этого.
[...] Среди моих пожарных трудно было не слыть белой вороной. Меня они, как каждого, кто разбавлял гидролизный спирт, считали непьющим".

Я оставляю в стороне хрестоматийные примеры пьянства С. Есенина, В. Высоцкого и приближаюсь к двум выдающимся писателям алкогольной темы — С. Довлатову и Вен. Ерофееву. Они абсолютно разные, и отношение их к алкоголю тоже разное. Если Вен. Ерофеев предавался пьянству светло и радостно, отсюда и оптимизм его поэмы, то у С. Довлатова было все сложнее: сказывались армянско-еврейские корни, чуждые алкоголизму. Оба они талантливы, симпатичны и заслуживают самого глубокого уважения. Разговор о любимце народа — Вен. Ерофееве — впереди, он вне конкуренции, он — Эверест в этой теме, а сейчас поговорим о С. Довлатове, используя оценки А. Гениса:

"Сергей ненавидел свои запои и бешено боролся с ними. Он не пил годами, но водка, как тень в полдень, терпеливо ждала своего часа. Признавая ее власть, Сергей писал незадолго до смерти: «Если годами не пью, то помню о Ней, проклятой, с утра и до ночи». Большая буква посередине этого предложения торчит, как кол в груди вурдалака. И пугает не меньше.
[...] Водка не приносила Сергею радости. Она томила его, как похоть оленей в гон. Облегчение приносило не опьянение, а освобождение от него. От трезвости непьющего оно отличалось как разведенная от старой девы.
[...] В прозе Довлатова роль пьянства огромна.
[...] В последний запой Сергей входил медленно и неохотно, как танкер в устье.
Была жара. Начиналась слава. [...] В России стал складываться довлатовский канон, который требовал скрупулезного внимания автора.
[...] Он уже выпивал, но еще продолжал работать — по ночам.
[...] Скоро, однако, стало хуже. Сергей исчез, потом стал звонить, как делал всегда, выходя из запоя. [...] Я думал, что он заигрался. [...] Поэтому я не поверил, когда он умер.
[...] Похороны с ним не вязались. Слишком короткий гроб. Галстук, который он никогда не носил. Смуглое армянское лицо.
[...] Мы тупо постояли у засыпанной могилы, и я отправился писать некролог..."

Вот и все. "Прост и сложен конец", — как сказано в одном стихотворении. Но слишком уж самобытен и ярок Сережа Довлатов, чтобы ограничиться в нашем эссе приведенной выше характеристикой. Не обойтись без того, чтобы еще не обратиться к его зрелой прозе:

"Ну и конечно же, здесь царил вечный спутник российского литератора — алкоголь. Пили много, без разбору, до самозабвения и галлюцинаций. Увы, я оказался чрезвычайно к этому делу предрасположен. Алкоголь на время примирял меня с действительностью. [...] Стоит пожить неделю без водки, и дурман рассеивается. Жизнь обретает сравнительно четкие контуры. Даже неприятности кажутся законным явлением. [...] Мне ведь — стоит только начать. Останавливаться я не умею. Самосвал без тормозов... [...] Несколько раз Митрофанов с Потоцким звали выпить. Я отказывался. Это не стоило мне больших усилий. От первой рюмки я легко воздерживаюсь. А вот останавливаться не умею. Мотор хороший, да тормоза подводят..."

Лучшая книга С. Довлатова — "Заповедник". Говоря о своей жизни и работе в Пушкинских Горах, он растворился в мире Пушкина, достиг его простоты и ясности изложения. Не зря он часто упоминает "Капитанскую дочку", читать и перечитывать которую всем полезно — и литераторам, и читателям.

Впечатляюще описано его многодневное пьянство в связи с решением жены уехать вместе с дочкой за границу. Пьянство в данном конкретном случае извинительное и понятное каждому мужику:

"В тот день я напился. Приобрел бутылку «Московской» и выпил ее один. [...] Короче, зашел я в лесок около бани. Сел, прислонившись к березе. И выпил бутылку «Московской», не закусывая. Только курил одну сигарету за другой и жевал рябиновые ягоды...
Мир изменился к лучшему не сразу. Поначалу меня тревожили комары. Какая то липкая дрянь заползла в штанину. Да и трава казалась сыроватой.
Потом все изменилось. Лес расступился, окружил меня и принял в свои душные недра. Я стал на время частью мировой гармонии. Горечь рябины казалась неотделимой от влажного запаха травы. Листья над головой чуть вибрировали от комариного звона. Как на телеэкране, проплывали облака. И даже паутина выглядела украшением...
Я готов был заплакать, хотя все еще понимал, что это действует алкоголь. Видно гармония таилась на дне бутылки... [...] Я уснул...
А когда проснулся, было около восьми. Сучья и ветки чернели на фоне бледных, пепельно-серых облаков... Насекомые ожили... Паутина коснулась лица...
Я встал, чувствуя тяжесть намокшей одежды. [...] Мысль о водке надвигалась как туча...
[...] Портвейн распространялся доброй вестью, окрашивая мир тонами радости и снисходительности.
[...] Одиннадцать дней я пьянствовал в запертой квартире. Трижды спускался за дополнительной выпивкой. Если мне звонили по телефону, отвечал:
— Не могу говорить..."

Каков конец — мы уже знаем. Ушел из жизни талантливый писатель, который за 12 лет жизни в Америке издал 12 книг, стал известен в России и за рубежом, приобрел относительную состоятельность. Но алкоголь все привел к общему знаменателю.

Подтверждение популярности С. Довлатова за границей я неожиданно получил осенью 2005 года, находясь в туристической поездке в Норвегии. Коротали мы с супругой свободное время в очаровательном городе Бергене. Ходили по рыбному рынку, дивились на дары моря: крабов, сушеную треску, живую форель, кучи креветок, икру всевозможную, знаменитую норвежскую сельдь. Вдруг один из продавцов, молодой брюнет, обратился к нам на приличном русском языке:
— Не хотите ли попробовать мясо кита?
В вакуумной упаковке находилось по виду что-то среднее между говяжьей печенью и вырезкой. Мы вежливо отказались.
— А это дикий лосось, — продолжал расхваливать свой товар продавец. — Он вырос на воле и значительно вкуснее, чем выращенный в питомнике.
Настала моя очередь спрашивать:
— Вы русский?
— Нет, итальянец.
— Очень хорошо говорите по-русски.
— Все итальянцы хорошо говорят по-русски.
— Чем занимаетесь в Бергене?
— Учусь в университете. Изучаю русскую литературу.
— Наверное, преимущественно классику 19-го века?
— Нет, тема моей диссертации "Поэзия Иосифа Бродского".
— В таком случае, наверное, надо знать кое-что о творчестве его друзей, например Сергея Довлатова.
— Да, я читал у Довлатова "Чемодан", "Записные книжки".
— Читайте "Заповедник". Это его лучшая книга.
Разговор получился неожиданный и интересный. Причал в Бергене, рыбный рынок, солнечный день, дома ганзейских купцов на пристани, а мы с итальянцем вспоминаем случай, происшедший с Бродским и Довлатовым ночью в метро ("мент" за решеткой), и смеемся. Мы понимаем друг друга и ценим творчество Сергея Довлатова.

Венедикт Ерофеев. Что мы знаем о его творчестве? "Москва — Петушки"? Мне показалось этого недостаточно. Решил покопаться "в каменных пещерах" и обнаружил там "алмазы", немного, правда, но есть.

"Записки сумасшедшего" — по словам автора, "первое заслуживающее внимание сочинение, начатое в 17-летнем возрасте, самое объемное и самое нелепое из написанного". Хотя и нелепое, но заслуживающее внимание. Много в этом сочинении пьянства, чернухи, абсурда и блевотины. Но глупо не видеть и другое: богатейшая фантазия, мастерское владение словом (в 17 лет!), огромный словарный запас, начитанность. Это старт, без которого едва ли были бы возможны "Москва — Петушки" с их "поливом". Несмотря на перечисленные достоинства и близость к рассматриваемой теме, от цитирования этого произведения по этическим соображениям воздержимся.

Малая проза. "У моего окна":

"О пользе алкоголя можно говорить бесконечно — и не только в политическом плане. Уменьшая количество выдыхаемой углекислоты, замедляя, следовательно, перегорание органических тканей, алкоголь позволяет нам поддерживать свои силы минимальным количеством пищи.
Мало того, трезвый человек настолько беден духовно, что иногда не в силах вызвать в себе даже самые значительные из своих аффектов; он стыдится и мимического, и словесного и какого угодно пафоса. Иногда я склоняюсь к мысли, что средний психологический «уровень» древних греков был аналогичен нашему «уровню» в состоянии заметного опьянения, что общее психологическое состояние человечества имеет тенденцию к отрезвлению и что всякий бунт против этой тенденции закономерен и справедлив. Трезвость можно признать явлением нормальным разве что в биологическом отношении; а ведь человек — меньше всего явление биологического порядка.
Алкоголь удваивает силу человеческих чувствий и удесятеряет силу их проявления, независимо от того хороши они или низменны. В состоянии максимального опьянения человек ведет себя натурально.
Глупо, следовательно, обвинять алкоголь в том, что некоторые из его потребителей становятся до идиотства некорректными и агрессивными. Я думаю, говорить о вреде кислорода мы никогда не решимся, — а ведь ни один негодяй, ни один идиот не был бы идиотом и негодяем, если бы время от времени не дышал кислородом.
Этиловый спирт заменил собой, в нравственном плане, христианского Бога. Тот, кто лишен точки опоры внутри себя, ищет ее теперь над собой и не в сверхчувственном. Предмет его поисков стал настолько «осязаемым», что выражается простейшей химической формулой. Не зря же медицина проводит аналогию между состоянием опьянения и состоянием религиозного экстаза".

Это написано в апреле 1960 года, в возрасте 22 лет, за десять лет до появления поэмы "Москва — Петушки". Манера письма еще не "ерофеевская", но тема уже та. И вновь великолепный слог, глубокое знание предмета — свидетельство не только начитанности автора, но и наличия большого практического личного опыта.

Вот подтверждение, как глубоко знал Вен. Ерофеев поэзию:

"На днях я маялся бессонницей, а в таких случаях советую или что-нибудь подсчитывать, или шпарить наизусть стихи. Я занялся и тем, и этим, и вот что обнаружилось: я знаю слово в слово беззапиночным образом 5 стихотворений Андрея Белого, Ходасевича — 6, Анненского — 7, Сологуба — 8, Мандельштама — 15, а Саши Черного — всего 4".

Ну, каков любитель спиртного! Есть желающие сравниться с ним? Так что поэма "Москва — Петушки" — явление не случайное, не бред пьяной фантазии, а закономерный плод глубоко подготовленного автора.

Продолжим. "Бесполезное ископаемое (из записных книжек)":

"Только питие держит в равновесии тело и душу" (Г. Бель).
"О необходимости вина, т.е. от многого было б избавление, если бы, допустим, в апреле 17-го г. Ильич был таков, что не смог бы влезть на броневик".
"Кто хочет, тот допьется".
"Шутят: чукча — это состояние, русский — это судьба, грузин — это профессия. Еврей — это призвание".
"Так что борьба с алкоголизмом у них не пройдет... Введение этого закона — причудливая форма пусть не лагерности, но, как говорили в суворовские времена, "гауптической вахты". И, конечно же, это очередное испытание русских на их хроническую готовность к лишениям, на верность, подлость и бессловесность".
"Начиная с весны 85 года, мне отчего-то становится все лучше и лучше с каждым днем. На мой взгляд, пока еще не поздно, пора снова начинать деградировать".

Есть еще "Я вышел из дому..." (Василий Розанов), "Моя маленькая лениниана", пьеса "Вальпургиева ночь", "Фанни Каплан" (неоконченное сочинение, трагедия в пяти актах).

И все же "краеугольным произведением" Вен. Ерофеева являются "Москва — Петушки".

Как пишет автор, "осенью 1969 года добрался, наконец, до собственной манеры письма и зимой 1970 года нахрапом создал «Москва — Петушки» (с 19 января до 6 марта 1970 г.)". Вот именно так, "нахрапом", и рождаются великие произведения. Создается впечатление, что какой-то всевышний разум продиктовал весь текст, а автору оставалось только успевать записывать.

К поэме, как ко всякому чуду, будут еще не раз обращаться, искать ее разгадку, как ищут уже столетия разгадку Джоконды и не могут ее найти. Казалось бы, надо понять, что нельзя препарировать искусство, ибо оно то, чему нельзя научиться. "Ни из Ерофеева, ни в Ерофеева хода нет" (А. Величанский). Но так устроен мир человеческий: коль есть нечто необычное, нерядовое — его надо объяснить. И пусть это "объяснение" — лишь частное мнение частного лица, а никакая не абсолютная истина, — людей не остановишь. И нам вслед за ними остается задать вопрос: так в чем заключается феномен Вен. Ерофеева?

"Ерофеев сумел сочетать почти недостижимую элитарность с самой махровой демократичностью: его читают все — «от ямщика до первого поэта»" (А. Величанский).

"Рядом с унынием и горечью повесть поселяет в душе чувство освобождения и надежды, как при всякой встрече с искусством, сознающим, а значит, в чем-то уже и превозмогшим породившую его боль" (Вл. Лакшин).

Достаточно точную характеристику творчества Вен. Ерофеева встречаем мы у А. Гениса:

"Ерофеев — очень русский автор, то есть [...] писатель, для которого светская литература связана с христианской традицией откровения, духовного прорыва из быта в бытие. Текст Ерофеева — всегда опыт напряженного религиозного переживания. [...] О религиозности Ерофеева писал близкий друг писателя, Владимир Муравьев: «"Москва — Петушки" — глубоко религиозная книга. [...] У самого Венички всегда было ощущение, что благополучная, обыденная жизнь — это подмена настоящей жизни, он разрушал ее, и его разрушительство имело религиозный оттенок». Парадоксальным образом эта религиозность выражалась через водку. На это обращает внимание другой близкий Ерофееву человек — поэт Ольга Седакова: «В своем роде возвышающей страстью был Венин алкоголь. Чувствовалось, что этот образ жизни — не тривиальное пьянство, а какая-то служба. Служба кабаку?». Венедикт Ерофеев — великий исследователь метафизики пьянства. Алкоголь для него — концентрат инобытия. Опьянение — способ вырваться на свободу, стать — буквально — не от мира сего. [...] Омытый «Слезой комсомолки», мир рождается заново — и автор зовет нас на крестины. Отсюда — то ощущение полноты и свежести жизни, которое, переполняя текст, заряжает читателя. В этом первобытном, дикарском экстатическом восторге заключена самая сокровенная из множества тайн этой книги — ее противоречащий сюжету оптимизм. Как бы трагична ни была поэма Ерофеева, она наполняет нас радостью: мы присутствуем на пиршестве, а не на тризне, на празднике, а не на поминках. Рождение нового мира происходит в каждой строке, каждом слове поэмы. Главное в ней не судьба героя, и даже не судьба автора, а — слова, бесконечный, неостановимый поток истинно вольной речи, освобожденной от логики, от причинно-следственных связей, от ответственности за смысл и значение".

А какой свежестью и неожиданностью веет от ключевой фразы поэмы: "В Петушках жасмин не отцветает, и птичье пение не молкнет". На этой фразе, как шашлык на шампуре, держится оптимизм поэмы, ибо на каждой странице поэмы есть "птички и жасмин".

И вновь А. Генис:

"Интерпретация Ерофеева — тщетная попытка материализовать тень Веничкиного словоблудия. Вкладывая смысл в бессмыслицу, мы возвращаемся из его протеичного, еще неостывшего мира в нашу уже холодную однозначную Вселенную. В момент перевода теряются чудесные свойства ерофеевской речи, способной преображать трезвый мир в пьяный. Такого — «переведенного» — Веничку легко приобщить к лику святых русской литературы. В ее святцах он занял место рядом с Есениным и Высоцким. Щедро растративший себя гений, невоплощенный и непонятый, — таким Ерофеев входит в мартиролог отечественной словесности".

Все правильно. Бессмысленно "переводить", то есть интерпретировать Ерофеева. И поэтому недоумение вызывает обнаруженное в книжном магазине объемистое издание "Москва — Петушки" с подробнейшими комментариями Эдуарда Власова, в которых анализируется едва ли не каждая строчка поэмы. Как указывается в рекламной заметке издательства ВАГРИУС, "Эдуард Власов анализирует «библейский» и «литературный» пласты поэмы, полной явных и скрытых цитат из Священного Писания и классиков «мировой литературы»; рассматривает социальный, бытовой и политический контексты произведения". Кормятся такие "исследователи" крошками с Веничкиного стола, заваленного окурками и залитого водкой. Был бы жив Ерофеев, потянулся бы он к бутылке "Кубанской", узнав, что его "полив" дал почву для таких "контекстов".

Чем глубже я врубаюсь в этот пласт цитат и выдающихся примеров российского пьянства, тем труднее прибиться к какому-то берегу. По мере углубления в материал все больше выветриваются из моего повествования взятые, вроде бы, вначале пафос и общественное обличение. Становится ясным, что пьянство — явление очень сложное, с огромным диапазоном — от тривиальной болезни до религиозного экстаза, и примитивная сентенция ("пьянство — бяка") не годится. Но я, кажется, нашел нужную формулу: коль человек не в силах объяснить феномен — уповай на проявление сил, стоящих над человеком; значит, это явление — не дело рук и разума человеческого.

Фотография немолодого мужчины в журнале. Лысый, впалые щеки с многодневной щетиной, усталый, отрешенный взгляд. Петр Мамонов, легендарный рок-музыкант, лидер группы "Звуки Му", известный актер театра и кино. Интервью о Боге, рае и прогрессе. Известная, но всегда своевременная мысль: "...Все время приходится преодолевать свое «хочу» и делать все строго наоборот. [...] Жизнь — это не курорт, не место, где мы получаем удовольствие, а площадка для наших испытаний на прочность".

Если еще в дополнение к П. Мамонову вспомнить А. Блока: "И вечный бой, покой нам только снится", и Б. Пастернака: "Вся жизнь его была бореньем с самим собой, самим собой", и В. Астафьева: "Большая часть наших сил уходит на преодоление самих себя", то со всей определенностью начинаешь понимать, что каждый человек обречен по природе своей на постоянную внутреннюю борьбу с самим собой.

Желая знакомым и близким "быть в ладу с самим собой", мы подсознательно выражаем наше стремление к несбыточной мечте. Никакого лада нет, и не будет! Постоянная внутренняя борьба с переменным успехом. Возможно, так проявляется единство и борьба противоположностей, возможно — бабушкина христианская притча о том, что человека всегда сопровождают справа ангел, слева — Сатана.

И приняв это как данность, можно допустить, что алкоголь — одно из испытаний человека, ниспосланное Сатаной. Испытание, которое каждый человек должен пройти самостоятельно. Исход зависит только от него.

Бог не вмешивается. Бог ждет и надеется, что в этой трудной борьбе победит Человек.

Март — октябрь 2005 г.




Скачать 244,38 Kb.
оставить комментарий
Дата21.05.2012
Размер244,38 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх