1. Государство (независимо от его формы) Макиавелли рассматривал как некое отношение между правительством и подданными, опирающееся на страх или любовь последни icon

1. Государство (независимо от его формы) Макиавелли рассматривал как некое отношение между правительством и подданными, опирающееся на страх или любовь последни


Смотрите также:
Когда человек воспринимает предметы и явления окружающего мира, он всегда как-то относится к ним...
Левшина И. С. Любите ли вы кино? М.: Искусство, 1978. 254 с. Быть художественно образованным...
Возвращение к идеи соборности в Русской Церкви и Поместный Собор 1917-1918гг...
Доклад О. Бабинич «любовь мужчины. Любовь женщины. Любовь между ними»...
Заметки А. А. Кокошина о Макиавелли, «макиавеллизме» и «антимакиавеллизме»...
Нашего исследования – представляет интерес и симптоматичен феномен «социальных соглашений» между...
Нашего исследования – представляет интерес и симптоматичен феномен «социальных соглашений» между...
Никколо Макиавелли как великий историк Никколо Макиавелли...
Реферат по финансам страхование...
Международный страховой рынок...
Открытый конкурс Заказчик и его адрес...
Международное уголовное право...



Загрузка...
страницы:   1   2
скачать
1. Государство (независимо от его формы) Макиавелли рассматривал как некое отношение между правительством и подданными, опирающееся на страх или любовь последних. Государство незыблемо, если правительство не дает повода к заговорам и возмущениям, если страх подданных не перерастает в ненависть, а любовь – в презрение. В центре внимания Макиавелли – реальная способность правительства повелевать подданными. В книге «Государь» и других сочинениях содержится ряд правил, практических рекомендаций, основанных на его представлении о страстях и стремлениях людей и социальных групп на примерах истории и современной ему практики итальянских и других государств. Целью государства и основой его прочности Макиавелли считал безопасность личности и незыблемость собственности. Самое опасное для правителя - посягать на имущество подданных – это неизбежно порождает ненависть.

Свободное государство должно быть основано на компромиссах народа и знати; суть «смешанной республики» в том и состоит, что система государственных органов включает аристократические и демократические учреждения, каждое из которых, выражая и защищая интересы соответствующей части населения, сдерживает посягательства на эти интересы другой его части.

Законодательству и праву Макиавелли придавал большое значение – благодаря законам Ликурга Спарта просуществовала 800 лет. Ненарушимость законов он связывал с обеспечением общественной безопасности, а тем самым спокойствия народа. Но для Макиавелли право – орудие власти «служат хорошие законы и хорошее войско. Но хороших законов не бывает там, где нет хорошего войска, и наоборот, где есть хорошее войско, там хороши и законы». Поэтому главным помыслом, заботой и делом правителя должны стать война, военная организация и военная наука – «ибо война есть единственная обязанность, которую правитель не может возложить на другого». Макиавелли против наемных войск; создание армии, состоящей только из итальянцев, он рассматривал как одно из первоочередных условий создания общенационального государства.

Важным средством политики Макиавелли считал религию. Религия, рассуждал Макиавелли, - могучее средство воздействия на умы и нравы людей. Там, где есть хорошая религия, легко создать армию. Государство должно использовать религию для руководства подданными. Макиавелли,однако, не одобряет современное ему христианство, проповедующее смирение, самоуничижение, презрение к делам человеческим. Макиавелли порицал католическую церковь и духовенство. Католическая церковь держала и держит страну раздробленной. Рассматривая религию как одно из средств управления людьми, Макиавелли допускал преобразование христианства так, чтобы оно служило прославлению и защите отечества. Не политика на службе религии, а религия на службе политики – такой взгляд резко расходился со средневековыми представлениями о соотношении церкви и государства. Макиавелли отделял политику от морали. Политика(учреждение, организация и деятельность государства) рассматривалась как особая сфера человеческой деятельности, имеющая свои закономерности, которые должны быть изучены и осмыслены, а не выведены из св. Писания или сконструированы умозрительно. Такой подход к изучению государства был громадным шагом вперед в развитии политико-правовой теории.

 Основы власти:

 1. Материальные основания - сила. Многочисленная преданная армия. Сам политик должен обладать началами полководца.
 2. Власть должна иметь социальную опору - народ. (Макиавелли рекомендует опираться на народ, аристократию лучше истребить.)
 3. Психологические основания (чувства). Народ должен любить и (больше) бояться правителя. Есть психологические чувства, которые вредны для власти - ненависть и презрение. Нельзя грабить народ. Презрение вызывает бездеятельность правителя, его малодушие. Политика "золотой середины". Правитель должен научиться быть недобрым (умение лгать, убивать). Правитель должен казаться великим человеком (имидж).

 Целью государства и основой его прочности Макиавелли считал безопасность личности и незыблемость собственности. Самое опасное для правителя, неустанно повторял Макиавелли, - посягать на имущество подданных - это неизбежно порождает ненависть (а ведь никогда не ограбишь так, чтобы не осталось и ножа). Незыблемость частной собственности, как и безопасность личности, Макиавелли называл благами свободы, считал целью и основой прочности государства.

 Макиавелли воспроизводит идеи Полибия о возникновении государства и круговороте форм правления; вслед за античными авторами он отдает предпочтение смешанной (из монархии, аристократии и демократии) форме.
Религия должна быть одним из атрибутов государства, должна иметь государственный статус. Вред христианства для государства, т.к. слабость государственной ценности в государстве.

 Политический идеал (двойственен).
1. Наиболее оптимальна - Флорентийская республика.
2. В трактате "Государь", абсолютная монархия - лучшая форма правления. Создание единого Итальянского государства оправдывало любые средства.

 Произведения Макиавелли оказали громадное влияние на последующее развитие политико-правовой идеологии. В них сформулированы и обоснованы главные программные требования буржуазии: незыблемость частной собственности, безопасность личности и имущества, республика как наилучшее средство обеспечения "благ свободы", осуждение феодального дворянства, подчинение религии политике и ряд других. Наиболее проницательные идеологи буржуазии высоко оценили методологию Макиавелли, в особенности освобождение политики от теологии, рационалистическое объяснение государства и права, стремление определить их связь с интересами людей.


2. Макс Вебер говорил, что «политика имеет чрезвычайно широкий смысл и охватывает все виды деятельности по самостоятельному руководству. Говорят о валютной политике банков, о дисконтной политике Имперского банка, о политике профсоюза во время забастовки; можно говорить о школьной политике городской и сельской общины, о политике управления руководящей корпорацией, наконец, даже о политике умной жены, которая стремится управлять своим мужем» Там же. с.6. Политика, по его словам, означает стремление к участию во власти или к оказанию влияния на распределение власти, будь то между государствами, будь то внутри государства между группами людей, которые оно в себе заключает. В сущности, такое понимание соответствует и словоупотреблению. Кто занимается политикой, тот стремится к власти: либо к власти как средству, подчиненному другим целям, либо к власти ради нее самой, чтобы наслаждаться чувством престижа, которое она дает. Вот как современные учебники по политологии определяют политику: « Политика - это сфера деятельности групп, партий, индивидов, государства, связанная с реализацией общезначимых интересов с помощью политической власти». Таким образом, можно говорить, что любые политические союзы, в том числе и государство - это отношения господства людей над людьми. Что же говорит Вебер о государстве? И есть ли в его понимании расхождения с принятыми в то время воззрениями.

Правовое государство Вебер предпочитает называть нетрадиционным: оно выступает у него как легальное господство. Прежде чем выяснить, почему это так, посмотрим внимательнее, что представляет собой этот тип господства. Вебер, кладет в основу легального господства целерациональные действия, то есть соображение интереса. В своем чистом виде, стало быть, легальное господство ценностного фундамента не имеет. Не случайно и осуществляющая этот тип господства бюрократическая машина должна служить исключительно интересам дела. Важно отметить, что отношения господства в "рациональном" государстве рассматриваются Вебером по аналогии с отношением в сфере частного предпринимательства.

Политическая позиция Вебера, так же как и его теория господства, представляла собой существенный отход от позиций классического либерализма, теоретически представленного в Германии, в частности, неокантианцами. Теоретически это отход, как нам представляется, наиболее ярко выявился в рассмотрение им правового буржуазного государства как образования чисто функционального, нуждающегося в легитимировании со стороны внешних по отношению к нему "ценностей".

Есть два способа сделать из политики свою профессию «Либо жить «для» политики, либо жить «за счёт» политики и «политикой». Данная противоположность отнюдь не исключительная. Напротив, обычно, по меньшей мере идеально, но чаще всего и материально, делают то и другое: тот, кто живет “для” политики, в каком-то внутреннем смысле творит “свою жизнь из этого” - либо он открыто наслаждается обладанием властью, которую осуществляет, либо черпает свое внутреннее равновесие и чувство собственного достоинства из сознания того, что служит “делу” (“Sache”), и тем самым придает смысл своей жизни.

^ 3. М.Вебер: понятие «Beruf». Типы господства.

Две основные особенности проповеди Франклина делают ее классическим образчиком капиталистической идеологии идея призвания (Beruf) как цели жизни и сверх личная трансцендентная концепция наживы.

Каждый человек должен выполнять свой долг; этот долг заключается в том, чтобы быть дельным работником в своей профессии, чтобы знать твердо свое место, призвание и работать во имя его и только во имя его не покладая рук. Нажива денег - самоцель; «человек существует для приобретательства, которое является целью его жизни, а не приобретательство служит человеку как средство удовлетворения его материальных потребностей». «Если ты увидишь человека дельного в выполнении своего призвания, то поставь его превыше королей». «Приобретение денег, поскольку оно протекает в легальной форме, при современном хозяйственном строе является результатом и выражением деловитости человека в своем призвании, и эта деловитость составляет альфу и омегу всей морали Франклина». понимание наживы и Beruf тесно переплетаются в своеобразном хозяйственном этосе Франклина (S. 35). «Это - рационализация во имя иррационального жизненного поведения». «Рационализм – историческое понятие, заключающее в себе целый мир противоположностей» (S 62). «Нас интересует здесь происхождение как раз иррациональных элементов понятия Beruf» (S 62). С точки зрения личного счастья, конечно, совершенно иррациональна та мотивировка, которой современный капиталист мог бы обосновать смысл своей бесконечной погони за наживой, а именно - что он не может жить без своего дела и постоянной работы в нем. Ибо такая мотивировка означает в сущности, что человек живет для своего дела, а не наоборот. А между тем «идеально типический» капиталистический предприниматель не имеет, собственно говоря, почти никакого личного удовлетворения, кроме «иррационального ощущения хорошо исполненного призвания» (S 55). (Стремление к власти над людьми свойственно, по мнению Вебера, лишь немногим романтикам и поэтам среди капиталистов и является, как и стремление к роскоши и личному богатству, признаком декаданса, проявлением упадка капиталистической идеологии).

«Этика, коренящаяся в религии, обещает за обусловленное ею поведение психологические премии (не экономического характера), которые являются чрезвычайно действенными до тех пор, пока жива религиозная вера. Лишь постольку, поскольку эти премии действуют, и притом, что самое главное, - лишь в том, уклоняющемся от учения богословов направлении, в котором они действуют, религиозная этика приобретает самостоятельное влияние на жизненное поведение и через него - на хозяйство» (RS, I, S 38, Anm 1; S 40)

Однако эти психологические премии могут быть весьма различны. Реформация создала своеобразные премии, незнакомые католичеству, - премии за мирскую работу человека в его Beruf. Она чрезвычайно усилила нравственный акцент именно на этой работе и тем самым создала самое понятие Beruf в современном его значении. В теперешнем немецком слове Beruf, как и в английском calling, означающем и профессию, и призвание одновременно, звучит наряду с другими мотивами и религиозный мотив - представление о поставленной Богом задаче. Подобное понятие Beruf отсутствовало как у католических народов, так и у народов классической древности - поэтому почти во всех древних и решительно во всех новых языках нет соответствующего слова для обозначения этого понятия. Лишь в древнееврейском и латинском языках имеются слова, приближающиеся по своему значению к немецкому Beruf. То, что на немецком языке обозначается этим словом, т. е. «длительная деятельность человека в какой-либо профессии», которая обычно является для него вместе с тем и источником дохода, а тем самым длительной экономической основой его существования, на латинском языке выражают наряду с бесцветным словом opus и слова: officium, munus, professio (RS, 1, S. 63, Anm. 1; S. 64). Последние термины по своему этическому содержанию нередко приближаются к немецкому Beruf; но глубокая разница между ними и понятием Beruf заключается в том, что они лишены всякой религиозной окраски и имеют исключительно посюсторонний смысл.

Первую религиозную концепцию понятия Beruf дал Лютер. Но и у него оно все-таки оставалось до известной степени традиционно окрашенным. По Лютеру, Beruf - это то, что человек должен принимать как божеское установление, которому он должен пассивно подчиняться. Эта идея даже перевешивает у Лютера представление о Beruf как о главной и единственной задаче человеческой жизни, активное разрешение которой в процессе неустанного труда задано Богом. Дальнейшее развитие ортодоксального лютеранства усилило это пассивное толкование понятия Beruf. Правда, и такое толкование уже внесло нечто новое, но это новое носило чисто негативный характер: лютеранская концепция Beruf лишь уничтожила примат аскетического долга над мирскими обязанностями, но она не была враждебна проповеди послушания по отношению к властям и пассивного приятия данной житейской обстановки. Только кальвинизм и пуританство покончили с остатками традиционализма в толковании понятия Beruf и создали такую его концепцию, которая и послужила религиозной основой капиталистической психологии и идеологии.

Макс Вебер говорит: «Господство означает возможность заставить лиц, которым приказывают, повиноваться приказу»

"Господством" называется возможность встречать повиновение определенных групп людей специфическим (или всем) приказам... Господство ("авторитет") в этом смысле может основываться в конкретном случае на самых разных мотивах повиновения, начиная с неопределенного приучения до чисто целерациональных соображений. Каждое фактическое отношение господства характеризуется определенным минимумом желания подчиняться, а именно: внешними или внутренними интересами повиновения.

Существует три чистых типа легитимного господства. Их легитимность может быть:

1) рационального характера, т.е. основывается на вере в легальность установленного порядка и законность осуществления господства на основе этой легальности (легальное господство); или 2) традиционного характера, т.е. основывается на обыденной вере в святость традиций и вере в легитимность авторитета, основанного на этих традициях; или, наконец, 3) харизматического характера, т.е. основывается на незаурядных проявлениях святости или геройской силы, или образцовости личности и созданном этими проявлениями порядке (харизматическое господство).

В случае легального господства люди подчиняются законно установленному объективному безличному порядку (и установленным этим порядком начальникам) в силу формальной законности его распоряжений и в их рамках. В случае традиционного господства личность подчиняется господину, правящему на основании традиции и связанному традицией в силу ее почитания по привычке. В случае харизматического господства подчиняются харизматическому вождю как таковому в силу личной веры в его откровение, доблесть или образцовость, т.е. в его харизму.


4. Работа К.Маркса и Ф.Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» одно из основных произведений марксизма. В этой работе дан научный анализ истории человечества на ранних этапах его развития, раскрыт процесс разложения первобытнообщинного общества и образования классового общества, основанного на частной собственности, показаны общие черты этого общества, выяснены особенности развития семейных отношений в различных общественно – экономических формациях, вскрыты происхождение и сущность государства и доказана историческая неизбежность его отмирания с окончательной победой бесклассового коммунистического общества.

Ф.Энгельс сделал обзор развития взглядов на историю семьи от Баховена до Моргана и добавил некоторые разделы и также Энгельс заново переработал экономические обоснования Моргана.

Общественные порядки, при которых живут люди определенной исторической эпохи определенной страны, обуславливаются обоими видами производства: ступенью развития, с одной стороны – труда , с другой – семьи . Чем меньше развит труд, чем более ограничено количество его продуктов, а следовательно, и богатство общества, тем сильнее тем сильнее проявляется зависимость общественного строя от родовых связей. Между тем в рамках этой основанной на родовых связях структуры общества все больше развивается производительность труда, а вместе с ней – частная собственность обмен ,имущественные различия , возможность пользоваться чужой рабочей силой и тем самым основа классовых противоречий: новые социальные элементы, которые в течении поколений стараются приспособить старый общественный строй к новым условиям, пока наконец, несовместимость того и другого приводит к полному перевороту.

Эта книга была написана Энгельсом в течение двух месяцев. Разбирая рукописи Маркса, Энгельс обнаружил подробный конспект книги американского ученого Л.Г.Моргана «древнее общество», составленный Марксом в 1880 - 1881 гг. и содержащий много критики и собственных положений, а также дополнений из других источников Прочитав конспект и убедившись в том ,что книга Моргана подтверждает выработанное Марксом материалистическое понимание истории и первобытное общество. Энгельс счел необходимым написать специальную работу, широко использовав замечания Маркса, а также некоторые выводы и фактический материал, содержавшийся в книге Моргана. Энгельс рассматривал это как «в известной мере выполнение завещания» Маркса.

Морган был первый, попытался внести в предысторию человечества в определенную систему. Эта система состоит из трех главных эпох – дикости, варварства, цивилизации. Каждую из этих двух первых эпох он подразделяет на низшую, среднюю и высшую ступень сообразно с прогрессом производства и средств жизни.



Вывод:

цивилизация является ступенью общественного развития, на которой разделение труда и вытекающий из него обмен между отдельными лицами и объединяющее оба эти процесса товарное производство достигают полного расцвета и производят переворот во всем прежнем обществе.

Производство на всех остальных предшествующих ступенях общественного развития было по существу коллективным, равным образом и потребление сводилось к прямому распределению продуктов внутри больших коммунистических общин. Это коллективный характер производства осуществляется в самих узких рамках, но он влек за собой господство производителей над своим производственным процессом продуктом производства. Они знают что делается с продуктом: они потребляют его, он не выходит из их рук, и пока производство ведется на этой основе, оно не может перерасти производителей, не может породить чуждые им силы, как это бывает в эпоху цивилизации.

Ступень товарного производства, с которой начинается цивилизация, экономически характеризуется: Введением денег, капитала ,ростовщичества; Появление купцов как посреднического класса между производителями; Возникновением частной собственности на землю;появление рабского труда как господствующей формы производства.

Итак, основой цивилизации служит эксплуатация одного класса другим, то все ее противоречия совершаются в развитии. Всякое благо для одних является злом для других, всякое новое освобождение одного класса – новым угнетением для другого.

^ ЕСЛИ ЧТО: http://www.ucheba.ru/referats/18196.html



  1. Марксистский взгляд на классовый характер государства и права произведен от историко-материалистического понимания природы социальных классов и их взаимодействия. Благодаря этому пониманию делается очевиднее укорененность государства и права в "материальных жизненных отношениях", нагляднее проступает объективная общественная потребность в них на некоторых этапах истории, яснее становятся закономерности происходящих в них изменений и т. д.
    Классовая общественно-экономическая формация, согласно марксизму, непременно передает политической и юридической надстройке качество классовости, в котором заключено два ряда свойств. Один ряд – абстрактные, общие моменты, характеризующие всякое государство и всякое право. К таким моментам марксизм относит: обусловленность факта существования политической и юридической надстройки наличием социальных классов, определяемость формы государства и права процессами взаимодействия классов, зависимость направлений и методов деятельности аппарата государства, способов реализации права от соотношения классовых сил и т. д. Второй – свойства, порождаемые конкретно-исторической спецификой определенной классовой формации. В числе этих свойств: тип связи законодательной, исполнительной и судебной властей (если таковые как-то разграничены), принципы построения, комплектования и функционирования аппарата государства, порядок нормотворчества, средства обеспечения соблюдения официальных предписаний и т. п.
    В марксизме классовая борьба выступает одной из важнейших закономерностей бытия общества, расколотого на антагонистические классы. Ничто сколько-нибудь существенное в социальной жизни такого общества (тем более линия поведения господствующего класса, природа государства и права и т. п.) не может быть объяснено и понято вне контекста классовой борьбы.
    В значительной мере из-за нее аппарат государства оказывается учреждением, легитимно осуществляющим целенаправленное насилие в обществе. Выделение и акцентирование в природе государства его принуждающего начала закономерно для марксизма. Изображение государства в качестве органа институционализированного насилия "подсказывается" Марксу и Энгельсу их представлением об истории цивилизованного общества как процессе, в основном "сотканном" из антагонизмов, стимулируемом борьбой противоположностей, наполненном стихией всяческих битв (внешних и внутренних) и проч.
    Сущность марксистской политической теории может быть усвоена лишь в том случае, если будет понята необходимость диктатуры одного класса для всякого классового общества, в том числе и того общества, в котором станет господствовать пролетариат.

  • ^ Товарный фетишизм состоит в том, что стихия общественных отношений, господствующая над людьми, внешне выступает в виде господства над ними определённых вещей. Отсюда — мистическое отношение к товару как к сверхъестественной силе, порождаемое товарной формой, прикрывающей зависимость товаропроизводителей от рынка. Товарный фетишизм — явление историческое и носит объективный характер. Своего высшего развития он достигает при капитализме, где товарно-денежные отношения становятся абсолютной и всеобщей формой хозяйственной деятельности. Овеществление экономических отношений между людьми определяется особенностями организации общественного производства, а не естественными свойствами самих вещей. К. Маркс отмечал, что «этот фетишистский характер товарного мира порождается... своеобразным общественным характером труда, производящего товары» (Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т.23, с.82). Товарный фетишизм означает персонификацию вещей, экономических категорий. Капитал как производственное отношение олицетворяется в капиталисте, а наёмный труд — в рабочем. Посредством персонификации экономических отношений законы капиталистического производства проявляются через действия и волю отдельных людей и групп.

      Фетишизм пронизывает все экономические категории капиталистического общества. Эксплуатация человека человеком маскируется выплатой зарплаты (см. Заработная плата при капитализме). Силой, принуждающей рабочего к чрезмерному труду, представляются средства производства, то есть вещи, а не класс капиталистов. Прибыль, ссудный процент, рента, будучи продуктом эксплуатации наёмного труда, внешне выступают как порождение самих вещей: прибыль — как продукт средств производства, процент — денег, рента — земли. Высшим проявлением Товарный фетишизм является культ денег (см. Денежный фетишизм), выступающих при капитализме всеобщей формой богатства. Для преодоления Товарный фетишизм необходимо революционное свержение капиталистического общества, основанного на частной собственности на средства производства. При социализме в условиях господства общественной собственности на средства производства отношения между людьми не вуалируются отношениями между вещами, а носят планомерный характер, поэтому Товарный фетишизм исчезает.

  • проблема «ложного сознания», раскрытая классиками марксизмас точки зрения конфликта социальных интересови исторической обусловленности тех идеалов, общественных ценностей, которые формируют проект будущего. Маркс характеризует идеологию ка к превратное восприятие действительности. Идеология и есть «ложное сознание». К. Маркс подходит к мысли о зависи-

мости господствующих в обществе идей от материальных, сословных интересов. Поведение людей,их действия определяются не принципами разума,а их партикулярными, эгоистическими интересами.Но в обществе господствуют интересы власть иму-щих, а потому сословные представления и идеи, поК. Марксу, есть духовное выражение материальных интересов. В действительной жизни партикуляр-ные интересы господствующих сословий тщатель-но скрываются за религиозными, нравственными и политическими принципами. Эти-то принципы и есть «ложное сознание», изображающее действи- тельность не такой, какова она есть на самом деле, а в извращенном виде. «Ложное сознание», отмечал К. Маркс, представляетсобой отражение противоречивой социальнойдействительности, оно связано с экономическими интересами эксплуататорского класса. В этом отношении интересен его анализ религиозного сознания. он видел источник «ложного сознания» не в случайных заблуждениях и ошибках людей, не в сфере сознания, а в социальной действи-тельности. суть марксистского анализа, «ложное сознание», порождаемое классово анта-гонистической социальной основой, есть лишь определенный исторический этап в развитии об-щественного сознания. во-первых, идеология представляет собой системное образование, включающее в себя различные формы (религиозную, нравственную, политическую и пр.), вместе с тем идеология не исчерпывает все содержание общественного сознания, а включает в себя только си-стему соответствующих теорий, взглядов, оценок и директив; во-вторых, идеология представляет собой теоретическое отражение классовых инте- ресов, выступающее способом легитимации обще-ственных отношений; в-третьих, идеология является прогрессивной формой общественного сознания, если она адекватно отражает социальную действи-тельность, определяя возможности преодоления отчуждения и овеществления сознания человека.


^ 6. П.Бурдье «Дух государсвта».

Лекция:

Власть производить и навязывать категории мышления, в первую очередь через институты социализации.

Объективный дух – некое сознание, результат столкновения борьбы, игры сил за позицию в поле.

Культурный произвол – язык

Концентрация экономического капитала. Человеку проще расстаться с деньгами, если он отдаст их всему обществу, а не дяде Ване.

Государство – банк символического капитала.

Пример: эк. Капитал (квартира) ------->сим.капитал (квартира в центре).

^ Цитаты из статьи П.Бурдье:

Пытаться осмыслить, что есть государство, значит пытаться со своей стороны думать за государство.

Одни из важнейших видов власти государства — власти производить и навязывать (в частности, через школу) категории мышления, которые мы спонтанно применяем ко всему, что есть в мире, а также к самому государству.

Пример. выбор государства оказывается полностью навязанным — в действительной жизни и в представлениях, — когда отброшенные прежде возможности кажутся абсолютно немыслимыми. Так, например, если малейшая попытка изменить учебные программы и, особенно, количество часов, выделенных на ту или иную дисциплину, встречает практически всегда и повсюду бешеное сопротивление, то происходит это не только из-за мощных корпоративных интересов, связанных с установленным социальным порядком (в частности, затронутых этой реформой профессоров). Дело еще и в том, что культура и, в особенности, ассоциирующиеся с ней социальные деления и иерархии, сформированы естественным образом при содействии государства, которое, учреждая их одновременно в вещах и умах, придает культурному произволу видимость полной естественности.

мы можем получить какие-то шансы действительно осмыслить государство….. только при условии, что прибегнем к некоторого рода радикальному сомнению, направленному на пересмотр всех предположений вписанных в анализируемую реальность и в саму мысль аналитика.

Особенно сильно влияние государства ощущается в области символического производства.

Государство есть завершение процесса концентрации различных видов капитала: физического принуждения или средств насилия (армия, полиция), экономического, культурного или, точнее, информационного, символического — концентрации, которая сама по себе делает из государства владельца определенного рода метакапитала, дающего власть над другими видами капитала и над их владельцами. Концентрация различных видов капитала (которая идет вместе с формированием соответствующих им полей) в действительности приводит к возникновению некого специфического капитала, собственно государственного, позволяющего государству властвовать над различными полями и частными видами капитала, а главное — над обменным курсом между ними (и тем самым над силовыми отношениями между их владельцами). Из этого следует, что формирование государства идет вместе с формированием поля власти, понимаемого как пространство игры, внутри которого владельцы капитала (разных его видов) борются именно за власть над государством, то есть над государственным капиталом, дающим власть над различными видами капитала и над их воспроизводством (главным образом, через систему образования).

^ 7. Дж. Скотт «Благими намерениями государства» (часть 1. Глава 1).

Книга «Благими намерениями государства» (1998) - первая книга Скотта, переведенная на русский язык (ранее переводились только введение и заключение к этой работе). Ее содержание выходит далеко за рамки изучения крестьянства или какого-либо иного отдельного социального слоя, поскольку затрагивает отношения между государством как сверх-субъектом, уверенном в своем праве решать за подданных, как им надлежит обустраивать свою жизнь, и любым гражданином, наделенным свободой целеполагания и выбора образа жизни.

В книге Скотт показал, что независимо от интенций государства как тотального планирующего органа, любые попытки осчастливить всех подданных сверху с помощью некоторого единого плана или схемы действий заведомо губительны. И проблема здесь не в недостаточной мудрости правителей, а в принципиальной несводимости богатства и разнообразия исторически сложившихся условий человеческого бытия (human condition) к какой-либо единой схеме.

В своей книге «Благими намерениями…» Скотт показывает, что сложность современного общества заведомо исключает не только эффективность так называемых «простых» решений, но и вообще обнаруживает невозможность оптимизации сверху , с необходимостью оказывающейся тотальной и потому античеловечной.

Скотт начинает с повествования об относительно простых системах, целенаправленное «упрощение» которых нанесло безусловный ущерб как природной среде, так и ее обитателям. Здесь ярким примером служит история взлета и падения немецкой школы лесоводства, идеология которой восходит к концу XVIII века. Именно тогда увеличение спроса на древесину породило концепцию «идеального леса»– удобного для определения объема продажной древесины без специальной инспекции на местах и свободного от всего «лишнего» - то есть от всего того, что нельзя продать.

«Идеальный лес» – блестящая метафора любого проекта переустройства сложной системы «сверху» по схеме, воплощающей некий абстрактный идеал.

В самом деле. Разве широкие, прямые улицы и огромные площади не лучше прихотливых лабиринтов старых городов?

Как показывает Скотт, государство как таковое всегда стремится к упрощению общества, дабы сделать его прозрачным для управления. В этом аспекте напряжения между государством и обществом неизбежны и неустранимы. Но как только общество становится полностью прозрачным для государства, исчезает местная монополия на понимание своего своеобразия, на гибкость неписаных установлений, на переплетение понятий о приличиях и санкциях при их нарушении. В конечном счете, социум лишается той сложности, которая является залогом не только его стабильности, но и его способности к самоорганизации.

Какая польза от несъедобных грибов и лишайников, от мхов и лиан, от травы и кустарника, от пней и валежника ? Если лес трактовать не как среду обитания, а как экономический ресурс, то, несомненно, никакой, поскольку (на первый взгляд), все эти объекты не переводятся напрямую в погонные метры древесины. Оказалось, однако, что именно это якобы «лишнее» и обеспечивает лесу как экосистеме необходимое экологическое равновесие. Монокультурный лес - результат воплощения в жизнь принципов немецкой школы лесоводства (а она доминировала в мире до начала ХХ века) - оказался «кратковременным лесом», невозобновляемость которого обнаруживается примерно через сто лет. А многократные попытки вернуть лесам их былое биологическое разнообразие не только не слишком эффективны, но и весьма дороги.

Для самого общего описания позиции государства, полагающего необходимым и благотворным активное проектирование социального обустройства, Скотт использует понятие «высокого модернизма». Идеология «высокого модернизма» предполагает неограниченную пользу государственной проектной деятельности для жизненных перспектив всех членов социума. Индивиду же при этом отводится заведомо пассивная роль: это всего лишь ограниченный в понимании своих возможностей и нужд потребитель, нуждающийся в тщательно рассчитанном для его же пользы наборе благ. Но что есть благо? В идеологии «высокого модернизма» за индивида это решает государство. Скотт остроумно замечает, что излюбленное время высокого модернизма - это будущее. Прошлое же – всегда препятствие, которое надо преодолеть. Но тогда настоящее неизбежно теряет свою самоценность: это всего лишь стартовая площадка для запуска мифологического корабля, переносящего нас в будущее.


8. ^ ПОРЯДОК ДИСКУРСА — понятие постмодернистской философии, фиксирующее конкретно-историческое состояние дискурсивной среды, конституирующееся в качестве результата социокультурной детерминации (регуляции, контроля и ограничения) дискурсивных практик. Введено в одноименной работе Фуко (1970), посвященной осмыслению сущности и механизмов социокультурной детерминации и контролирования дискурса. У Фуко дискурс — это и то, что создано из совокупностей знаков, и совокупность актов формулировки, ряд предложений или суждений. Дискурс создан совокупностью последовательностей знаков, представляющих собой высказывание. Дискурс представляет собой совокупность высказываний, которые подчиняются одной и той же системе формирования. Эти высказывания зависят от одной и той же дискурсивной формации. Дискурсивная формация, в свою очередь, является принципом рассеивания и размещения высказываний. Дискурс создан ограниченным числом высказываний. Он историчен. Его можно назвать фрагментом истории, её единством и прерывностью. Любой объект — например, безумие — может быть исследован на основе материалов дискурсивных практик, которые также называются «речевыми». Вне, независимо или до появления самих практик объект не существует. Дискурсивные практики — это совокупность анонимных исторических правил, которые устанавливают условия выполнения функций высказывания в данную эпоху и для данного социального, лингвистического, экономического или географического пространства. Эти правила, или дискурсивные практики, всегда являются определёнными во времени и пространстве. Дискурсивные практики выполняют ту же функцию, что и эпистема.

Фуко осуществляет сравнительный анализ дискурсивных практик, культивируемых в контексте современной культуры, и дискурсивных практик классической европейской традиции, что позволяет ему как выявить специфику культурного статуса дискурса, так и сформулировать интегральные закономерности социокультурной детерминации дискурсивной сферы. Прослеживая историческую эволюцию дискурса, Фуко начинает его историю с античного периода, в рамках которого дискурс принадлежал к доминантным и привилегированным феноменам культурного пространства, "вершил правосудие и присуждал каждому его долю". Подобный его статус был обеспечен общими метафизически артикулированными основаниями античной культуры, задающими пространство мышления, в рамках которого бытие предполагалось пронизанным единым универсальным логосом, постигаемым в рациональном усилии.

Дискурс, который конституировался в культуре подобного типа, "это был дискурс, который, предсказывая будущее, не только возвещал то, что должно произойти, но и способствовал его осуществлению, притягивал и увлекал за собой людей и вступал, таким образом, в сговор с судьбой. Такой дискурс, по Фуко, оказывается не только "облеченным полномочиями", но и весьма "небезопасным", поскольку обладает по отношению к культурному пространству акцентированным потенциалом доминации, персонифицированно репрезентированной в социально значимой для античного полиса фигуре софиста.

В рамках античной традиции осуществляется то, что Фуко называет "великим платоновским разделением" в культуре: "наивысшая правда более уже не заключалась ни в том, чем был дискурс, ни в том, что он делал, — она заключалась теперь в том, что он говорил: ...истина переместилась из акта высказывания... к тому, что собственно высказывается: его смыслу и форме, его объекту, его отношению к своему референту". Важнейшим социокультурным следствием этого ментального разделения является разрыв между дискурсом и властью: "софист изгнан", поскольку дискурс "уже... не связан с отправлениями власти", а потому и "не является больше чем-то драгоценным и желаемым". Более того, дискурс как феномен, обладающий имманентным потенциалом самоорганизации, может проявлять себя как хаос и демонстрирует очевидную способность к случайным флуктуациям, — однако эти его качества не только не укладываются в парадигму традиционного детерминизма, но и оказываются фактором деструкции как для нее, так и для основанного на ней классического стиля мышления.

Детальный анализ механизмов регуляции дискурсивных практик со стороны культуры позволяет Фуко сделать вывод о глубинной ограниченности и подконтрольности дискурса в культуре классического западно-европейского образца: "в любом обществе производство дискурса одновременно контролируется, подвергается селекции, организуется и перераспределяется с помощью некоторого числа процедур, функция которых — нейтрализовывать его властные полномочия и связанные с ним опасности, обуздать непредсказуемость его события, избежать его такой полновесной, такой угрожающей материальности". А поскольку любая культура, по оценке Фуко, так или иначе осуществляет своего рода "прореживание говорящих субъектов", постольку далеко "не все области дискурса одинаково открыты и проницаемы; некоторые из них являются в высшей степени запретными". Например, применительно к традиционной культуре, одной из сфер жесткой регуляции дискурса выступала сфера наррации: социальная группа эпических рапсодов конституировалась в качестве закрытой группы, — "обучение позволяло войти одновременно и в саму группу, и в тайну, которую сказывание обнаруживало, но не разглашало; роли говорения и слушания не были взаимозаменяемы". Однако, по мнению Фуко, и применительно к современной культуре (а быть может, особенно в применении к ней) позволительно говорить о сохранении механизмов регламентации осуществления дискурсивных актов, контроля над дискурсивными практиками и, в конечном счете, ограничения дискурса как такового: "не будем заблуждаться на сей счет: ...даже внутри порядка дискурса, публикуемого и свободного от всякого ритуала, все еще действуют формы присвоения тайны и имеет место необратимость ролей". Исследуя конкретные формы осуществления социокультурной регуляции дискурсивных практик, Фуко выделяет внешние и внутренние ее механизмы.

К внешним таким механизмам относятся: 1) "процедуры исключения", самой широко распространенной среди которых является элементарный запрет, — например, "табу на объект, ритуал обстоятельств, привилегированное или исключительное право говорящего субъекта — здесь мы имеем дело с действием трех типов запретов, которые пересекаются, усиливают друг друга или компенсируют, образуя сложную решетку, которая постоянно изменяется". По оценке Фуко, наиболее "зарешеченными" сферами современной культуры являются сексуальность и политика,— именно применительно к этим областям "решетка запретов" оказывается "наиболее уплотнена", в ней "растет число черных клеточек". При этом для Фуко принципиально важно, что дискурс в этом контексте оказывается не просто тем механизмом, который "подавляет (или прячет) желание", но и реально сам "является объектом желания"; 2) процедуры "разделения и отбрасывания", которые представляют собой социокультурное средство дифференциации и дистанцирования друг от друга таких феноменов, как разум и безумие ("я думаю о противопоставлении разума и безумия"), а также социальной селекции индивидов по соответствующему критерию.

По наблюдению Фуко, западная культура, собственно, и определяла безумца как субъекта, чьи дискурсивные практики по основным своим параметрам не совпадали с дискурсивными практиками большинства и, следовательно, не могли вплетаться в коммуникативные процессы внутри данной традиции, поэтому, "начиная с глубокого средневековья, сумасшедший — это тот, чей дискурс не может циркулировать, как дискурс других". Вместе с тем, Фуко отмечает, что феномен безумия является амбивалентным, и несовпадение дискурса безумца с общераспространенными формами дискурсивной деятельности может означать как отсутствие смысла, так и его своего рода чистоту, т.е. свободу от конкретно данных (заданных данной культурой) ограничений, — иными словами, смысл "более здравый, чем у людей здравомыслящих"; 3) и наконец, "оппозиция истинного и ложного", которая также рассматривается Фуко в ряду механизмов социокультурной регуляции дискурса. Наряду с перечисленными внешними механизмами ограничения дискурса, введения со стороны культуры определенной рамки ("порядка") разворачивания его процессуальности, могут быть выделены и внутренние (имманентные) механизмы ограничения потока дискурсивности.

К таковым внутренним механизмам он относит "процедуры, которые действуют скорее в качестве принципов классификации, упорядочивания, распределения, как если бы на этот раз речь шла о том, чтобы обуздать другое измерение дискурса: его событийность и случайность /фактически нелинейность ". В контексте этого анализа Фуко подвергает детальному аналитическому рассмотрению такие формы организации, регламентации и контролирования процессуальности дискурса, как "принцип комментария", "принцип автора" и "принцип дисциплины", которые оцениваются им как "правила дискурсивной полиции". По оценке Фуко, европейская мысль, собственно, "никогда не переставала заботиться о том, чтобы для дискурса оставалось как можно меньше места между мыслью и речью, о том, чтобы дискурс выступал только как некоторая вставка между "думать" и "говорить"", — в конституируемом посредством такого подхода ментальном пространстве дискурс может существовать в двух (равно неадекватных) формах: "как если бы дискурс был мыслью, облеченной в свои знаки, мыслью, которая становится видимой благодаря словам", или же — наоборот — "как если бы дискурс был самими структурами языка, которые, будучи переведены в действие, произвели бы эффект смысла»

Такая ситуация чревата фактическим "стиранием реальности дискурса". К способам "стереть реальность дискурса" Фуко относит такие фундаментальные для классической философии "темы" (=презумпции), как 1) "тема основополагающего субъекта", которому философией "вменяется в обязанность непосредственно своими намерениями вдыхать жизнь в пустые формы языка", обретая в интуиции смысл, изначально заложенный в сущности вещей; 2) "тема изначального опыта", вводящая в систему оснований философствования идею о том, что "если и наличествует дискурс, то чем еще он может быть на законном основании, как не скромным чтением? Вещи уже шепчут нам некоторый смысл, и нашему языку остается лишь подобрать его..." и наконец, 3) "тема универсальной медиации", задающая такую картину мира, в рамках которой "повсюду обнаруживается движение логоса, возводящего единичные особенности до понятия и позволяющего непосредственному опыту сознания развернуть, в конечном счете, всю рациональность мира" и несмотря на то, что, на первый взгляд, кажется, будто "в центр этого умозрительного построения ставится именно сам дискурс", на самом деле ("если говорить всю правду") "сам этот логос является... не чем иным, как уже сказанным /кем-то, трансцендентальным субъектом — М.М./ дискурсом, или, скорее, быть может, это сами вещи и события незаметно становятся дискурсом, раскрывая секрет своей собственной сущности...". В этой ситуации дискурс — фактически "не более чем отсвет истины, которая в этот-то момент и рождается на собственных глазах". С точки зрения Фуко, подобный спекулятивизм классики не позволяет раскрыть ноуменальной сущности бытия, ибо "если все... можно принять за дискурс, если все может быть сказанным и дискурс может говорить обо всем, — то это потому, что все вещи, обнаружив свой смысл и обменявшись им, могут вернуться в свое безмолвное внутреннее". Формулируя интегральную характеристику классического истолкования дискурса, Фуко отмечает: "итак... дискурс — это всегда не более чем игра", — игра письма (тема 1), чтения (тема 2) или обмена (тема 3), — но в любом случае "этот обмен, это чтение, это письмо всегда имеют дело только со знаками", а это реально означает, что "попадая, таким образом, в разряд означающего, дискурс аннулируется в своей реальности". В отличие от перечисленных презумпций классической и неклассической философии, философия постклассическая отказывается от традиционного логоцентризма метафизического мышления, что освобождает процессуальность дискурса от всех выше названных форм его метафизической регуляции ("полицейского ограничения" со стороны оснований классической культуры) и всех перечисленных способов "старания реальности" дискурса, открывая новые горизонты разворачивания дискурсивной сферы.

В отличие от классической традиции, современная культура, по мысли Фуко, стоит перед задачей реабилитации дискурсивности как способности дискурса к спонтанной смыслопорождающей самоорганизации. Для этого необходимо, согласно предлагаемой Фуко программе, осуществить следующие шаги. Во-первых, необходимо "подвергнуть сомнению нашу /подчеркнуто мною — М.М./ волю к истине" как исторически заданную и детерминированную (ограниченную) конкретными культурными парадигмами, актуальными в настоящее время. Во-вторых, следует "вернуть дискурсу его характер события", т.е. освободить дискурсивные практики от культурных ограничений, пресекающих возможность подлинной новизны (событийности) мысли, связанной со случайным (не заданным исходными правилами) результатом.

И наконец, в-третьих, необходимо "лишить, наконец, означающее его суверенитета", подвергнув его процедурность рефлексивному анализу. Фуко формулирует конкретные принципы метода, призванные претворить в дело обозначенную программную стратегию по освобождению дискурса от социокультурных канонов его "порядка". К таковым принципам он относит: 1) "принцип переворачивания", согласно которому то, что прежде считалось источником дискурса (т.е. фигуры автора, дисциплины, комментария и т.п.), необходимо рассматривать в качестве негативных инструментов его ограничения; 2) "принцип прерывности", требующий, чтобы любое исследование дискурса было фундировано презумпцией отрицательного ответа на вопрос, "не нужно ли допустить виртуальную полноту некого особого мира — мира непрерывности дискурса"; 3) "принцип специфичности", запрещающий "полагать, что мир поворачивает к нам свое легко поддающееся чтению лицо, которое нам якобы остается лишь дешифровать: мир — не сообщник нашего познания, и не существует никакого предискурсивного провидения, которое бы делало бы его благосклонным к нам", — по Фуко, дискурс в этом контексте следует скорее понимать как "насилие, которое мы совершаем над вещами, во всяком случае — как некую практику, которую мы им навязываем"; 4) "правило внешнего", задающее магистральный вектор постмодернистской аналитики дискурса как феномена культуры и заключающееся в том, чтобы идти не "от дискурса" к его якобы наличествующему внутреннему смыслу, а "от проявлений дискурса" — к условиям его возможности. В качестве базисных концептов аналитики, которая должна осуществляться по указанным правилам, Фуко называет (в соответствии с перечисленными правилами) понятия "события" (1), "серии" (2), "регулярности" (3) и "условия возможности" (4). Таким образом, речь фактически идет о том, чтобы рассматривать дискурс не в аспекте его "порядка", но в аспекте его спонтанной способности к смыслопорождающей самоорганизации.

Согласно Фуко, "так понимаемый анализ дискурса — это не разоблачение универсальности какого-то смысла; он выводит на свет игру навязанной разреженности /т.е. ограниченности дискурса со стороны культуры, собственно, П.Д. — М.М./ при основополагающей способности утверждения /т.е. дискурсивности — М.М./", что приводит постмодернизм к констатации того, что в каждой конкретной культурной ситуации анализа дискурса мы неизбежно будем вынуждены описывать его следующим образом: "разреженность и утверждение, разреженность, в конечном счете, утверждения", а вовсе не "нескончаемые щедроты смысла", которые могли бы быть реализованы при нестесненной свободе дискурсивности.


9.   Фуко противопоставляет свое понимание власти тому, что он называет «юридической» моделью власти, отождествляющей последнюю с законами. При таком понимании власть оказывается простым ограничителем свободы, границей ее осуществления (см.: Foucault М., 1976). При этом из поля зрения уходят разнообразные и тонкие властные отношения, пронизывающие все современное общество. Их роль заключается не в том, что они ограничивают какие-то проявления свободы, а в том, что они порождают известные типы деятельности и коммуникации, определяя с содержательной стороны жизнь общества и людей. Отношения власти не сводятся к государству и его функционированию. Они охватывают и существенным образом конституируют деятельность воспитания, семейные отношения, познание человека и общества. С начала XVIII в. складывается система власти, которая «выражает себя не через право, а через определенную технику власти, с помощью не закона, а нормы, посредством не наказания, а контроля, и осуществляет себя на таких уровнях и в таких формах, которые выходят за пределы государства и его аппарата» (Foucault M., 1976. P. 118).

^ Власть вездесуща. Она воспроизводится в каждый момент и в каждой точке, вернее, в каждом отношении, связывающем какие-либо точки общественной системы.

Власть осуществляет себя преимущественно не посредством стратегий последовательного достижения заранее предусмотренных целей, а в принятии отдельных частичных решений. Но они, множась, следуя друг за другом, опираясь одни на другие и распространяясь, образуют некое целое, в котором различимы определенные цели, хотя нельзя найти конкретных лиц, которые бы к ним стремились. Масштабные стратегии оказываются анонимными.

Итак, Фуко предлагает нам свою перспективу видения современного общества: отношения власти в нем вездесущи и продуктивны. Образ власти как запрещающей, мешающей и ограничивающей слишком поверхностен. Власть побуждает и при этом детерминирует то, что появляется как результат ее побуждения.

Фуко уже показал нам, что эта власть, с которой начинает взаимодействовать наука, представляет собой весьма специфическую форму «дисциплинарной власти». Он показал нам также, что власть вообще продуктивна. Она не только запрещает, устраняет или препятствует, но и формирует свои объекты, исходя из своего понимания полезности, которую можно из них извлечь и стремясь максимизировать эту полезность. Отсюда естественным образом вытекает вопрос о том, какие следствия имело взаимодействие науки с подобным типом власти.


        Чтобы ответить на него, мы должны учесть выявленные Фуко характеристики дисциплинарной власти: тенденцию к непрерывному функционированию, всепроникающему надзору и контролю, к эффективному использованию своих объектов, к управлению от имени нормы, которая навязывается всем подвластным индивидам как эталон и критерий их оценки.

Для дополнительного вопроса:

Формируется особая архитектура, направленная на создание условий для непрерывного иерархического надзора за помещенными в дисциплинарное пространство телами. Так, для тюремной архитектуры становится уже недостаточно толстых стен, предназначенных для изоляции: такая архитектура призвана обеспечить возможность непрерывного, детального, но невидимого контроля. Этой цели служат тщательно высчитанные окошечки, глазки, коридоры и переходы.

          Пространство внутри больничного здания постепенно организуется так, чтобы прежде всего обеспечить хороший надзор за больными и наилучшим образом распределить уход. Сама архитектура здания призвана способствовать изоляции больных и тем самым — препятствовать контактам и распространению заразных заболеваний; благодаря вентиляции воздух должен циркулировать вокруг каждой кровати таким образом, чтобы болезненные испарения не застаивались вокруг пациента.
 

         Здания закрытых учебных заведений превращаются в инструменты педагогической муштры.

10. «Надзирать и наказывать» (1975). Одной из основных идей данного произведения стала эволюция политических технологий западного общества при переходе от эпохи феодализма к современности. Ещё в середине XVIII века для власти была характерна чудовищная жестокость. Но уже в тридцатые годы XIX века, она стала более мягкой и гуманистичной. Если прежде преступников предавали публичным казням или подвергали пыткам, то позже их стали помещать под тщательный тюремный надзор, исключающий всякое насилие над телом. То есть изменилась сама социальная природа наказания. Сформировалось новое представление о субъекте преступления, сложилось рационально-расчётливое отношение к человеческому телу. Субъектом преступления перестаёт быть тело преступника, им становится его душа. Распространяется тезис о терпимости к подсудимому и о большей нетерпимости к преступлению. Для предотвращения преступлений предлагается распространять в сознании граждан представление о неотвратимости наказаний, рассматривается необходимость массовой профилактики преступлений. С появлением гильотины сцены казни утратили свою зрелищность, но приобрели рационально-дидактический смысл. Утратив былую театральность, казни преступников должны были стать уроком для остальных граждан. Главным и практически единственным наказанием за все уголовные наказания становится тюрьма. Она становится в один ряд с такими дисциплинирующими механизмами, как больница, школа, мануфактура, казарма, и при этом соединяет в себе черты каждого из них. Тюрьма оказывается пространством принудительной нормализации индивидов. Одновременно с этим активно эксплуатируется модель монастырской дисциплины. Заводы, казармы, тюрьмы и работные дома функционируют подобно закрытому монастырю. Извлечение полезности достигается созданием огороженных пространств. С целью предупредить возможные протесты наряду с огораживанием применяется методика разгораживания. Каждому индивиду отводится его собственное место. Возникает практика экзаменаций, отчётов о проделанной работе и строгого следования временному регламенту. Появляется такое понятие, как «паноптизм». Этот принцип наиболее очевидно был представлен в знаменитом проекте тюрьмы-паноптикума Джереми Бентама. Паноптикум придает социальной реальности свойство прозрачности, но сама власть при этом становится невидимой.

11. Ролан Барт рассматривает миф как семиологическую систему, обращаясь при этом к известной модели знака Соссюра, выделявшего в ней три основных элемента: означающее, означаемое и сам знак, выступающий как результат ассоциации первых двух элементов. Миф — это коммуникативная система, сообщение. Следовательно, миф не может быть вещью, концептом или идеей; он представляет собой один из способов означивания; миф — это форма. Хотя на более поздних этапах исследования нам придется установить исторические границы этой формы, условия ее употребления, наполнить ее социальным содержанием, вначале необходимо описать миф именно как форму. Согласно Барту, в мифе мы обнаруживаем ту же трёхэлементную систему, однако, специфика его в том, что миф представляет собой вторичную семиологическую систему, надстроенную над первой языковой системой или языком-объектом. Эту вторичную семиологическую систему или собственно миф Барт называет «метаязыком» потому, что это вторичный язык, на котором говорят о первом. При исследовании семиологической структуры мифа Барт вводит свою нетрадиционную терминологию. Означающее, подчёркивает он, может рассматриваться с двух точек зрения: как результирущий элемент первой языковой системы и как исходный элемент мифологической системы. В качестве конечного элемента первой системы Барт называет означающее смыслом, в плане мифа — формой. Означаемое мифологической системы получает название концепта, а её третий элемент представляет значение. Это вызвано, по мнению Барта, тем, что выражение знак двусмысленно, так как означающее мифа уже образовано из знаков языка.

Согласно Барту, третий элемент семиологической системы — значение или собственно миф — создаётся за счёт деформации отношения между концептом и смыслом. Здесь Барт проводит аналогию со сложной семиологической системой психоанализа. Подобно тому как у Фрейда латентный смысл поведения деформирует его явный смысл, также и в мифе концепт искажает или точнее «отчуждает» смысл. Эта деформация, согласно Барту, возможна потому, что сама форма мифа образована языковым смыслом, подчинённым концепту. Значение мифа представляет постоянное чередование смысла означающего и его формы, языка-объекта и метаязыка. Именно эта двойственность, по Барту, определяет особенность значения в мифе. Хотя миф это сообщение, определяемое в большей степени своей интенцией, тем не менее буквальный смысл заслоняет эту интенцию.

Раскрывая коннотативные механизмы мифотворчества, Барт подчёркивает, что миф выполняет различные функции: он одновременно обозначает и оповещает, внушает и предписывает, носит побудительный характер. Обращаясь к своему «читателю», он навязывает ему свою собственную интенцию. Касаясь проблемы «чтения» и расшифровки мифа, Барт пытается ответить на вопрос как происходит его восприятие. Согласно Барту, миф не скрывает свои коннотативные значения, он «натурализует» их. Натурализация концепта является основной функцией мифа. Миф стремится выглядеть как нечто естественное, «само собой разумеющееся». Он воспринимается как безобидное сообщение не потому, что его интенции тщательно скрыты, иначе они утратили бы свою эффективность, а потому, что они «натурализованы». В результате мифологизации означающее и означаемое представляются «читателю» мифа связанными естественным образом. Любая семиологическая система есть система значимостей, но потребитель мифов принимает значение за систему фактов.

В структуралистском подходе Леви-Стросса к мифам выявляются повторяющиеся универсальные "бинарные противоположности" между природой и культурой, мужчиной и женщиной, Дружбой и враждой. Леви-Стросс цитирует Мосса: "Люди общаются с помощью символов, но могут и иметь их, объединяясь с их помощью только потому, что обладают одними и теми же инстинктами". Функция  мифов — обеспечение "оправданий" особого сочетания всех возможных бинарных противоположностей, принятых в определенном обществе. Однако Леви-Стросс в большей мере интересуется сложными трансформациями мифологии с течением времени вместе с культурой, анализируя общество  и определяя, каким способом мифы структурируют действительность и что говори о "примитивной универсальной логике". Главное его возражение структуралистскому подходу заключается в неясности путей выхода за пределы "возможных" интерпретаций универсальной логики мифов, поскольку интерпретации кажутся произвольными и оставляют место другим. Структуралистский анализ, как известно, имеет две фазы — членение, когда выделяются некоторые элементарные единицы объекта, составляющие его парадигму, и монтаж, когда выясняется характер связей между этими единицами.


12. Основы концепции героического детерминизма изложил выдающийся шотландский историк и философ Томас Карлейль (1795-1881) в своей знаменитой работе "Герои, почитание героев и героическое в истории" (1841). Герой, по Карлейлю, -- это прежде всего человек высшей нравственности, обладающий исключительной "искренностью", "оригинальностью" и "деятельностью". Придавая труду высшее, почти религиозное значение. Карлейль видит в подлинном герое человека постоянно трудящегося и деятельного. Чрезвычайно важна также искренность. Карлейль недвусмысленно говорит об общенациональном, народном значении подлинного героя, гения. "Великое дело для народа - обладать явственным голосом, обладать человеком, который мелодичным языком высказывает то, что чувствует народ в своем сердце. В карлейлевской концепции героя "нравственное", "духовное" и "деятельное" начала нерасторжимы. Помимо пророков, вождей и "духовных пастырей", Карлейль причислил к сонму героев писателей и поэтов. Альфа и омега героизма, по Карлейлю, способность героя "сквозь внешность вещей проникать в их суть", "видеть в каждом предмете его божественную красоту, видеть, насколько каждый предмет представляет поистине окно, через которое мы можем заглянуть в бесконечность". Назначение героя и состоит в том, чтобы "сделать истину более понятной для обычных людей". Отметим, что разграничение герои -- негерои производится здесь не по социальному, а по духовному признаку. В этом смысле позиция позднего Карлейля, причислившего к героям "деятельного буржуа", была более социально-конкретна и более реакционна. "Всемирная история, - пишет Карлейль, -- история того, что человек совершил в этом мире, есть, по моему разумению, в сущности, история великих людей, потрудившихся здесь, на земле. Они, эти великие люди, были вождями человечества, образователями, образцами и, в широком смысле, творцами всего того, что вся масса людей вообще стремилась осуществить, чего она хотела достигнуть; все содеянное в этом мире представляет, в сущности, внешний материальный результат,практическую реализацию и воплощение мыслей, принадлежавших великим людям, посланным в этот мир". Для Михайловского появление героев связано не с наличием высокоодаренной интеллектуально или нравственно личности, а совсем по другой причине. Героев делает толпа, причем вследствие реализации природного инстинкта подражательности. Он относится к этому явлению как к загадке, как мы сказали бы, пользуясь современным научным языком, коллективного бессознательного. Главное наблюдение Михайловского состоит как раз в том, что все описанные им явления объединены немотивированностью поведения их участников.

В теории личности Михайловского герой — главная историческая фигура, он увлекает своим примером толпу, помогает ей преодолеть физическую и духовную скудость жизни, на которую человеческая масса обрекается в современном мире. Но не всякая личность способна взять на себя историческую моральную ответственность. Личность должна обладать определенными способностями и быть глубоко мотивированной наличием в системе ее мышления идеала. Из таких личностей могут получиться «герои».

Определение «героя» у Михайловского лишено нравственно-этической составляющей. «Героем мы будем называть человека, увлекающего своимпримером массу на хорошее или на дурное, благороднейшее или подлейшее,разумное или бессмысленное дело. Толпой будем называть массу, способную увлечься примером опять-таки высоко благородным или низким»2. По Михайловскому, склонность к подражанию напрямую зависит от уровня личной жизни субъекта. Чем разнообразнее личная, внутренняя жизнь, тем меньше человек склонен к бессознательному подражанию. Этот принципиальный вывод Михайловский делает на парадоксальном наблюдении: однообразие внешних впечатлений так же губительно для внутренней жизни субъекта, как и чрезмерное разнообразие. Эти обстоятельства одинаково притупляют потенции личности. Теоретический посыл Михайловского состоял в определении сложной динамики двух конфликтных и зависимых структур — личности и общества. Для Михайловского личность оказывается самоценной и самодостаточной. Она является критерием развития общества, его целью и движущей силой. Личность оказывает воздействие на общество, вырабатывая идеал, то есть представление о правильном (как частном, так и общеисторическом) поведении, основанное на представлениях о добре и зле. Личность, по Михайловскому, есть единственный носитель нравственного начала. "Герой", по Михайловскому, человек, который шаблонизирует, унифицирует поведение массы. Толпа - это уже не механический конгломерат лиц, она характеризуется особым коллективно-психологическим состоянием сознательной и иногда даже иррациональной связи. В "массе" рассеяны однообразные, скудные, монотонные впечатления, слабо и вяло функционирующие в психике ее каждого представления. Отсюда внутренняя жажда "подражания" в толпе, инстинктивная имитация подлинной индивидуальности. Толпа находится в "хроническом" ожидании героя". Подражание "герою", по Михайловскому, факт глубоко регрессивный, частота этих фактов - показатель общего патологического состояния общества.

^ Лев Никола́евич Гумилёв (1 октября 191215 июня 1992) — советский и российский учёный, историк-этнолог, доктор исторических и географических наук, поэт, переводчик с персидского языка. Основоположник пассионарной теории этногенеза. Под пассионарностью как характерологической доминантой Л.Н. Гумилев понимал необоримое внутреннее стремление к деятельности, направленной на осуществление какой-либо цели. Она может сопрягаться с любыми способностями человека, является чертой психической конституции данного человека, не имеет отношения к этике, одинаково легко порождая подвиги и преступления, творчество и разрушение, благо и зло. «Она не делает человека «героем», ведущим «толпу», ибо большинство пассионариев находится в составе «толпы», определяя ее потентность в ту или иную эпоху развития этноса»

Лебон одним из первых попытался теоретически обосновать наступление «эры масс» и связать с этим общий упадок культуры. Он полагал, что в силу волевой неразвитости и низкого интеллектуального уровня больших масс людей ими правят бессознательные инстинкты, особенно тогда, когда человек оказывается в толпе. Здесь происходит снижение уровня интеллекта, падает ответственность, самостоятельность, критичность, исчезает личность как таковая. В XIX веке власть толпы сменяет власть элит.

  • Основные свойства толпы: анонимность (безнаказанность), зараза (распространение мнения), внушаемость (толпу можно заставить видеть даже то, чего нет на самом деле), стремление немедленно претворить свои идеи в жизнь.

  • Психология толпы похожа на психологию дикарей, женщин и детей: импульсивность, раздражительность, неспособность обдумывать, отсутствие рассуждения и критики, преувеличенную чувствительность.

  • Поведение толпы изменчиво, так как она реагирует на импульсы.

  • В толпе нет сомнений. Она впадает в крайности, при которых любое подозрение может превратиться в неоспоримую очевидность

  • Массы уважают только силу.

  • Идеи толпы удерживаются только категоричностью и не обладают никакой связью.

  • Рассуждения толпы примитивны и основаны только на ассоциациях.

  • Толпа способна воспринимать только образы, причем, чем ярче образ, тем лучше восприятие. Чудесное и легендарное воспринимается лучше, чем логичное и рациональное.

  • Формулы, облеченные в слова, избавляют толпу от необходимости думать. Формулы неизменны, но слова, в которые они заключены, должны соответствовать времени. Самые ужасные вещи, названные благозвучными словами (братство, равенство, демократия), принимаются с благоговением.

  • Толпа направляется не к тем, кто дает ей очевидность, а к тем, кто дает ей прельщающую ее иллюзию.

  • Толпе необходим вожак. Вожак не обязательно умен, так как ум рождает сомнения. Он деятелен, энергичен, фанатичен. Только слепо верящий в свою идею вожак может заразить верой других. Главное качество великого вожака — упорная, стойкая воля.

Г. Лебон различает виды толп по признаку гомогенности: разнородная; анонимная (уличная, например);  персонифицированная (парламентское собрание); однородная: секты; касты; классы.

Фрейд выдвинул весьма продуктивную идею для описания феномена толпы. Он рассматривал толпу как человеческую массу, находящуюся под гипнозом. Самое опасное и самое существенное в психологии толпы — это ее восприимчивость к внушению.

Всякое мнение, идею или верование, внушенные толпе, она принимает или отвергает целиком и относится к ним либо как к абсолютным истинам, либо как к абсолютным заблуждениям.

Во всех случаях источником внушения в толпе выступает иллюзия, рожденная у одного какого-нибудь индивида благодаря более или менее смутным воспоминаниям. Вызванное представление становится ядром для дальнейшей кристаллизации, заполняющей всю область разума и парализующей всякие критические способности. Толпе очень легко внушить, например, чувство обожания, заставляющее ее находить счастье в фанатизме, подчинении и готовностью жертвовать собой ради своего идола. Как бы ни была нейтральна толпа, она все-таки находится в состоянии выжидательного внимания, которое облегчает всякое внушение. Рождение легенд, легко распространяющихся в толпе, обусловливается ее легковерием. Одинаковое направление чувств определяется внушением. Как у всех существ, находящихся под влиянием внушения, идея, овладевшая умом, стремится выразиться в действии. Невозможного для толпы не существует. Огромное количество людей с подавленными желаниями группируется в массу, толпу и направляет свою энергию на лидера. Происходит процесс идентификации каждого члена группы, массы в целом, с групповым лидером. Каждый член группы (толпы) автоматически переносит на себе черты лидера (вождя), а вождь (лидер) переносит на себя черты массы. Объединение людей в массу, идентификация с лидером способствует укоренению в "бессознательном" толпы иллюзии самоценности, силы (благодаря принадлежности к группе и лидеру), безопасности. Толпа агрессивна, легко заводима, категорична, беспощадна. Роль лидера толпы, по Фрейду, может выполнить только личность с ярко выраженными психическими аномалиями, способная поверить в собственную исключительность и повести толпу за собой.




оставить комментарий
страница1/2
Дата31.03.2012
Размер0,68 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх