Всем последователям различных духовных путей всем тем, кто своей мудростью, верой и состраданием помогал мне в моем путешествии домой icon

Всем последователям различных духовных путей всем тем, кто своей мудростью, верой и состраданием помогал мне в моем путешествии домой



Смотрите также:
Слова благодарности...
Карл Роджерс
Карл Роджерс
Роджерс К. О становлении личностью...
Книга вторая
С нетерпением будем ждать с Вами новых встреч в следующем году!...
Реферат по предмету: «Окружающий мир» на тему: «Путешествие по Солнечной системе»...
Родителям обыкновенных детей индиго...
Социальная реабилитация инвалидов средствами художественного творчества. Курс лекций...
Предлагаемое пособие считается примерным и ставит своей целью помочь всем тем...
Кристофер С. Килхэм. Пять Тибетских Жемчужин...
Предисловие к русскому изданию книга...



страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21
скачать



Annotation


Всем последователям различных духовных путей —


всем тем, кто своей мудростью, верой и состраданием помогал мне в моем путешествии домой.


Моим родителям, которые самозабвенно заботились обо мне и никогда не отвергали своего странного сына.


Моему гуру, который своей бескорыстной любовью преобразил мою жизнь.


Искренним людям, моим вечным братьям и сестрам, которые тоже ищут забытое сокровище своих сердец.


твайи ме нанйа-вишайа


матир мадху-пате сакрит


ратим удвахатад аддха


гангеваугхам уданвати


«О Господь! Как Ганга вечно течет к океану, не зная препятствий, так и я всегда хочу стремиться к Тебе, не отвлекаясь ни на кого другого».


Молитва царицы Кунти, Шримад-Бхагаватам, 1.8.42


* * *


^ ПУТЕШЕСТВИЕ ДОМОЙ


ОБ АВТОРЕ





Шрила Радханатха Свами родился в 1950 году в Чикаго. В поисках истины он пришел в Индию, где избрал своим путем бхакти-йогу, одну из древнейших духовных традиций мира. В настоящее время он путешествует по многим странам Азии, Европы и Америки, обучая секретам бхакти-йоги всех желающих.


Те, кто лично знаком с Радханатхой Свами, говорят о его горячем желании приблизить каждого человека к Богу. При этом, по их же словам, он всегда остается простым в общении и никогда не теряет чувства юмора. Все отмечают, с каким непритворным смирением Радханатха Свами встречает похвалу в свой адрес, не считая своими заслугами все то, что было сделано под его руководством: строительство благотворительных больниц и школ, организация экопоселений, духовных общин и центров помощи жертвам стихийных бедствий. Как сказал однажды один из его друзей, «...Радханатха Свами воспринимает жизнь как вечный поток милости Бога. При этом он никогда не утрачивает человечности. Он с такой добротой относится к каждому, что люди вокруг чувствуют: еще немного, и мы тоже найдем свой путь к умиротворению и познанию Всевышнего».


О КНИГЕ


Необычная автобиография Радханатхи Свами — словно ковер, сотканный из приключений, мистики и духовного опыта. Читатель следует за Ричардом Славиным из пригорода Чикаго через Европу и Ближний Восток в гималайские пещеры и становится свидетелем того, как юный искатель истины превращается в признанного духовного лидера. Пройдя через смертельные опасности и впитав в себя мудрость могущественных йогов и знаменитых учителей, автор попадает в самое святое место Индии, где находит истину, ради которой проделал столь долгий путь.


«Путешествие домой» — это серьезный, но не лишенный юмора и сердечной теплоты рассказ о тех испытаниях, с которыми может столкнуться каждый из нас на пути к внутренней гармонии и единению с Божественным. Это яркий урок самопознания и, одновременно с этим, глубокий взгляд на мистические традиции Востока.


«Вы не пожалеете, прочитав эту ошеломляющую книгу. Путешествие Радханатхи Свами из мира обыденного в мир потаенный вызывает благоговейный трепет. Он с такой решимостью искал истину, что в конце концов встретился лицом к лицу со своей душой. „Путешествие домой“ — это повесть о духовном прозрении. Пусть же как можно больше людей захотят испытать то, что испытал автор».


Б. К. С. Айенгар, всемирно, известный учитель йоги


ПИСЬМО


«... На следующее утро, сидя на берегу Ганги, я написал матери такое письмо.


Любимая мама!


Я пишу тебе из Ришикеша, священного города на берегу Ганги. Мне кажется, что в царящей здесь атмосфере умиротворения и покоя можно научиться очень многому. Я занимаюсь здесь тем, чем и подобает заниматься в святом месте, хотя мне было бы непросто объяснить тебе, что именно я делал все это время. Я приехал сюда не как турист или экскурсант. Здесь я ищу собственную душу. Жизнь на Востоке разительно отличается от всего, к чему привыкли жители Америки и Европы. Здесь все другое. Я пока не знаю, когда вернусь, но одно могу сказать точно: я очень скучаю по всем вам и по своим друзьям и с нетерпением жду встречи с вами. Но ты должна понять, что прежде мне нужно выполнить то, ради чего я приехал на Восток, — постичь истинный смысл жизни.


Твой любящий сын, Ричард.


Индия, Гималаи, Ришикеш, январь 1971 г....»


ПРОЛОГ


Едва я выбрался из студеных вод реки Багмати, берущей начало в гималайских ледниках, как взгляд мой упал на две груды пепла; одну — из кремационной ямы, другую — из жертвенного костра На мне была только набедренная повязка, и холодный ветер пробирал до самых костей. Сильная тоска охватила меня. Что делал здесь я — дрожащий, одинокий, истощенный, голодный — в такой дали от дома? Неужели все мои поиски были напрасными? Я вглядывался в звезды, мерцавшие сквозь ветви старого баньяна. Печально перекликались ночные птицы. Вдоль берега ярко горели жертвенные костры, в пламя которых святые люди с сосульками спутанных волос, свисавших ниже колен, бросали подношения из пряных горных трав. Когда огонь догорал, они полными пригоршнями зачерпывали пепел от тлеющих углей и обмазывали им свои тела. Завершив ритуал, они направлялись к священному месту — храму, куда я мечтал попасть.


Это происходило весной 1971 года в Пашупатинатхе, в Непале. В эту ночь здесь собралось великое множество паломников. Мне едва минуло двадцать лет, и я, чтобы попасть в это святое место, прошел полмира, в конце концов добравшись сюда из своего родного дома в пригороде Чикаго. Здесь, в этом святом месте, в атмосфере умиротворения, я намеревался молить Бога указать мне мой путь. Часом раньше я с замирающим сердцем подошел к высоким каменным воротам древнего храма, украшенным резными изображениями мифических львов, змеев, богов и богинь. Но, как только я взобрался наверх по каменным ступеням, привратник с размаха ударил меня в грудь дубинкой. Я повалился на колени, хватая воздух ртом, а привратник, по обе стороны которого стояли полицейские, преградил мне путь и крикнул: «Ты — иностранец! Прочь отсюда!» Их начальник, облаченный в тюрбан и военную форму, выскочил вперед с горящим взглядом и ткнул своим жезлом в табличку с надписью: «Иностранцам вход запрещен».


«Убирайся! — гаркнул он, — сунешься еще раз — от тебя живого места не останется. Тебя бросят в тюрьму, и уж не знаю, что там сделают с тобой уголовники». Он распорядился, чтобы его подчиненные были более бдительны. Упавший духом, я побрел на берег реки. Поиски смысла жизни привели меня в этот отдаленный уголок земли. Дороги назад не было.


Пока я глядел на то, что делают святые люди, на ум мне пришла идея. Я опустился на колени возле ямы с тлеющей золой, где догорал жертвенный костер, и погрузил ладони в теплый рассыпчатый пепел, отгребая в сторону еще тлеющие угли. Брезгливо поморщась, я принялся натирать этой золой открытые участки моего тела — от спутанных волос до мозолистых, огрубевших босых ступней. Едкая пыль обжигала ноздри, забивалась в горло и сушила рот. Потом я обмотался двумя кусками старой ткани, выцветшей от многочисленных омовений в реке, и с бешено колотящимся сердцем снова медленно побрел к воротам.


На страже стояли все те же охранники с дубинками, но меня не узнали и позволили пройти. Попав в просторный внутренний двор с древним святилищем посередине, я подумал: Если меня схватят здесь, то непременно убьют. Несколько тысяч паломников стояло в очереди, чтобы взглянуть на алтарь. Пропускали только по одному. Терпеливо встав в самом конце, я медленно продвигался вперед. Неожиданно мимо прошел тот самый полицейский начальник, который показывал жезлом на табличку. От страха у меня перехватило дыхание, и я стал смотреть в сторону. Однако он повернулся и направился прямо ко мне, внимательно разглядывая мое вымазанное пеплом лицо, а затем что-то спросил у меня на местном диалекте. Я, разумеется, ничего не понял. Произнеси я в тот момент одно-единственное слово по-английски, и всему пришел бы конец. Не дождавшись никакого ответа, он продолжал пристально вглядываться в меня, а затем, на сей раз уже гораздо громче, разразился целым залпом вопросов. В мозгу у меня стали прокручиваться мысли о безвозвратно потерянных годах в омерзительной непальской тюрьме, а то и где-нибудь похуже. Я неподвижно стоял с непроницаемым видом, понимая, что он обучен замечать любые подозрительные детали в поведении людей. Узнал ли он меня? Я терялся в догадках.


Внезапная спасительная мысль осенила меня. Приложив ладонь ко рту, я помахал другой рукой из стороны в сторону. Обычно таким жестом отшельники-мауни — те, кто всегда хранит молчание, — объясняют другим суть своего обета


Начальник крепко схватил меня за плечо и выдернул из толпы. Куда он тащит меня? Это арест? Он что-то пронзительно выкрикнул. К нам тотчас подбежали двое полицейских. Окружив меня, они стали проталкиваться сквозь очередь паломников, пока мы, наконец, не добрались до места максимального скопления народа. Подняв над толпой жезлы, пленившие меня полицейские грозно рычали. Может, они собирались провести показательную расправу? Отдать меня на растерзание толпы за осквернение их святыни? Полицейские кричали все громче и громче, раскидывая паломников направо и налево. Я ждал, что будет дальше, объятый ужасом. Они потащили меня сквозь взбудораженную толпу, и неожиданно я очутился прямо напротив алтаря — яркой, красочной пагоды, источавшей благовонные ароматы сандалового дерева. Прямо перед алтарем возвышался массивный каменный бык. На самом алтаре находился каменный символ Шивы, украшенный расшитыми шелками и сиявший золотом и драгоценными камнями. Начальник поднял дубинку и сжал мое плечо. Он что — решил казнить меня прямо перед изваянием Господа?


Стоя в окружении своих лейтенантов, с поднятым над головой жезлом, он выкрикнул несколько распоряжений священнослужителю, который поспешно кинулся к алтарю. Я дрожал в ожидании. Из внутреннего помещения святилища появился высокий жрец, облаченный в одеяния красного шелка На лбу у него специальной пастой был нарисован яркий красный круг, а шею обвивали золотое ожерелье и бусы из сухих плодов рудракши. Глубоким гипнотизирующим голосом он произнес «Ом намах шивайа».


Несмотря на холодный ветер, по могучему телу задержавшего меня начальника обильным градом катился пот; он что-то прокричал, обращаясь к жрецу, но что именно, я опять не смог понять. Высокий жрец внимательно выслушал его, покивал головой, прикрыл глаза и на некоторое время умолк. Нетерпеливая толпа паломников требовательно зашумела. Тогда, выпрямившись, священнослужитель сделал глубокий вдох и принялся читать магические заклинания из древних санскритских писаний. Вдруг, к моему удивлению, он намотал мне на голову тюрбан из шелка. Затем он покрыл мои плечи шелковой накидкой, на шею надел гирлянды из цветков жасмина и королевы ночи, нанес на лоб сандаловую пасту и дал выпить воды с шафраном. Застыв в изумлении, я начал понимать, что полиция сдерживала натиск огромной толпы, чтобы предоставить мне возможность поклониться Господу и удостоиться чести вознести молитвы в священном месте. Начальник полиции смиренно склонился передо мной, сложив ладони, попросил моего благословения, а затем отступил в сторону.


Действительно ли он не узнал меня или же понял, кто я такой, и просто восхитился моей решимостью? Этого я уже не узнаю никогда. Какова бы ни была причина, я чувствовал себя незаслуженно вознесенным. Я нарушил человеческий закон и должен был понести наказание, но Бог оказался милосердным. Стоя перед самым алтарем, с вымазанными пеплом руками и ногами, в застиранных рубищах нищего странника, со спутанными волосами, на которых нелепо смотрелись шелка и цветы, я зажмурил переполненные слезами глаза, сложил ладони и стал молиться о том, чтобы Господь указал мне мой путь и чтобы у меня хватило сил продолжать свое путешествие.


Я вернулся на берег реки и опустился на холодную землю. Ночь была безлунной. Звезды мерцали в темном небе, легкий ветер приносил из леса аромат цветущего жасмина, и лишь уханье филина нарушало тишину. Провожая взглядом священный поток, я спрашивал, куда река моей судьбы вынесет меня в следующий раз? И как я вообще попал в эту новую жизнь — такую чуждую всему тому, чему меня учили, но такую близкую моей душе?


^ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК


1


Мы с моим лучшим другом Дэнни спускались по скрипучей лестнице в прохладный и сырой подвал его дома. Неожиданно для себя я подумал: Зря я туда иду. Мое сердце бешено заколотилось. Посреди подвала на стальных крюках висела штанга с увесистыми гирями. Дэнни похвастался:


«Отец поднимает ее каждый день».


Мне было всего семь лет, я был худощавый и невысокий, с короткими темными волосами, смуглый и кареглазый. Прикоснувшись к огромной холодной штанге, я ощутил себя совсем ничтожным.


Дэнни повернулся ко мне и, приложив палец к губам, прошептал:


«Ричи, я хочу тебе кое-что показать. Только никому не рассказывай, хорошо?»


Он забрался на полку, дотянулся до перекрытия и спустился вниз с бронзовым ключом. Потом, подведя меня к деревянному секретеру, в котором мы могли бы свободно поместиться вдвоем, отпер его ключом и распахнул дверцы. Дэнни указал мне на кипу журналов.


«Давай, — улыбнулся он, — смотри».


И я стал смотреть. В журнале было много фотографий обнаженных женщин в непристойных позах. Мое маленькое тельце пробрал озноб. Никогда прежде я не видел, что находится у девочек под одеждой. От неожиданности я оторопел.


«Здорово, да?» — спросил Дэнни.


Не зная, что ответить, я просто кивнул. Захлопнув журнал, я положил его обратно в шкаф.


«Подожди, ты еще не видел, что в ящике! — Дэнни выдвинул ящик, и моему взору предстали два пистолета и несколько ручных


гранат. — Отец хранит их заряженными, и гранаты тоже настоящие». Дэнни дал мне одну:


«На, подержи».


Ощутив в руке тяжесть холодного металла, я поежился.


«Да, хорошенькая штучка», — пробормотал я. Стараясь не выдать своего страха, я бережно вернул гранату в ящик.


«Постой, Ричи, я покажу тебе еще кое-что!» — с этими словами Дэнни распахнул дверцы внутри секретера, за которыми обнаружился своего рода алтарь. На нем стояла фотография в рамке. С фотографии на меня в упор смотрели чьи-то недобрые глаза. Ужаснувшись, я понял, что нахожусь лицом к лицу с Адольфом Гитлером. С обеих сторон портрет был торжественно задрапирован двумя нарукавными повязками с нацистскими свастиками, а ниже висел клинок со свастикой на рукоятке, выпуклой и блестящей. Сердце мое дрогнуло, и в сознании пронеслись жуткие образы. Мне часто приходилось слышать от старших о массовом уничтожении евреев, устроенном нацистами, во время которого погибли наши родственники. Воспоминания об этом были еще свежи. С 1941 года, когда нацисты захватили нашу родную Литву, мы больше не получали от семьи моего деда никаких вестей.


Дэнни шепнул:


«Это тайна, но мои родители тебя ненавидят».


Жаркая волна сдавила мне горло.


«Почему? Что я такого сделал?»


«Потому что ты — еврей. Родители считают, что это вы убили Иисуса».


«Что?!» — я стоял, оцепенев. Эти слова показались мне полной бессмыслицей.


«Отец говорит, что даже Бог вас ненавидит».


Вдруг под тяжелыми шагами родителей Дэнни заскрипел потолок над нашими головами. Я не знал, что мне делать: убегать, прятаться или плакать.


«Дэнни, и ты ненавидишь меня?»


«Нет, ты — мой лучший друг. Но, поскольку ты все-таки еврей, — кто знает — может быть, когда-нибудь я тоже возненавижу тебя. Хотя мне бы этого не хотелось».


Мне казалось, что еще немного, и я потеряю сознание.


Заперев секретер, Дэнни повел меня наверх, на кухню, где нас ждала его мать с двумя тарелками домашнего ванильного печенья и двумя стаканами холодного молока. Она натянуто улыбнулась мне. Громкий скрип половиц возвестил о появлении отца Дэнни — приземистого мужчины с квадратной челюстью, коротко стриженным ежиком седеющих волос, маленькими глазками-буравчиками и ледяной полуулыбкой. В его присутствии я ощутил себя совершенно беззащитным.


А вдруг печенье отравленное? — подумал я. Но что мне оставалось? Я побоялся отказаться от угощения.


«Ешь, Ричи. Да что с тобой?» — прервала мои размышления мать Дэнни.


Я принялся за печенье, изо всех сил стараясь не выдать своего страха. С каждым откушенным кусочком я молил Бога о защите.


Домой я вернулся бледный, как привидение. Я был еще совсем ребенком и не понимал, что происходит. Я осознавал только одно — мне сделали очень больно.


Мама встретила меня нежной улыбкой. Когда я вошел, она была в фартуке и раскатывала тесто на круглом обеденном столе.


«Готовлю тебе яблочный штрудель, Ричи. Твой любимый».


«Мам, — спросил я, — а правда, что Бог меня ненавидит?»


«Конечно же, нет! Бог тебя любит, — нахмурившись, мама положила скалку на стол. — А почему ты об этом спрашиваешь?»


Я не решился сказать ей правду:


«Не знаю. Просто так, интересно».


Чтобы избежать расспросов, я бегом поднялся по лестнице к себе в спальню.


Я верил маме. Я знал, что Бог меня любит. Лежа в кровати и уставившись в потолок, я изо всех сил пытался понять, как в одном Боге могут уживаться столь несовместимые чувства — любовь и ненависть.


С детской непосредственностью я тайком молился Богу — мысленно или шепотом. Обычно я делал это перед сном, в постели. Во время молитвы я чувствовал, что Бог защищает меня.


Я не сомневался, что Бог меня слышит, и что Он со мной. И все же у меня было много вопросов о Нем.


Кто такой Бог? Какой Он — как огромное облако или как едва заметная тень?


Или Бог — это друг, который слышит все мои молитвы и при этом настолько реален, что в мыслях я могу чуть ли не прикоснуться к Нему?


Мои родители, Джеральд и Адель Славины, не были религиозными


в обычном смысле этого слова. Скорее, их вера в Бога выражалась в благодарности, великодушии, сердечной привязанности и самоотверженной преданности семье. Они выросли во времена Великой депрессии и с самого раннего детства вынуждены были трудиться не покладая рук, дабы прокормить семью. Желая для нас, своих детей, всего самого лучшего, они заботились еще и о том, чтобы не избаловать нас. Родители всячески поощряли в нас чувство благодарности за все, что мы имеем. В 1955 году, когда мне исполнилось четыре года, наша семья переехала из Чикаго в деревню Шервудский лес, что в Хайленд-Парке, штат Иллинойс. Там я с двумя братьями рос на природе, вдали от опасностей и соблазнов большого города. Наша тихая деревня стояла на равнине, и ее окружали пастбища и леса. Вместе с другими детьми мы играли на пустырях и на немноголюдных деревенских улочках между рядами похожих друг на друга домов.


«Наш Ричи — очень милый мальчик, но он совсем не похож на других, — говорили про меня родители. — В кого он такой?» У меня действительно были необычные привычки, и никто не знал, откуда они взялись.


Например, лет до девяти я отказывался во время еды сидеть на стуле, предпочитая есть на полу, хотя мои родители запрещали мне это. В качестве компромисса мне разрешили есть стоя, даже в ресторанах. Обычно в таких случаях официантка предлагала принести для меня стул, на что мать, передергивая плечами, отвечала: «Он не любит стулья».


Мои родители уделяли большое внимание собственному внешнему виду и всегда одевались со вкусом. Что же касалось меня, то я категорически отказывался носить новые вещи, и матери приходилось по нескольку раз стирать их, пока они не начинали выглядеть поношенными. Лишь тогда я соглашался надеть их. Если мне покупали новые ботинки, я специально скреб их камнем, пока они не приобретали потертый вид. Когда у родителей появился новый автомобиль, я первое время отказывался ездить на заднем сиденье, предпочитая сидеть на полу между сиденьями.


Мне было совестно иметь что-то такое, чего нет у других. Моими кумирами были бедные и обездоленные. Однажды отец повез нашу семью в ресторан, и я испортил всем праздник, выбежав из-за стола в самый неподходящий момент. Причина была в том, что официантом оказался мой одноклассник, и я не мог допустить, чтобы он прислуживал мне. Дедушка Билл нашел меня в автомобиле, и мне пришлось объяснить ему свое поведение.


«Все в порядке, Ричи, — ответил он. — Ты поступил правильно. Я горжусь тобой».


Билл Славин, дедушка со стороны отца, сыграл важную роль в моей жизни. Он был глубоко верующим человеком, и это проявлялось в любви, с которой он относился к окружающим. Меня восхищало, с каким спокойствием и кротостью следует он своим старомодным традициям, умудряясь совмещать их с американским образом жизни. Когда вся семья собиралась за столом, я заметал, как дедушка негромко молится, в то время как остальные уже обедают.


Хотя отец не мог позволить себе оплачивать мое обучение в еврейской школе, он постарался дать мне духовное образование Когда мне исполнилось тринадцать, отец обратился к Ребе Липису с просьбой провести для меня самый простой вариант обряда Бар-мицва[1]. Величественный раввин с сединой в волосах охотно научил меня основным молитвам, не взяв за это ни цента. Однажды я спросил его:


«Ребе, объясните мне, что означают эти молитвы?»


Его добрые карие глаза наполнились слезами, и он заключил меня в свои объятия с такой любовью, которую я не забуду никогда. Дрожащим от волнения голосом Ребе ответил:


«Ричи, мне нравится твое искреннее желание понять смысл выученных тобой молитв. К сожалению, сейчас такое встречается всё реже и реже».


«Как же я должен молиться, Ребе?»


Его правильное лицо с легкими морщинами вокруг глаз озарилось улыбкой, и от нее мне стало тепло и уютно. Как и любой ребенок, я очень нуждался в этом.


«Талмуд, — произнес Ребе, — это книга еврейских законов, написанная раввинами тысячи лет назад. Как учит Талмуд, мы должны молить Бога о том, чтобы Он позволил нам преодолеть соблазны, препятствия и сомнения и выполнить Его волю. Это лучше, чем просить Бога исполнять наши желания».


В день моего тринадцатилетия старший брат Марти подарил мне первый альбом Питера, Пола и Мэри — фолк-трио из Гринвич Виллидж. В своих песнях они протестовали против войны, несправедливости и социального неравенства, но более всего меня тронули их песни на стихи, обращенные к Богу. Откинувшись назад и закрыв глаза, я слушал этот альбом, и каждое слово притягивало меня как магнит. Первая песня на пластинке начиналась такими словами: «Early in the morning, about the break of day — I ask the Lord to help me find my way» («Рано поутру, до зари, я Бога прошу мой путь озари»). Вновь и вновь слушал я эту незатейливую молитву, даже не подозревая, какую роль она сыграет в моей жизни.


В поисках смысла жизни я слушал таких фолк-певцов, как Пит Сигер и Боб Дилан, и их творчество разжигало во мне бунтарский дух. Если фолк-музыка запала мне в сердце глубоким смыслом текстов, то блюз пробуждал во мне по-юношески бурные чувства. Блюз — это музыка страсти и тоски. С каждой нотой, с каждым словом блюзовый музыкант изливает печаль своего сердца и находит в этом отраду и утешение. Слушая чужой плач о потерянной любви, я и сам начинал рыдать, оплакивая свою утраченную любовь, еще до того, как ее пережил.


В отличие от меня, склонного к самоанализу, застенчивого и чуткого ребенка, мой старший брат Марти обладал феноменальной способностью сердить окружающих. Непоседливый, словно обезьянка, он и прозвище получил соответствующее — Манк[2]. В 1965 году, когда мне исполнилось четырнадцать, я поступил в среднюю школу, которую только что окончил Марти. Увидев меня, некоторые учителя хватались за сердце: «Только не это! Еще один Манк!» Так с первого дня учебы ко мне приклеилось прозвище «Маленький Манк». Лишь годы спустя понял я иронию, содержавшуюся в этом прозвище[3].


В школе меня как новичка определили в борцовскую команду. Не скажу, чтобы у меня были для этого хорошие данные, но если я чем-то увлекался, то посвящал этому увлечению всего себя без остатка И тренер, и товарищи по команде видели во мне будущего чемпиона. Мне и самому нравилось ставить перед собой сложные цели и достигать их. Например, я мог добиться любой стипендии или гранта, стоило мне захотеть. Но со мной стало твориться что-то странное. Я начал задумываться о смысле жизни, более высоком, чем богатство, положение в обществе и мимолетные увлечения. Как мог я быть счастлив в благополучном Хайленд-Парке, в то время как всего в нескольких километрах, в чикагском гетто влачили жалкое существование негры? Как мог я радоваться борцовским наградам, когда моих старших товарищей призывали на ужасную вьетнамскую войну? Пытаясь найти ответы на эти вопросы, мы с друзьями подвергали сомнению самые основы той жизни, которой мы жили.


Ища свое предназначение, я горячо сочувствовал Мартину Лютеру Кингу-младшему и его движению за гражданские права. Я размышлял над словами Малколма Икса и зачитывался книгами о социальных реформах. Вместе со своими лучшими друзьями Бассуном и Гэри, которых знал с десятилетнего возраста, я устроился на автомойку, где в течение учебного года работал после занятий, а во время летних каникул — полный рабочий день. Работа была тяжелой, но мне она нравилась. С нами трудились взрослые негры из гетто на южной окраине Чикаго — люди из совсем другого мира, лежащего за пределами уютного Хайленд-Парка. Работая с ними, мы очутились как бы за кулисами музыки «соул» — в мире, разительно отличающемся от всего, что мы видели в Хайленд- Парке. Нищета, расовая дискриминация и алкоголизм стянули этих людей самое дно жизни, и когда я слушал вместе с ними щемящие рыдания блюзовых и «соул»-певцов, сердце мое разрывалось. Мне, пятнадцатилетнему подростку, не давали покоя вопросы, на которые я нигде не мог найти ответа.


А потом погиб мой близкий друг. Он был старше меня всего на год. Его автомобиль, слетев с обледеневшей дороги, утонул в холодных водах озера Мичиган. Тогда я всерьез задумался о том, кто я и для чего живу. Мне казалось, будто весь мир катится в пропасть по льду неопределенности.


В поисках уединенного места я перебрался в подвал дома, где оклеил стены светящимися в темноте психоделическими плакатами. Убранство подвала довершали свисавшие с потолка рыболовные сети. В помещении клубился густой дым жасминовых благовоний, и, когда я включал стробоскоп, реальность отступала и я переносился в мир сновидений.


Уединяясь от всех в подвале, я заслушивался революционной музыкой шестидесятых. Песня «Битлз» «А Day in the Life» только усилила во мне желание обрести истинный смысл жизни, отринув все внешнее и наносное. Лежа с закрытыми глазами и слушая, как Джордж Харрисон поет «Within You, Without You», я рыдал вместе со струнами его ситара и жаждал внутреннего покоя. Снова и снова включал я «Old Man River» Рэя Чарльза и, затаив дыхание, слушал эту скорбную песнь об участи угнетенных. Когда я слушал Би Би Кинга, надрывные звуки его гитары пронзали мое сердце, и я поражался, почему от печальных песен мне становится так хорошо. Однажды поздно вечером, когда я в который раз пытался разобраться в жизни, в наушниках зазвучала песня Джонни Риверза «Look to Your Soul for the Answer» («Загляни за ответом в свою душу»),


Я глубоко вдохнул, открыл глаза и воскликнул: «Да! Это то, что нужно!»


Подстегиваемые новыми веяниями, мы с друзьями окунулись в контркультуру 1960-х. В школе, где учились в основном дети из консервативно настроенных семей, спортсмены и активисты, мы оказались в меньшинстве. Мы отпустили длинные волосы и стали экспериментировать с марихуаной и ЛСД, отвергая ценности наших родителей и их поколения.


При этом я разрывался на части. Я не хотел никого разочаровывать. Я порывался бросить занятия борьбой, но боялся подвести своих товарищей и тренера. Ведь руководство школы рассчитывало, что благодаря мне наша команда начнет выступать на чемпионатах. Однажды тренер заявил при всех:


«Когда маленький Манк настроен на победу, он выскакивает на ковер, словно голодный тигр. Он из породы чемпионов. Жаль, что он не может сосредоточиться на спорте».


Не зная, что мне делать, я стал молить Бога о помощи.


Вскоре, выступая на престижных соревнованиях, я уложил своего соперника на лопатки через пять секунд после начала схватки. Толпа ревела, приветствуя меня, а я не поднимался с колен, словно парализованный. Плечевая кость вышла из сустава и пропорола мышцы груди. По всему телу разлилась пронзительная боль. В тот самый миг, когда соперник свернул мне плечо, в моей жизни, наоборот, все встало на свои места. Дрожь сотрясала мое тело, зрители в ужасе смотрели на меня, а я беззвучно благодарил Бога, Теперь я был свободен.


Все, от чего я не решался отказаться сам, волею судьбы оказалось для меня потерянным раз и навсегда,


Гэри Лисс, дружба с которым впоследствии самым чудесным образом повлияла на мою жизнь, был добрым и общительным парнем, неутомимым искателем приключений. Гэри относился к числу тех бунтарей, которые по-настоящему нашли себя в контркультуре. Во время летних каникул после первого года обучения мы отправились с ним путешествовать в Калифорнию. Там мы наслаждались полной свободой на Сансет-стрип и в Хэйт-Эшбери. В этом раю для «детей цветов» мы познакомились со многими замечательными людьми — такими же идеалистами, как и мы сами. Встречались нам и другие люди - разрушительные, грубые, развращенные или просто жадные до удовольствий, но от таких мы старались держаться подальше.


В 1969 году вместе с лучшими школьными друзьями: Бассуном, Стивом и Гэри я поступил в колледж Майами-Дейд во Флориде. Как и большинство сверстников, я был юн, строптив и жаждал приключений, но именно тогда я стал замечать в себе желание, которое затмевало все остальные, — непреодолимую тягу к духовности. С каждым днем она только росла. Кто-то дал мне почитать книгу «Великие религии мира». Я жадно вчитывался в каждое слово и никак не мог утолить жажду духовных знаний. Позже, читая другие книги, я открыл для себя древний индийский метод безмолвной медитации на священный слог «Ом». Путешествуя вглубь себя, я обнаружил иную реальность, настолько удивительную, что мне не терпелось проникнуть в нее еще глубже.


Как-то утром в студенческом городке колледжа я увидел объявление о лекции, посвященной трансцендентальной медитации. На лекции бородатый длинноволосый американец по имени Майк рассказывал о науке сознания, основанной на учении Махариши Махеш Йоги. Меня это очень заинтересовало. Майк пригласил меня во флоридский Голливуд, где я мог, не принимая никаких обязательств, получить индивидуальную мантру для медитации. Там я положил на алтарь цветок, шейный платок и тридцать пять долларов, после чего мне на ухо прошептали мантру, состоявшую из одного слога. С тех пор ежедневная медитация стала самой важной частью моей жизни.


Семя духовности во мне быстро давало всходы. Но вместе с ними росли и сорняки нетерпимости к ханжеству и фанатизму. Отпустив волосы в знак протеста против общепринятых норм, я стал мишенью для тех, кто ненавидел хиппи, в частности для полицейских. Они регулярно задерживали меня, обыскивали и всячески донимали. Сталкиваясь с неприязнью, которую вызывали мои длинные волосы, вероисповедание и взгляды, я ощущал себя мучеником и немного гордился этим. Я почитал за честь подвергаться гонениям за благородные идеалы. Это было куда лучше, чем разделять мнения толпы и гоняться за модой. Одновременно я стал понимать, что ненавидеть тех, кто ненавидел меня, — значит болеть тем же недугом. Поэтому я стремился разрушить преграды, разделявшие людей, и открыть для себя потаенную суть всех религий, познать единство Бога.




оставить комментарий
страница1/21
Дата25.01.2012
Размер4,88 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх