1. Психология труда как область реалии, отрасль науки, учебная дисциплина и профессия icon

1. Психология труда как область реалии, отрасль науки, учебная дисциплина и профессия



Смотрите также:
В. И. Тютюнник...
1. Психология труда как область реалии, отрасль науки, учебная дисциплина и профессия...
Примерные ответы на вопросы к экзамену по психологии труда...
Реферат по Культуре Делового Общения на тему: Как...
Поток
Рабочая программа по курсу «Психология труда» Специальность №030301. 65 «Психология»...
Тема Арбитражное процессуальное право как отрасль права...
Тема 1: "Военная психология как отрасль психологической науки "...
Учебная программа ( Syllabus ) Дисциплина: Гендерная психология Специальность 050503 Психология...
Учебная программа ( Syllabus ) Дисциплина: Медицинская психология Специальность 050503...
Учебная программа ( Syllabus ) Дисциплина: Медицинская психология Специальность 050503...
Программа дисциплины Психология труда Специальность «050706. 65 Педагогика и психология»...



страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
скачать
Введение в психологию труда как отрасль науки.


1. Психология труда как область реалии, отрасль науки, учебная дисциплина и профессия

1.1 .Психологические сведения о труде в народном эпосе, поговорках, работах специалистов.

Огромный период в жизни человечества был безрелигиозным. Религиозные представления в своих примитивных фор­мах охотничьего тотемизма, «аниматизма» (по Н. М. Николь­скому), анимизма появились не сразу в истории человечест­ва, а лишь на определенной ступени, которой предшествовала длительная предрелигиозная эпоха, связанная уже с элемен­тами коллективного орудийного труда.

Одной из первых примитивных форм религиозного миро­воззрения был антропоморфный «аниматизм» (по Н. М. Ни­кольскому), зародившийся еще в каменном веке. Суть его в том, что человек воспринимал все окружающие его явления природы (растения, животных, метеорологические явления, не­одушевленные предметы) как существ живых, чувствующих, подобных человеку. Так, в сказках камни живут, растут и раз­множаются. На Севере еще в 20-е гг. XX в. бытова­ло поверье, что «лучшее средство от вихря — бросить в него ножом, и тогда вихрь улетит, оставив по себе следы крови».

Такого рода проекция качеств субъекта на объекты, т. е., так сказать, неписьменное приписывание очевидным объек­там неочевидных, но реальных субъектных свойств, может быть понята как несомненный признак знания людей о субъ­ектных свойствах и как своеобразная форма фиксации этих знаний. Реальным психическим механизмом, хотя и неосозна­ваемым, но неизменно обеспечивающим успех фиксации зна­ния, является механизм ассоциации (по смежности или по времени, по некоторому сходству и т. д.).

Своеобразно фиксировались в мифологических представ­лениях и межлюдские отношения, связанные с трудом. Все предметы и живые существа делились человеком на две группы: «группа объектов, сильнее человека» и «группа объектов, слабее человека. Всем объектам, сильнее человека, приписывалась и особая сверхъестественная способ­ность. Они могли помогать человеку и вредить ему. Поэтому человек старался задобрить «сильные» существа, принести им жертву, создавался культ «сильных», который позволял но­вым поколениям знакомиться с «сильными существами», уз­навать их полезные и коварные свойства и способ обхождения с ними. «Аниматизм» рассматривается не столько как религия, а как примитивная форма мировоззрения, на основе которой развиваются культовая магия, верования. Так, объекты, обладающие «силой», становились фетиша­ми и амулетами — стражами, охраняющими человека, имею­щего изображение «сильного» существа. Живые существа, имеющие особую «силу», особенно опасны для человека, рас­сматривались как предшественники племени и защитники. Им поклонялись. Такие звери выполняли роль «тотема». Другой более поздней по возникновению формой мифологического мировоззрения был анимизм, состоящий в вере в воображае­мых существ, которых никто не видел, но с их действиями свя­зывали вредные и полезные, добрые для людей события, со­стояния. Это, кстати, симптом развивающегося воображения человека. Одно дело реагировать на камень или на вихрь, другое — регулировать поведение в соответствии с образом воображения. Так, славяне верили в опасных упырей, вампи­ров, сосущих человеческую кровь, и добрых берегинь. В хри­стианской религии первые продолжили свое существование в виде чертей и бесов, а вторые — в роли святых и ангелов. Упыри — души умерших насильственной смертью, убитых, жертв несчастий. Они населяли опасные места — болота, лес и пр. Берегини — тоже души умерших красивых девушек, в виде птиц и рыб (или смеси человеческого обличья с ними): они обитали по берегам рек, и поэтому здесь люди чувствова­ли себя в относительной безопасности, здесь их «оберегали». К таким невидимым, но «сильным», т. е. обладающим сверхъ­естественной силой, существам, от которых зависит успех, здоровье, урожай или, напротив, несчастье в соответствующей сфере жизни, хозяйственной ситуации относились домовые (души предков семьи), полевики, лесовики, водяные и множе­ство существ, каждое из которых несло свою роль: «Крик­са» — которая нападает на ребенка, когда он кричит; «Лень» — которая поселяется за пазухой у ленивого работника; «Смерть» — старуха с косой; «Горе-злосчастье»— невидимка, вспрыгивающая на плечи человека и делающая его несчастным; «Чума», «Трясца» — болезни; «Зима» и Дед Мороз, «Весна» — времена года; «Обида», «Сон» и пр.. Все это не что иное, как регуляторы поведения, в систему которых «впаяны» и регуляторы труда (надо стря­хивать с себя несчастья, отгонять лень и т. п.).

Анимизм — удобный способ учета различных существен­ных, но непонятных для данной ступени культуры явлений, при котором причину данного явления приписывают соответ­ствующему «духу». Для понимания не требуется ни особой подготовки человека, ни напряженной работы мысли. Если аниматизм имеет основой реальные условия предметной деятельности, людей, то анимизм — более сложно опосредован­ная образами и вербальными понятиями форма отношения к миру, составляющая базу для развития религии и магии. Ма­гией называют культовые действия, связанные с «силой» сло­ва (разного рода «заговоры», заклинания).

По мере становления русской государственности к Х в. с развитием торговли и военной сферы, городов и городских ре­месел в славянской мифологии формировалась система богов — пантеон (Перун, Дажьбог, Стрибог, Волос и др.). Прои­зошло, как и у других народов, выделение верховного бога — покровителя военно-купеческой среды — Перуна (бога грома и молнии). При этом фетиши, которые изготовляли на время и уничтожали (например, сжигали соломенное чучело «Зи­мы» на масленницу), заменялись постоянными представите­лями религиозного культа — идолами, которых делали из де­рева или камня. Все это — отображение, фиксация меняю­щихся межлюдских, в частности, производственных отношений в обществе. С введением на Руси христианства (официаль­но — в 988 г.) языческие боги были свергнуты и заменены но­выми, более приемлемыми для «верхов», и поэтому не оста­лось подробных русских описаний славянского языческого пантеона. Что же касается верований трудящихся масс, то они во многом сохранили пережитки язычества (в форме эле­ментов аниматизма и анимизма дохристианского периода) в устном народном творчестве, сказках, преданиях, былинах, пословицах, обрядовых песнях и ритуалах, в предметах быта.

В целом для древней мифологии, если ее рассматривать в аспекте регуляции поведения, в частности в труде, харак­терны конкретность понятий, образов, связь мифов с конкрет­ными ситуациями, предметами, неразвитость логических опе­раций, отсутствие четких границ понятий, ограниченность по­знавательных возможностей мифологического мышления, при­писывание объяснительных свойств явлений воображаемым, а не реально действующим силам, тесная связь мифологичес­ких представлений с аффективными переживаниями человека, эмоциями.

Если рассматривать мифологическое знание, как опреде­ленную закономерную ступень исторического развития обще­ственного сознания, обусловленную характером бытия, накоп­ленными обществом сведениями о действительности, в частнос­ти о психической реальности, а также возможностями и спо­собами мышления людей, если видеть в мифах не только сту­пень к развитым формам религии, но и ступень к подлинно на­учному знанию, знанию, адекватному потребностям общест­венной практики, то эта позитивная их роль, на наш взгляд во многом может быть связана именно с высокой эмоциональ­ной насыщенностью, яркой образностью, а также опорой на ряд действий, процедур (пусть пока культовых). Именно эта их аффективно действенная, а позже эмоционально-вербаль­ная (в сказках) сторона, с нашей точки зрения, позволяла сде­лать мифы средством управляемого воздействия на последую­щие поколения, средством передачи общественно важных способов осмотрительного поведения (безопасного труда), ак­куратного пользования орудиями труда.

Первоначальной формой, вероятно, были действия с аналогами трудовых ситуаций, но для их особой эмоциональной окраски они совершались при вечернем сумеречном свете кост­ров «священного огня», в священных пещерах, под особые зву­ки песен, в условиях особого одеяния участников.

Возможно, что возникновение культовых ритуалов закреп­ляло именно те постепенно найденные формы воздействия на людей, которые позволяли более эффективно создавать у них восприимчивое состояние сознания, управлять их памятью и вниманием, направленно воспитывать в людях требуемые по­лезные для коллективной жизни в условиях постоянной борь­бы со стихией личные качества.

Охотничьи и вообще трудовые танцы служили в пер­вобытной культуре «специфической формой социальной памя­ти, где в весьма еще нерасчлененном виде откладывался социальный опыт». «Исполняя охотничий танец перед тем, как отправиться на охоту, люди думали, что они заклинают зверя. В действительности же они заклинали... самих себя, т. е. подготавливали себя к охоте и подготавливали всесторонне: физически и духовно, практи­чески и психологически. Иначе говоря, магический танец ока­зывался средством общественного воспитания всех участни­ков — воспитания физического, профессионального и эстети­ческого». Мифы и соответ­ствующие действия, ритуалы как раз и были той формой, в которой люди знали о преднастройке к работе, о средствах ре­гуляции соответствующего поведения ее участников — всех и каждого. Да, не было многих и многих абстракций, которые сейчас упорядочивают наше знание о психических регулято­рах труда, но были другие формы и средства знать о психи­ке. По-видимому, эти формы и средства складывались в тече­ние очень длительных (в историческом смысле) периодов времени.

У древних славян и их преемников предметы и орудия труда, домашние животные и культурные растения, которые, как и орудия тру­да, требовали особых способов обращения, оказывались окру­женными мифами, воспринимались как особые явления дей­ствительности, которые могут быть весьма полезны человеку, но при соблюдении им особых правил, социальных, деятельностных норм обращения с ними. Мифологическая окраска восприятия этих явлений жизни требовала особого к ним эмо­ционального отношения, трепета, чуткого внимания, поклоне­ния, вероятно, не лишних в процессе овладения ими молоды­ми поколениями и хранения в течение всей жизни, как особо важных ценностей. Миф выступает здесь как форма фикса­ции социального опыта, знания о труде и отношения к нему.

^ Отражение психологических знаний о труде в сказках, легендах, заговорах, обрядах

В сказках передавались народные представления о роли труда в жизни человека, превозносилось трудолюбие и мас­терство. Достаточно вспомнить всем известные с детства об­разы Марьи-искусницы, Василисы-Прекрасной, Царевны-Ля­гушки, Иванушки, ухаживавшем за Коньком-Горбунком и др. Как показали результаты сравнительного лингвистического и этнографического анализа, в сказках и преданиях остались следы глубокой древности — эпохи охотничьего хозяйства в каменном веке. Так, Н. В. Новиков анализировал эпи­зод боя богатыря с чудищем на «калиновом мосту», который встречается в разных сказках в 20 сюжетах. В этих сюжетах отмечались такие признаки: мифическое чудовище идет по калиновому мосту (хотя все знают, что калина — кустарник и его ветки гибкие, не выдержат и человека, тогда как чуди­ще огромно и непомерно сильно); «змий о 12 головах и 12 хо­ботах», «бежит — земля дрожит»; своих противников «вби­вает в землю»; после схватки — чудище бывает под «мостом»; чудище «огнем пышет». Автор сделал предположение, что здесь описана сцена битвы с мамонтом, когда загоняли мамон­тов в ямы, бросали в него горячие головни, от которых могла загореться его шерсть. Следует учесть, что одно поколение (дед рассказывает внукам) занимало порядка 50 лет, кре­стьян-сказочников середины XIX в. отделяли реальные собы­тия охоты на мамонтов порядка 240 поколений, а для Сиби­ри — 150 поколений. Схватки же с мамонтами происходили на глазах живых участников в течение по крайней мере 500 по­колений. Б. А. Рыбаков предполагает, что этот сюжет не был самостоятельной сказкой, но скорее был связан с риту­альным действием, полезным в подготовке молодых охотни­ков. Однако по своему эмоциональному воздействию этот эпизод выделялся и хорошо запоминался, обрастал другим контекстом, включался в другие сюжеты.

Как отмечал В. Я. Пропп, в основе волшебных сла­вянских сказок лежали чаще всего колдовские обряды ини­циации — посвящения юношей в охотники, которые сопро­вождались не только проверкой их готовности по силе, лов­кости, но и приобщением к мифологическому содержанию об­ряда, как считают историки и этнографы, — главным святы­ням племени. Такие рассказы, предания хранили старики, и до поры до времени они были для молодых под запретом. Все это можно интерпретировать как синтетический аналог диагностических и воспитательных процедур.

Однако сказки и легенды отражали также представления людей о природе, окружающих предметах и о себе, связанные с существенными новыми завоеваниями, достижениями в области труда, в хозяйственной жизни. Так, в народном сознании с деяниями бога Сварога — небесного бога, который бросил на землю кузнечные клещи, отражено начало железной эпохи, пришедшей на смену «бронзовой». Стали изготовлять железное оружие и орудия труда (топоры, плуги, серпы и пр.). Эпоха освоения железа (которую относят на территории восточных славян к XI—Х вв. до н. э.) породила легенду о кузнецах — змееборцах Кузьме и Демьяне: «Кузьма — Демь­ян, говорят старые люди, был первым человеком у бога, ког­да создавался мир. Этот Кузьма — Демьян был первым в ми­ре кузнецом и сделал первый в мире плуг». Божественные кузнецы делали первые орудия для земле­дельцев — серпы, плуги, могли выковать меч и, обладая ог­ромной силой, убили Змея. Подробнее легенда о кузнецах-змееборцах выглядит так: «Когда-то давно, когда еще мало было людей, повадился в одну страну летать страшный Змей и брал себе по очереди людей на съедение. Дошла очередь до княжеской дочери. Бежит она мимо кузницы, где куют Кузьма и Демьян. Кузнецы спрятали ее в своей кузне с же­лезной дверью. Прилетело ужасное чудовище и стало требо­вать выдачи княжеской дочери. Кузнецы предложили Змею пролизать языком железную дверь, обещая посадить на язык его жертву. Змей пролизал дверь, а Кузьма схватил его рас­каленными клещами за язык. Затем Змея впрягли в специаль­но скованной для этой цели плуг и пропахали на нем огром­ную борозду («Змиев вал») от Днепра до самого Черного мо­ря. Борозда эта в высоту была 3 сажени. Змей просил пить, когда на нем пахали, но пить ему не давали, а кормили со­леными коржами. Когда Змеи дорвался до моря, то пил и пил до тех пор, пока не лопнул. Когда же он лопнул, из его тела разметались во все стороны различные змеи, гадюки, черви, мухи, комары. Вот за это-то и почитают Кузьму и Демь­яна, что они уничтожили Змея». Как показали исследования, эта легенда отражает реальные бои праславян, живших на Приднепровье в IX—VIII вв. до н. э., кото­рые отразили набеги киммерийцев, благодаря освоению же­леза, развитию кузнечного ремесла, изготовлению железных орудий для труда и битв. Кроме того, в эту эпоху действи­тельно были построены огромные по своим масштабам (вы­соте и протяженности) оборонительные сооружения, остатки которых сохранились до сих пор в виде земляного вала. Куз­нечное ремесло, железоделательный промысел на многие ве­ка определил успехи в земледелии. Зерно выращивали на экспорт. Кузнецов почитали как людей сильных, которые уп­равляются с огнем, загадочным материалом — железом, та­инственным образом выплавляемым из болотной земли. Поэ­тому кузнецов считали людьми в то же время и опасными (ведунами, колдунами), у них просили благословения на свадьбах и защиты от болезней. Культ кузнецов-змееборцев был настолько силен в сла­вянском язычестве, что христианская религия оставила их на­роду, обратив в святых Кузьму и Демьяна — покровителей кузнечного дела и свадеб.

Б. А. Рыбаков доказал, что освоение железа было широко распространено в лесостепи и лесной зоне Восточной Европы, ибо запасы болотной руды — основного источника железа были повсеместны. Речь идет именно о болотной руде, имею­щей относительно низкую температуру плавления. Железо можно было выварить в глиняном горшке. Тем самым ему удалось опровергнуть существовавшее мнение о том, что Древ­няя Русь пользовалась только привозными металлическими изделиями. Да, так было во времена бронзового века, ибо ближайшие месторождения меди и олова — в Приуралье и Закавказье. Поэтому бронзовые изделия приходилось везти за тридевять земель, ехать за ними как за «жар-птицей». Не случайно именно с освоением варки железа и кузнеч­ного дела особое внимание было привлечено к «силе» ветра, воздуха, дыма. Ведь и варка железа, и особенно кузнечный процесс требовали нагнетания воздуха в горн мехами. Имен­но кислород воздуха обеспечивал более высокую температуру в горне и успех в изменении свойств металлических изделий, придании им нужной формы и последующей закалке в воз­душной струе воздуха. Этот производственный трудовой процесс, его мифологизация, обожествление способствовали развитию определенной формы анимизма — представлений о «воздушной» природе души живых и мертвых.

Обрядовые хозяйственные ритуалы ежегодно повторялись, так как воспроизводилась потребность в такого рода дейст­виях, имевших общественно значимую ценность.

В разные годы погодные условия в наших широтах сущест­венно меняются, весна могла быть ранней, поздней, сухой, с повышенной влажностью, заморозками и пр. Поэтому важно было ориентироваться не столько на календарь, сколько на признаки погодные, на поведение животных, диких растений и пр. Поэтому в обрядах сельских работ нет жестких кален­дарных сроков. Моменты начала пахоты, сева, жатвы, сеноко­са начинались по решению общины, ее старейшин. Так, в Ка­лужской губернии (XIX в.) зачин делался по решению общины при пахоте, севе и жатве, первом выгоне скота в поле весной. В Белоруссии в некоторых местах начала XX в. сохра­нились старые обряды, в частности, связанные со сменой вре­мен года и ожидаемыми работами: в конце зимы, когда солн­це поворачивает на лето, в обряде «рождественской коляды» делают так: «Хозяин берет горшок с кутьей (кушанье из варе­ных зерен), это первобытное блюдо относится к тем време­нам, когда еще не умели размалывать зерен, обходит с ним 3 раза кругом двора и 3 раза стучит в окно. Хозяйка спра­шивает: «Кто там стукае?» Хозяин отвечает: «Сам бог стукае с цеплою, мокрою вясною, с горячим небурливым летом, сухой и корыстною (прибыльною) осенью». Хозяйка: «Про­симо же до хаты». В хату зовут далее Мороз есть кутью, чтобы он не морозил огородных посадок, посевов в по­ле, зовут «Ржу» и «Бель», портящие колосья, чтобы они при­шли теперь, а не летом, приговаривая: «Хлеба нашего не уби­вайте, а на моховом болоте перебывайте, а коли приедете к нам у летку, железными метлами очи выцарапаем». Весной обрядность — самая яркая и живучая. В древности весну видели в форме перелетных птиц (жаворонков, аистов, ласточек и др.). Чтобы весна не запоздала, еще в марте ее начинали кликать, звать: «Вылети сизая галочка, вынеси золоты ключи, замкни холодную зимоньку, отмкни теплое ле-течко». На масленицу, обозначавшую конец проводов зимы, уст­раивались хороводы, песни, «верчения» — танцы, и торже­ственно сжигали соломенное чучело — «Зиму».

Весной зародился и до сих пор жив обряд — печь пироги в виде птиц-жаворонков и съедать их. Смысл этого обряда состоит в том, что лучшим средством овладения благодетель­ной силой священного существа является его съедение. По­этому приношение жертвы (едят своих тотемов, в данном случае пироги в виде птиц) означало поедание Весны. Мо­мент спаривания домашних животных весной («Великоидный цикл весенних обрядов») тоже выбирался не случайно, но по общему решению. Перед этим ответственным событи­ем селяне выгоняли злых духов из избы, хозяйственных по­строек, устраивали очищение, мытье, бани, окуривали дом и постройки дымом можжевельника, ударяли по домочадцам и животным веником из вербы. Весенние обряды требовали привлечения волхвов, умев­ших вступать в общение со злыми и добрыми духами посред­ством «вертимого плясания». Именно весной рас­пространялись эпидемии и эпизоотии, что отражалось в на­родном сознании в форме оживания злых духов. И именно весной нужно было установить добрый контакт с полезными тайными силами, от которых зависит хороший урожай. Поэ­тому духов кликали, жгли на нарах «калиновые вогнища», чтобы душистым дымом привлечь хороших духов.

В конце весенних полевых работ устраивали богатый жертвенный пир, посвященный богу хлеба. Перед жатвой праздновали праздник Купалы — старого языческого боже­ства, бога земных плодов. В начале жатвы ему приносили жертвы в виде сыра и хлеба. В XIX в. для начала жатвы русские крестьяне выбирали женщину, обычно ста­рушку-вдову, «известную своей тихой и безупречно нравствен­ной жизнью». Ее просили от всего мира начать жатву. Она отвечала неопределенно: «Добрые люди найдутся — за­жнут». В вечер зажина в деревне никто не работал. Создава­лась напряженная и торжественная обстановка ожидания важного события. Избранная женщина зажигала у себя в доме свечу перед иконами и, положив несколько земных по­клонов, отправлялась жать, пробираясь к своей полосе так, чтобы ее никто не заметил. В поле, положив опять земные поклоны, она делала три снопа, складывала их крестообраз­но друг на друга, возвращалась домой, молилась и гасила свечу. Это было сигналом о том, что зажин состоялся, сигнал распространялся по деревне. А утром все женщины шли на жатву. И наконец, по окончании сбора урожая в начале осени, в сентябре, устраивался праздник, уходящий корнями в эпоху язычества, жертвенный пир в честь божества Рода и Рожаниц, пир во славу урожая собранного и урожая будущего го­да. При этом устраивались «бесовские» пляски, пение, с ко­торым христианские миссионеры долго не могли справиться и оставили этот праздник как «Рождество Богородицы».

Одним из способов фиксации некоторых отношений к про­цессу и результату труда являются «профессиональные», на­пример строительные, обряды. При постройке (закладке) до­ма в жертву приносился петух или даже конь. Полагают, что эта жертва имела значение оберега дома и жильцов от злых духов и, что интересно, служила «выкупом» за срубленные для постройки деревья (своего рода «экологическая идея» — фиксация аналога современной идеи долга «производствен­ника» перед природой).

В отличие от коллективных форм земледельческих обря­дов широкое распространение в хозяйственной мифологии имели индивидуальные формы — заговоры, обереги как эле­мент словесного сопровождения языческого заклинательного, магического обряда. Заговоры существовали на все случаи жизни, и а том числе на удачную охоту, на охрану скота от лесных зверей, от болезней. Основа «силы» заговора состоя­ла в связи с носителями зла («упырями», «вампирами») или «берегинями», если речь шла об охране добра. Сами дейст­вия, сопровождающие заговор, осуществлялись в местах, где водились нужные «тайные силы»: в лесу, у могил, и пр. Действия человека, проводящего заговор, носили характер, противоположный обычным действиям его в быту: «Стану, не благословясь, пойду, не перекрестясь, не воротами — собачь­ими дырами, тараканьими тропами, не в чисто поле, а в тем­ный лес...». «Умоюсь не водою, не росою, утрусь не тканым, не пряденым — утрусь кобыльим хвостом...». Такое поведение вполне сочеталось с противопоставлением правильного, доброго начала в жиз­ни — злому, опальному, коварному. Для магических действий (заговоров, оберегов, обрядов) характерна обязательность выполнения всех элементов этой процедуры.


Изобразительные средства фиксации представлений о труде у древних славян и их предков

Первыми способами применения визуальных средств для фиксации элементов труда были, несомненно, изображения животных — объектов охоты — на стенах пещер в эпоху ка­менного века. Множество таких пещерных рисунков найдено в Испании, Франции, а также в виде наскальной живописи на территории нашей страны. На этих рисунках контурно изображались звери, носороги, медведи, мамонты, кони, би­зоны и др., проколотые стрелами, копьями. Из раненых живот­ных льется кровь, вываливается чрево. Встречаются изобра­жения охотничьих сооружений, заранее заготовленных для битвы: засеки из деревьев или «загоны» для копытных; лов­чие ямы в виде шалаша, в которую угодил мамонт; завалы из огромных деревьев, прикрывавшие несколько мамонтов; к ситуациям загона в ряде случаев, вероятно, относились схе­матические фигурки людей сбоку от животных. Есть изобра­жения охотников в звериных масках на голове, но явно с че­ловеческими ногами, которые подкрадываются к диким жи­вотным, например, в пещере. Помимо больших наскальных изображений археологи на­ходят в значительном количестве контурные изображения зверей на гальке. Возможно, эти маленькие рисунки на галь­ке выполняли роль амулетов, «помогающих» в успешной охо­те.

Содержание настенных изображений имело несомненное отношение к передаче опыта успешной охоты потомкам; сам способ передачи опыта, освоения приемов охоты для лучшей их запоминаемости и значительности был облечен в ритуал особых действий, танцев, звуков в пещере при особом осве­щении. Не оспаривая оценок историков, связывающих такого ро­да пещерные рисунки с зарождением религиозного отношения к миру, для наших целей важно подчеркнуть, что возможные магические обрядовые действия с рисунками помимо приоб­щения молодежи к племенным мифам имели все же несом­ненное практическое значение — функцию тренировки и про­верки навыков охотничьего дела. Кроме того, ритуал стрельбы по рисункам зве­рей в пещерах мог преследовать еще одну цель — создание нужной степени уверенности в своих силах, в предполагаемом успехе. Было замечено, вероятно, что большая уверенность действительно помогает в успехе охоты, в битве. Ведь каждая охота — борьба не на жизнь, а на смерть с дикими бизона­ми, табунами диких коней, медведями. В этом же направлении Б. А. Рыбаков интерпретирует возможное применение найденных археологами на Мезинской стоянке (Черниговщина) окрашенных охрой костей ма­монта. Кости принадлежали разным частям тела мамонта и имели следы ударов. Первоначальное предположение связы­вало эти кости и удары по ним с первобытным «музыкаль­ным оркестром», но правдоподобнее выглядит версия Б. А. Рыбакова, по которой части мамонта могли быть «рек­визитом» церемонии «оживления зверя»; в процессе ее осу­ществления нужно было продемонстрировать точность попа­даний в части тела мамонта с определенного расстояния.

Обряд предварительной охоты сохранялся долгое время у народов примитивных стадий хозяйствования. По этнографи­ческим данным, охота отменялась до лучших времен (напри­мер, когда месяц родился заново) в случае, если охотники не достигали желаемого успеха в условиях ритуального об­ряда, и тем самым люди не рисковали своей жизнью. Это было, таким образом, одним из средств обеспечения безопас­ного труда, средств управления своим функциональным со­стоянием в труде.

Уверенность в своих силах, основанная на успешности об­ряда предварительной охоты, укрепляла в случае успеха ре­альной охоты веру в колдовскую силу обряда, в его необхо­димость.

Изобразительные средства в древности выполняли перво­начально не столько эстетическую, сколько практическую функцию в жизни людей, ибо для восприятия и переживания эстетических эмоций требуется достаточно высокая степень духовного развития людей и некоторая свобода от бремени ежечасной борьбы за существование с силами стихии. По дан­ным археологии, древние формы символических рисунков на предметах домашнего обихода (на глиняной посуде, напри­мер) несли на себе функцию не украшения, но мнемотехнических средств — средств сохранения и передачи потомкам идей, священных, важных для общества сторон труда. Так, на глиняных статуэтках, изображающих богинь эпохи охотничьего матриархата, отмечаются условные узоры, воспроиз­водящие рисунок расположения дентина на мамонтовом бив­не, узор, имевший, вероятно, значение символа удачи в охоте и жизненного благополучия. Этот узор, как символ идеи ус­пеха в охоте, блага, зародившись в эпоху верхнего палеолита (100-35 тыс. лет до н.э. ), сохранялся в народной памя­ти в форме орнамента на глиняных сосудах трипольской культуры праславян (III—II тыс. до н. э.) и далее вплоть до XX в. — на вышивках полотенец и одежды белорусских кре­стьянок.

Мы уже упоминали ранее ромботочечный знак — при­мер орнамента, получившего особый смысл в связи с трудо­вой деятельностью (земледелием). Он изображает зерна, за­сеянные по полю. Засеянная зерном земля — символ буду­щего урожая, плодородия, благополучия. Этот символический узор до XX в. — элемент вышивок белорусских женщин. Впервые же археологи нашли использование этого узора в эпоху первобытнообщинного строя древних славян, занимав­шихся земледелием в III тыс. до н. э..

И последний пример — украшение узорами прялок. Как удалось показать Б. А. Рыбакову, первоначальный, казав­шийся историкам и искусствоведам однообразным узор на прялках, в той или иной форме представлявший солярные знаки (знаки небесного солнца), ставился на прялках не ра­ди их украшения, но в связи с пониманием особого священ­ного значения прялки как орудия труда и прядения как важ­ного процесса в жизни людей (как символа жизни, символа времени, «нити жизни», столь же крепкой и длинной, как и желаемая судьба человека). И только постепенно с утратой этого мифологического значения прядения на прялках стали появляться изображения красочных бытовых сценок (в XVIII—XIX вв.).

Итак, изобразительные средства в эпоху древних славян выполняли роль внешних знаков, идеограмм, помогающих за­крепить в памяти поколений важные обобщения, понятия, вынесенные народом из многовекового опыта трудовой жизни, идеи общественных ценностей, связанных с продуктивным трудом (удачной охотой, хорошим урожаем культурных рас­тений и пр.), теми благами, которые преобразуют жизнь лю­дей, делают ее счастливой и осмысленной. Символический ха­рактер знаков орнамента на предметах быта имел образную ассоциативную связь с существенными элементами опреде­ляющих форм хозяйственной жизни людей и составлял, та­ким образом, ту часть мифологической картины мира древ­них славян, которая была детерминирована объективной дей­ствительностью. Постепенно утрачивался исходный смысл узоров, и они оказывались традиционными элементами на­родного прикладного изобразительного искусства.


Песня и ритм — средства управления функциональным состоянием человека в труде

В условиях первобытнообщинного строя орудия труда бы­ли малопроизводительными, и, как правило, их изготовление или использование в труде было связано с затратой больших физических усилий, с повторением многие сотни раз однооб­разных движений (ударяющих, пилящих, скребущих и пр.). Наблюдениями этнографов, касающимися форм и способов выполнения различных хозяйственных работ у народностей, находящихся на низком уровне культурного и технического развития, было отмечено, что работы, как правило, выпол­няются в песенном сопровождении. Причем содержание песен имеет второстепенную роль, иногда сочиняется работником в процессе труда. Главное значение имеет ритм песен. Причем ритм музыкального сопровождения зависит от характера тру­довых действий, подчинен им, а не наоборот. Это замечание можно найти в интереснейшей книге немецкого историка и эт­нографа К. Бюхера «Работа и ритм». Ритм выражен как способ организации своих движений во времени. К. Бюхер собрал различные виды трудовых песен, создан­ных разными народами мира: песен при работе на ручной мельнице; производстве и выделке пряжи; ткачестве и плете­нии кружев; при черпании воды из глубоких колодцев; при выполнении земледельческих работ (срывании злаков и пр.). При выполнении ремесленных работ песни поют на этапе действий монотонных и однообразных, длительных. К. Бю­хер отмечает, что среди ремесленных песен есть и такие, ко­торые отражают эпоху создания цехов, и поэтому они вос­производят элементы труда, характерные звуки, но их роль заключается скорее в объединении ремесленников на цехо­вых праздниках, нежели в помощи в самом процессе работы. Трудно петь, если работают стоя, если работа требует боль­шого физического напряжения, но не ритмического, когда важнее регулировать дыхание для самой работы. Песни, мелодии особенно широко применяются при рабо­тах с равным тактом (песни бурлаков, гребцов, песни но­сильщиков, строителей).

Особое значение имели трудовые песни при необходимос­ти объединения большого числа работающих. Пели при кось­бе, сгребании сена, жатве и других коллективных видах сель­ских работ. Песни имели значение не только как средство ритмизации и объединения в общий импульс усилий многих работников, но это было и средство единения людей, средст­во эмоционального воздействия на их настроение.

В России широко известны бурлацкие песни, помогающие в общей тяжелой работе. Например «Дубинушка». М. М. Громыко в книге, посвященной традициям и обычаям русских крестьян XIX в., описывает посиделки (коллективные формы зимних работ: прядение, вышивание, ремонт хозяйст­венных орудий и пр.), которые устраивались по очереди в из­бах крестьян. При этом молодежь и взрослые участники пели песни, шутили и работали, высматривали невест и женихов.

Песни обязательное условие при исполнении сельско­хозяйственных обрядов. Песни пели на «толоке» — широко распространенном обычае коллективной помощи односельча­нам при постройке дома или других работах, требовавших многих рук.

Путешественник, посетивший Россию в XVIII в., сообщал: «По дороге в пору жатвы я увидел в поле многочисленных жнецов, отовсюду с полей неслось дикое пение, которым они сопровождали свою работу; священник сказал мне, что это языческие песни, от которых очень трудно отучить народ».

Найденное трудящимися средство управления своим со­стоянием в труде, средство поддержания бодрости, сил, внеш­нее средство, помогающее волевой регуляции своего поведе­ния использовалось эксплуататорами для контроля и повы­шения темпа и объема работы больших групп людей в усло­виях подневольного труда. В Эстонии 70-х гг. XIX в. поме­щики во время жатвы посылали вслед за жнецами музыкан­тов, игравших на волынке, а замыкали шествие надсмотр­щики. «Жнецы считают большим стыдом для себя, если му­зыкант начинает играть какой-нибудь быстрый мотив, так как это есть признак того, что работа подвигается очень мед­ленно; потому, пока играет волынка, все работают без пере­дышки в такт напева; как только она смолкает, останавлива­ется работа и, кажется, серп готов выскользнуть из рук жне­цов». Здесь традиционное пение самих работаю­щих, которые могли сами менять его ритм, помещики заме­нили волынкой, служившей средством надсмотрщикам в ре­гулировании скорости работы.

В Камеруне люди, разбитые на отряды по 100 человек, мо­тыжили землю в такт музыке. Французы пользо­вались народными традициями песенного сопровождения тя­желой работы, когда строили железную дорогу в Африке. Музыканты должны были развлекать рабочих музыкой и пе­нием и веселить их импровизациями. Также ра­ботали в Древнем Египте при перетаскивании каменных из­ваяний к местам захоронения фараонов. Таким же образом организовывали коллективные усилия в Японии при общих работах, связанных с перемещением тяжестей или забивкой свай, камней. Китайцы с древнейших времен широко приме­няли барабан как ритмическое сопровождение общественных работ (при постройке плотины, городских стен, дворцов и пр.). Итак, есть основания считать, что в истории развития че­ловеческого общества именно трудовые песни создавались и хранились веками народом, как внешнее социальное средство полезное в труде, средство управления своим состоянием, настроением и способ объединения отдельных людей в еди­ную общность, направленную на достижение коллективных целей. Постепенно песни, мелодии из средства управления поведением и эмоциями людей в труде и ритуальных обрядах стали основой, источником народного музыкального творче­ства удовлетворяющего более широкий круг социальных по­требностей (воздейственных, воспитательных, эстетических), поскольку оно отражало обобщенные формы эмоциональных переживаний.
^

Психологическое знание о труде в народных пословицах и поговорках



В XIX в. многие писатели, лингвисты, этнографы занима­лись собиранием фольклора, описаний обрядов, поверий. Именно этот период в истории нашей страны был связан с накоплением материалов указанного рода и осознанием свое­образия национальных культур России. Среди интересней­шего для психологов материала, собранного в этот период и до сих пор тщательно не изученного (именно в контексте пси­хологического знания), большой интерес представляют посло­вицы и поговорки, отражающие сферу трудовой жизни наро­да.

Конечно, собранные в XIX в. пословицы и поговорки могли возникнуть многие века назад или отражать новые ус­ловия хозяйственной и политической жизни народа в XIX в. Несмотря на то, что уже в первую половину XIX в. начали применять в сельском хозяйстве машины (паровые молотил­ки, конные жатки, косилки и пр.), в основной своей массе земледельческое хозяйство сохраняло традиции, сформиро­вавшиеся в течение многих веков.

Возьмем в качестве первоисточника сборник пословиц и поговорок России, составленный В. Далем и насчитывающий порядка 30 тысяч образцов.

Если выбрать из этого набора пословицы, имеющие отно­шение к сфере труда, и упорядочить их в группы соответствен­но смысловому содержанию, мы получим некоторую семанти­ческую структуру, которую можно соотнести с сеткой поня­тий и проблем психологии труда как отрасли науки. Может быть проведен и количественный анализ частоты встречаемос­ти группы пословиц определенного смыслового содержания, который может дать материал, косвенно свидетельствующий о степени значимости именно данной стороны труда в народ­ном сознании. Но это — особая задача.

Не претендуя на полноту охвата всего материала, мы ог­раничимся попыткой выделения в нем элементов, созвучных, аналогичных проблематике современного научно-психологи­ческого знания, а именно: представлений о трудовой деятель­ности как ведущей форме деятельности в онтогенетическом развитии личности, понятий, характеризующих человека как субъекта труда с точки зрения его формирования, функциони­рования и принципов рациональной организации конкретной трудовой деятельности. Так, в контексте этих вопросов сре­ди пословиц и поговорок можно найти утверждение обязательного характера труда, его основополагающего значения в жизни крестьянина: «Масло само не родится»; «Не разгрызешь ореха, так не съешь и ядра»; «Без труда не вынешь и рыбку из пруда»; «Не от росы (урожай), а от поту»; «Бобы — не грибы: не посеяв, не взойдут»; «С разговоров сыт не бу­дешь». Здесь отражено и представление о труде, основе нрав­ственности и морали человека: «Не то забота, что много работы, а то забота, как ее нет»; «Трутни — горазды на плутни»; «Праздность — мать поро­ков»; «Без дела жить — только небо коптить». Воспитание потребности в труде, умение трудиться ока­зывается несравненно важнее для крестьянина, нежели вера в бога, религиозные обряды: «На бога уповай, а без дела не бывай»; «Гребено (прял­ка) не бог, а рубаху дает».

Мы видим характеристику желательных результатов (про­дуктов) труда, а именно, осуждается труд низкопроизводи­тельный: «Три дня молол, а в полтора съел. Осуждается «псевдотруд»: как поведение, лишенное главного психологи­ческого признака труда: «Ты что делаешь? — Ничего. — А ты что? — Да я ему помощник»; «Он служит за козла на ко­нюшне»; «И козлу недосуг: надо лошадей на водопой прово­жать»; «Пошел черных кобелей набело перемывать». Здесь речь идет о случаях, когда у человека не сформиро­вана (или утрачена) осознанная потребность быть полезным обществу членом. Он озабочен неким трудоподобным процес­сом, не имеющим социальной ценности.

Общественно ценный (а не любой!) труд объявляется ос­новой здорового образа жизни (хорошего сна, аппетита, про­филактики болезней): «Шевелись, работай — ночь будет ко­роче» (т. е. хорошо уснешь); «Лежа цела одежа, да брюхо со свищом»; «Кто много лежит, у того и бок болит»; «Работай до поту, так поешь в охоту». Но труд непосильный, подневольный несет несчастье лю­дям: «Уходили сивку крутые горки»; «На мир не наработаешь­ся»; «Работа молчит, а плеча кряхтит».

Труд — верное средство управления своим настроением, способ борьбы со скукой, это источник счастья, радости, не зависящий от случайных обстоятельств жизни: «Не сиди, сложа руки, так не будет и скуки»; «Скучен день до вечера, коли делать нечего»; «Он в святцы не глядит, ему душа праздники сказывает». Чтобы в жизни был не только труд, но и отдых и не только отдых, но и труд, чтобы они чередовались: «Мешай дело с бездельем, проживешь век с весельем» (или «с ума не сой­дешь») ; «После дела и гулять хорошо».

Далее важно знать правила, принципы эффективной орга­низации труда. Так, наряду с идеей о естественности и зако­номерности траты себя, своего здоровья в труде, для получе­ния желаемого продукта труда, отраженной в пословицах («Где бабы гладки, там нет воды в кадке»; «Лежит на боку, да глядит на реку»; «Лежа не работают»; «Не отрубить дуб­ка, не надсадя пупка»), отмечается необходимость рассчиты­вать свои силы в труде, управлять своим функциональным со­стоянием, предвидеть последствия чрезмерных усилий, пере­утомления; призыв к степенности, ритмичности в работе был средством дольше сохранить трудоспособность: «Ретивая лошадка недолго живет»; «Ретивый надсадится»; «Горяченький скоро надорвется»; «Лошадка с ленцой хозяина бережет».

К принципам эффективной организации труда относится также представление о важности плана, замысла, представ­лений о конечном результате труда: «Фасон дороже прикла­да»; «Швецу — гривна, закройщику рубль»; «Как скроишь, так и тачать начнешь»; «Не трудно сделать, да трудно заду­мать»; указана идея систематичности, постепенного, дли­тельного характера труда: «За один раз дерево не срубишь»; идея необходимости доводить начатое дело до конца, требующая волевых качеств: «Сегодняшней работы на завтра не по­кидай».

Отмечается важность регулирования работы во времени, отношение ко времени, как особой ценности: «Время деньгу дает, а на деньги времени не купишь»; «Век долог, да час до­рог»; «Куй железо, пока не остыло» (или «пока горячо»); «Работе время, а досугу час».

Вот пример заповеди, выделяющей набор важных требо­ваний к организации труда, процессу его исполнения: «Вразумись здраво, начни рано, исполни прилежно».

Интересны представления о роли продуманной организа­ции коллективного труда, о психологии управления: «В со­гласном стаде волк не страшен»; «У семи нянек дитя без глазу»; «От беспорядка и сильная рать погибает»; «Без пригляду одни только муравьи плодятся»; «Порядок дела не портит»; «Одна дверь на замок, другая настежь».

Нередко опыт осуждает нерационально организованный труд, неэффективное распределение обязанностей, «имита­цию» трудовой деятельности: «Один с сошкой (работник), а семеро с ложкой»; «Двое пашут, а семеро руками машут»;

«Один рубит, семеро в кулаки трубят».

Подчеркивается значение положительных мотивов труда, необходимости желания, «охоты» трудиться для достижения хороших результатов в труде: «Сытое брюхо к работе (к уче­нью) глухо»; «Послал бог работу, да отнял черт охоту»; «Бы­ла бы охота, а впереди еще много работы». Указана важ­ность осознания смысла труда для себя как способа повыше­ния результативности труда при снижении субъективных ощу­щений усталости: «Своя ноша не тянет».

Для успешных результатов дела существенно значимы во­левые качества субъекта труда, позволяющие продолжать работу, несмотря на ее трудности: «Люблю сивка за обычай: кряхтит, да везет»; «Терпенье и труд — все перетрут».

К воспитанию волевых качеств можно отнести и умение человека-труженика начать и продолжить дело, требующее огромных физических, душевных затрат, решимость и муже­ство выполнять так называемые «слоновые задачи»: «Гла­за страшат, а руки делают»; «Муравей не велик, а горы ко­пает».

Пословицы содержат мысль о неэффективности одновре­менного выполнения действий разного содержания, о важнос­ти концентрации сил на одном предмете: «Либо ткать, либо прясть, либо песни петь»; «Орать (пахать) — так в дуду не играть»; «За все браться — ничего не сделать».

В труде необходима полная отдача сил, добросовестность: «Дело шутки не любит»; «Делать как-нибудь, так никак и не будет».

Разносторонне развита в народных пословицах проблема негодности работников, во-первых, по причине «лени». Зафик­сирован внешний, поведенческий признак ленивого человека (сонливость): «От лени опузырился (распух)»; «Кто ленив, тот и сонлив»; «Сонливый да ленивый — два родные братца»; «Сонливого не добудишься, ленивого не дошлешься».

Другой признак лени — болтливость: «Работа с зубами, а леность с языком».

Негодный работник —- тот, кто не умеет достичь нужного результата: «У него дело из рук валится»; «Работа в руках плеснеет (гниет)». Либо тот, у кого несерьезное отношение к жизни: «Лентяй да шалопай — два родных брата».

Фиксация презрения к лени, воспитание негативного от­ношения к плохим и ленивым работникам выражены в пого­ворках, характеризующих поведение человека в труде и по­треблении (в отношении к еде): «Ленивый к обеду, ретивый к работе»; «Ест руками, а работает брюхом».

Пословицы содержат и представление о формах взаимосо­ответствия требований профессии и человека, идею индивиду­ально-психологических различий людей в труде, в учении: «Пошел бы журавль в мерщики, так не берут, а в молотиль­щики не хочется»; «Кто дятла прозвал дровосеком, а желну бортником?», «Всяк годится, да не на всякое дело»; «Волк— не пастух, свинья — не огородник»; «Молодой — на битву, старый — на думу»; «Приставили козла к огороду»; «Стрель­ба да борьба — ученье, а конское сиденье — кому бог даст»; «Иной охоч, да не горазд, иной и горазд, да не охоч».

Есть идея, отстаивающая право человека на индивидуаль­ный стиль деятельности, на творческую самостоятельность и своеобразие: «Мастер — мастеру не указ»; «Кто как знает, тот так и тачает»; «Всякий мастер про себя смастерит».

Народная мудрость зафиксировала представление о цен­ности профессионального мастерства, об особом уважении среди людей мастеров своего дела: «Не кует железа молот, кует кузнец»; «Не топор тешет, а плотник»; «Не работа доро­га — уменье»; «Из одной мучки, да не одни ручки»; «Коли не коваль, так и рук не погань»; «И медведь костоправ, да са­моучка»; «Не учась и лаптя не сплетешь»; «Кто больше зна­ет, с того больше и спрашивается».

Интересны «формулы» народного опыта, относящиеся к процессу, методам обучения мастерству, ремеслу: «Учи дру­гих и сам поймешь»; «Мудрено тому учить, чего сами не зна­ем».

Подчеркнута особая сложность работы учителя-мастера: «Всяк мастер на выучку берет, да не всяк доучивает».

Есть идея возрастных ограничений при наборе учеников ре­меслу: «Старого учить, что мертвого лечить».

Глубокая и очень важная мысль содержится в пословице: «Недоученый хуже неученого». На языке современной психо­логии можно здесь говорить о формировании неадекватной завышенной самооценки, уровня притязаний у «недоучки», о снижении «порога бдительности» у него, что может привести к несчастным случаям или низкому качеству работы, может быть причиной конфликтов в трудовом коллективе.

В пословицах можно обнаружить следы древности, наво­дящие на мысль о том, что это фонд многослойной, многове­ковой народной памяти, не случайно сохранившейся, но имев­шей особую функциональную роль в жизни людей. Так, на­пример, поговорка «Он на этом собаку съел» в наше время (как, вероятно, и в XIX в.) понимается так, что данный чело­век в данном деле — мастер, познал все его тонкости, ему нет в нем равных. Здесь можно увидеть следы тотемизма, ибо «собака» в древности выступала в роли тотема (в то время, когда ее удалось впервые приручить и она стала помощницей охотников и скотоводов). Чтобы овла­деть тайными свойствами, качествами тотема, лучшее сред­ство — его съесть. Собак было не принято потреблять в пи­щу у славян, их можно было съесть только с магической целью. Утраченное со временем мифическое значение образа собаки и процедуры ее поедания в данной поговорке замени­лось другим — устойчивым значением — приобретения осо­бого опыта применительно к конкретному делу.

Другой пример — свидетельство эпохи анимизма: «У не­го лень за пазухой гнездо свила». Здесь причина дефекта тру­доспособности — «лень» представляется в виде невидимого, мифического существа, поселившегося на теле человека, ана­логично «криксе», заставляющей ребенка плакать, «тряс­це» — причине болезни и пр.

Пословицы и поговорки живучи и потому, что создают яркий наглядный образ, играющий функцию некоторого эта­лона социального поведения: «Есть — так губа титькой, а ра­ботать — так нос окован»; «Тит, поди молотить! — Брюхо болит. — Тит, поди кисель есть! — А где моя большая лож­ка?»; «Собака собаку в гости звала. — Нет, нельзя, недо­суг. — А что? — Да завтра хозяин за сеном едет, так надо вперед забегать, да лаять».

Здесь, по сути, в этих сценках содержатся «диагностичес­кие портреты», помогающие разобраться в людях, дать им общественную оценку как членам общества, как тружени­кам.

Другой вариант «живучих» пословиц — выражения, ис­пользующие минимум слов, максимально обобщенные, при­годные для разных типовых ситуаций, имеющие глубокий смысл, фиксирующий народный опыт в виде легко запоми­нающихся словесных «формул»: «Учи других и сам поймешь». Здесь, в частности, содержится замечательная мысль о том, что двигателем общественного познания является необходи­мость воспроизводить новые поколения тружеников. Можно быть хорошим мастером-исполнителем, но не понимать до кон­ца тонкости своего дела. Проблемы, неясности вскрываются именно при обучении, при передаче своего мастерства.

Конечно, и сама лингвистическая форма пословиц содей­ствует их запоминанию и применению многими поколениями. Имеется в виду их поэтический, размерный ритм, музыкаль­ность фразы, повторяющиеся обороты речи. Это часто строч­ки стиха: «Хочешь есть калачи, так не сиди на печи»; «Каков строитель, такова и обитель».

Понятно, что критерий сохранности в народной памяти пословиц и поговорок, как свидетельство полезности их использования в жизненной практике, еще не является доста­точным основанием для прямого перенесения их значения в сферу научно-психологического знания о труде. Необходимо каждый случай соотнести с системой современных психологи­ческих представлений, учитывая исторический контекст, соци­ально-исторические условия жизни народа. Так, пословица «Кто к чему родится, тот к тому и пригодится» еще не озна­чает общепринятого понимания «прирожденности профессио­нальных способностей». Здесь, может быть, скорее отражена реальная ситуация выбора профессии, передачи ремесла, про­фессии по наследству в условиях сословного общества и от­сутствия начальной грамотности детей трудящихся, что созда­вало реальные препятствия свободного выбора профессии, жестко социально регламентировало профессиональное буду­щее обстоятельствами рождения человека. Такая трактовка опирается на разносторонне и богато представленное указа­ние роли учения, мотивация (охоты) в профессиональной ус­пешности.

Итак, пословицы, поговорки — это не только способ хра­нения и передачи морально-нравственных норм и ценностей, важных для общественной трудовой жизни в условиях, когда население в своей основной массе не владеет письменностью. Это знаковые (вербальные) орудия для фиксации социаль­ного опыта, необходимого для воспитания новых поколений тружеников, для выбора наиболее рациональных способов организации коллективного и индивидуального труда, подбо­ра и оценки работников.

В целом мир пословиц и поговорок — богатая кладовая народного опыта, источник сведений не только для писателей и лингвистов, но и для этнопсихологии, психологии труда и ее истории.





Скачать 3,11 Mb.
оставить комментарий
страница1/16
Дата28.09.2011
Размер3,11 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх