Рассказ с комментариями, которых не меньше, чем сам рассказ icon

Рассказ с комментариями, которых не меньше, чем сам рассказ


Смотрите также:
Ф. М. Достоевского...
Рассказ Александра Леонтьевича и Ольги Тимофеевны потряс меня...
Рассказ продолжение, рассказ загадка...
Д. И. Фонвизин «Недоросль». Изучение комедии. Система уроков...
Автобусный тур для школьников Углич Мышкин...
Рассказ повествование...
Андрей Майданский «Логос»...
Литература. Прочитать рассказ «Муму» (в учебнике)...
科目名称:俄语语言文学 Прочитайте текст и выполните следующие задания...
200 0 年 俄语语言文学专业硕士研究生入学复试笔试题 Прочитайте текст и выполните следующие задания...
Рассказ А. И. Солженицына \"Один день Ивана Денисовича\"...
Указатель произведений А. П. Чехова...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
скачать
Юрий Хазанов


ГОРЕЧЬ


Роман


"Мы — нет, какая-то часть нашей души пребудет юной до смертного часа..."

Джон Фаулз, английский писатель

ОЧЕНЬ КОРОТКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА


Всё то, о чём твердит строка моя,

То не гордыня, не уничиженье,

А искренних раздумий отраженье

И отношенье к собственному "я".


Да, знаю, что заметен перебор —

Такая уж душевная структура...

А вы сказать вольны: "Пошёл ты, Юра,

Мы видеть не хотим тебя в упор!"


Ю.Х.


P.S. Это, вполне самостоятельное, повествование является, в то же время, 6-й частью моего "воспоминательного романа" — о себе и о нас.

Глава 1

^ Куда же меня везут?.. Привезли... По причине собственной беспомощности

автор поручает другому человеку разобраться в ситуации.

Рассказ с комментариями, которых не меньше, чем сам рассказ.


1.


День был невыносимо жарким для конца московского августа. В такой день добрый хозяин — перефразируя старинную русскую поговорку — собаку из дома не выгонит. Однако они работали, не покладая рук. Своих "чистых" рук. Кто "они"? Да всё те же: многочисленные ученики и последователи чёрного памятника на Лубянской площади в Москве, который в живом воплощении был когда-то красивым болезненным польским шляхтичем, любящим чистоту и женщин и строго требовавшим от своих подчинённых приступать к работе только с чистыми руками. К какой работе? Чрезвычайно актуальной: сажать в тюрьмы, пытать, казнить. Он довольно рано умер, этот "чистюля"... ("Умер, шмýмер, лишь бы был здоров" — как говорилось в каком-то дурацком одесском анекдоте.) Вспомнил эту бредятину, потому что — не буду притворяться — его преждевременная смерть меня мало огорчает. Хотя, как рассказывают историки, он умел испытывать глубокие и длительные романтические чувства к одной "прекрасной даме", и смерть его тоже была не вполне обычной: умер воистину на посту — не успев завершить очередную обличительную речь на пленуме своей родной коммунистической партии, направленную против её злейших врагов, Троцкого и Зиновьева. Задохнулся, так сказать, справедливым негодованием...

Ну а теперь, после очередного всплеска жалковатой иронии, перейду к "нашим мутóнам".

В предыдущей части повествования я оставил себя, то есть основного персонажа и рассказчика всей этой "долгоиграющей" истории, на заднем сиденье чёрной "Волги", которая направлялась неизвестно куда: то ли к радушному застолью шутников-друзей, пославших за мной какого-то молодого красавца в чёрном костюме и с "корочками" сотрудника КГБ в кармане, то ли совсем в другое место... В каковое мы, кажется, уже сворачиваем с Лубянской площади. Да, направо... На Большую Лубянку... вот подъехали и... остановились у высокого углового дома... Подъезд номер два...

Молодец в чёрном костюме вышел из машины, вежливо предложил мне следовать за ним. Мы поднялись по короткой лестнице до первой площадки, где был пост и где стоял здоровенный мужчина в штатском. Он слегка кивнул моему провожатому, после чего тот исчез — как в сказке, только не в доброй, — а этот направился вверх по лестнице, сделав мне знак следовать за ним.

Мы шагали по широким пустынным коридорам, шагов не было слышно, мужчина не оборачивался: знал, что я иду сзади, как привязанный, и он был прав...

Лет через десять я написал довольно короткий рассказ (на более длинный не хватило душевных сил) о том, что происходило со мной тогда, в середине 60-х — в тот самый день... и в последующие... Он был очень нужен мне, этот рассказ, — нужен потому, что в нём, как я полагал, сумею, наконец, хоть в какой-то степени, собрать и внятно высказать — в первую очередь, конечно, для самого себя — собственные мысли и суждения о том, чтó же тогда случилось и как все мы, прямые или косвенные участники, вели себя... Надеялся, что смогу членораздельно и честно, без лишних эмоций, определить своё отношение к себе и к другим. (Упоминая о других, выношу за скобки власти предержащие и всех сотрудников и приверженцев упомянутого болезненного "чистоплюя", поскольку с ними, в основном, всё ясно: люди делали своё дело... Которому служили... И в которое, быть может, даже безгранично верили.)

Рассказ, о котором речь, написан от третьего лица, кому я дал не своё, а другое имя — что, как думалось тогда, облегчило мне возможность более беспристрастно разбираться и анализировать, осуждать и оправдывать и приходить к объективным выво... А вот с выводами у меня всегда не слишком ладилось. Тем более, с объективными. И в данном случае — подавно. Впрочем, люди, кто всерьёз воображают, будто это им дано свыше, по-моему, глубоко ошибаются. А коли ещё настаивают на своей полной правоте, то вообще... "большевики" они, и больше никто... А если чуть мягче, то максималисты...

Прошу прощения у читающих всё это, если мои игры с личными местоимениями и с именами действующих лиц утомят или повергнут их в раздражение. Говорю, потому что вспомнил, как и то, и другое чувство испытала одна знакомая мне литературная критикесса, работавшая в толстом московском журнале, куда я дал первую часть своего жизнеописания. (Под названием "Знак Вирго".)

Рукопись была возвращена мне, и эта самая критикесса, кому она попала на рецензию, сообщила утомлённо-раздражённым (в пределах вежливости) тоном, что, возможно, её бы и приняли, если бы не путаница с изложением то от первого, то от третьего лица, ну, и ещё, конечно... Я не запомнил, что ещё, потому как, признáюсь, слушал вполуха: примерно то же самое я слышал или читал уже десятки раз по другим поводам, и возразить было нечего, да и не хотелось: ведь это не более, чем ещё одно мнение, а у меня есть своё, и о чём тут толковать...

Но её отзыв стал для меня самым последним в моей так называемой литературной карьере: больше я ничего и никому не предлагал (говорю о собственных сочинениях, не о переводах). Охота прошла. Хватит...

Разумеется, я соображал и пока ещё соображаю, что никого своим отказом не задену и не огорчу — только себя самого. Но вот как раз себя я и решил на оставшийся мне срок оградить от ощущения зависимости и беспомощности, в коем пребывал многие годы...

Ох, опять пустился празднословить, за что вынужден снова извиниться.

Итак — "поехали", как сказал Юрий Гагарин перед тем, как побывать в преддверье космоса. Побывать в людских душах, покопаться в них и что-то оттуда извлечь — тоже, пожалуй, нелегко, но осмеливаюсь сделать именно это...

Вот он, рассказ о тех событиях, начавшихся с недолгой поездки на чёрной "Волге" в сопровождении приятного малого в чёрном костюме (несмотря на удушающую жару), — рассказ, названный мною по заголовку знаменитой когда-то пьесы Агаты Кристи. (По этой пьесе снят известный кинофильм, главную роль в котором сыграла Марлен Дитрих.)

И ещё раз прошу прощения — за некоторые повторы, с которых начинается предлагаемый рассказ.


2.


^ СВИДЕТЕЛЬ ОБВИНЕНИЯ

("Quasi una fantasia" на заданную самому себе тему, сочинённая около 40 лет назад

и снабжённая сегодняшними комментариями, набранными курсивом.

Которые, в общем-то, можно и не читать.)


Глеб Гархазин многие годы работал в школе, и ему нравилось его занятие, хотя получал не Бог весть сколько, а занят был по горло: уроки, подготовка, диктанты, сочинения, классное руководство, экскурсии – ни минуты свободной. И во сне отдыха не было от всех этих Дубровских, Обломовых, Татьян, Штольцов, Наташ – они приходили к нему в разных сочетаниях и нарядах, приезжали на "Волгах" и "Москвичах" (у Глеба был старый-престарый "Москвич", купленный на заработки от частных уроков); они цитировали Писарева и Белинского, издавали "Колокол", превращались в инспекторов ГАИ или РОНО, в завуча старших классов...

Глеб любил школу – ту её часть, которую составляли ученики, – любил общаться с ними, журить, втолковывать, опекать; любил свой гнев, раздражение, свою любовь к ним – словом, что греха таить, любил ощущение своей власти, а их зависимости, и не только школьников – от него, но и родителей. Хотя, в отличие от большинства власть имущих, не употреблял её во зло. (Так ему хотелось думать.) Сочетание генов, видимо, не позволяло... Или понимание, что любая власть не вечна...

Кончалось лето, а дни стояли очень жаркие, и в зале клуба учёных, где проходила педагогическая конференция, духота была, как в оранжерее. Но, взамен растений, пышным цветом расцветали здесь, колыхались и переливались из пустого в порожнее – речи, речи, речи. Господи, сколько он уже слышал их раньше – речей, выступлений, приветствий, обязательств, обещаний, клятв – слова, слова, слова, – и все об одном и том же: о мудром и гениальном руководстве, о безграничной преданности и такой же благодарности, о поднятии ещё выше, о происках и попытках, о решающих и завершающих годах... Руководство было всегда только мудрым, происки врагов – только тщетными, годы – решающими, благодарность – безграничной...

Глеб вернулся домой с конференции – она тянулась уже второй день – голодный и злой. Жена ещё не пришла с работы. Вот и хорошо: он любил бывать один в квартире, с удовольствием вообще остался бы один. Так он себе порой говорил – и верил в это. Детей у них не было – его вина, конечно: считал, что не могли себе позволить, живя так, как жили. А как жили? Как все почти – по двое, по трое, иногда больше, но никогда не меньше, в одной комнате. Да, но у других всё же есть дети, а они... Жена когда-то соглашалась с ним, хотя позднее отрицала это; временами упрекала, плакала. А после стало поздно – когда появилась и собственная квартира небольшая, и с деньгами получше.

Глеб разделся, остался в трусах, пошёл в ванную. С полдороги его вернул телефонный звонок.

– Анну Ивановну, пожалуйста, – вежливый женский голос.

– Здесь таких нет, – сказал Глеб.

– Извините.

Надрывные частые гудки. Он повесил трубку. Сколько этих ошибочных звонков последнее время! Уже раз сто звонил в бюро ремонта, ставили номер на контроль, но продолжается то же самое. Появились даже постоянные абоненты: какой-то хриплый мужчина требовательно кричит: "Полигон! Это полигон?" А ласковый женский голос униженно просит: "Птицефабрика? Извините, мне пожалуйста..."

Он уже кончал мыться, когда снова раздался звонок. Глеб схватил полотенце, помчался к телефону, оставляя мокрые следы на полу. Но это был не телефон, звонили у входной двери.

– Сейчас! – заорал Глеб. – Кто там? Одну минуту.

Он кое-как вытерся, натянул трусы, открыл дверь. За порогом стоял кавказского вида молодой человек приятной наружности.

– Вы... ко мне? – сказал Глеб.

– Глеб Зиновьевич? – спросил кавказец. – Здравствуйте. Можно войти?

– Пожалуйста. Извините, я несколько не одет.

– Жарища сегодня жуткая, – улыбнулся посетитель. Он был в чёрном костюме и белой рубашке, при галстуке. Прямо как с проспекта Руставели в Тбилиси.

– Вы... к кому? – снова спросил Глеб.

– Я... собственно... к сожалению... – Кавказец уже не улыбался. Он сунул руку во внутренний карман пиджака, достал документ, развернул, поднёс к лицу Глеба. – Меня за вами прислали.

"...государственной безопасности..." – успел Глеб увидеть слова вверху.

– Зачем? – спросил он осевшим голосом.

– Не знаю, Глеб Зиновьевич, – участливо сказал кавказец.

Ни на секунду не возникла у Глеба мысль: не идти. Сказать, что устал, голоден, не может, не хочет, наконец. Мысли были другие: для чего? А надолго? Что он должен там говорить? В чём виноват? Что они узнали?.. Но отдельные мысли таяли, едва успев народиться, их подминало самое главное, самое основное и единственное чувство: растерянность. Вернее, страх. Отвратительный, безразмерный, липучий, как сегодняшняя жара, страх.

– Хорошо. Сейчас оденусь, – сказал кто-то вместо Глеба. – Я недолго... Но галстука, пусть меня простят, надевать не буду, – добавил он вдруг с улыбкой, поборов, сам не зная как, на секунду, тоскливый страх, становясь прежним, только что выскочившим из ванны Глебом.

– Не надевайте, конечно, – улыбнулся в ответ кавказец. – Паспорт не забудьте...

Когда спускались в лифте, затеплилась вдруг слабая надежда: может, это всё шутка? Какие-нибудь хохмачи-приятели подослали – чтобы разыграть.

У подъезда ждала "Волга" чёрного цвета, с шофёром. Они сели. Кавказец в пути пытался поддерживать разговор, спросил Глеба, где тот работает.

– Учитель в тридцать девятой школе, – ответил Глеб и подумал, что, видимо, уже начался допрос.

– Педагогический кончали?

– Да.

Посланец сказал: значит, коллеги, он тоже в педвузе учился, иностранный факультет, немецкий язык. Хотел преподавать, да вот сюда на работу направили, переводчиком. Глеб через силу ответил, что всегда завидовал тем, кто знает язык, у него никогда терпения не хватало выучить... Он смотрел в окно – на людей, на дома, и ему странным казалось, что они такие же, как всегда, как раньше, и нелепое появилось желание: высунуть голову и крикнуть: "А меня в КГБ везут!" – чтобы все знали.

Обкрутились вокруг тёмного памятника на площади имени Дзержинского, по-хозяйски, лихо срезали угол ("Нет, не с хохмачами еду", – окончательно понял Глеб), нырнули в узкий проезд, остановились у подъезда номер два. Вышли из машины. Кавказец открыл перед Глебом светло-жёлтую массивную дверь. В подъезде было куда прохладней, чем на улице, справа нависал лестничный марш на второй этаж, у столика двое дежурных – молодые солдатики. "А где же вход в тюрьму?" – подумал Глеб.

– Сейчас сообщу по телефону, – сказал кавказец уже другим, официальным голосом.

Глеб стоял в стороне, пытался представить, о чём его будут спрашивать и как надо отвечать, но ничего этого представить не мог, а вспомнил ни к селу, ни к городу, что за всё лето так и не выкупался ни разу, и хорошо бы завтра съездить в Сербор (так издавна привык называть Серебряный Бор на Москве-реке), а то потом уж занятия начнутся... А если не удастся завтра съездить? И вообще больше никогда... И занятий тоже не будет...

Что? Это его? Да, высокий мужчина в штатском требует паспорт... Отчего он так хмуро смотрит?.. Пожалуйста. Пропуск оформили тут же, у стола дежурного. Высокий мужчина взял и пропуск, и его паспорт, сделал знак Глебу идти за ним. Кавказец-переводчик куда-то исчез. Не попрощался даже.

Глеб шёл позади высокого – сначала широким коридором, потом вверх по внутренней лестнице, и снова по коридору. Направо, налево, опять налево. Мужчина остановился, открыл высокую двойную дверь, вошёл первым, Глеб за ним. В комнате сидела за столом молодая женщина. "Наверно, она и звонила, Анну Ивановну спрашивала, проверяла, дома ли я..." – сошло на Глеба озарение. Он поздоровался. Женщина не ответила. А может, ответила, да он не заметил; высокий отпер ключом дверь во вторую комнату, снова прошёл первым, сел в кресло у большого стола, молча показал Глебу, где тот должен сесть – за длинный узкий стол, под прямым углом к большому. Перед Глебом, на стене, с опасным, как ему показалось, наклоном висел огромный портрет; Глеб испугался, что сейчас тот упадёт лицом вниз и накроет и хозяина кабинета, и его самого.

– Я следователь, майор Кондовый, – сказал высокий и впервые посмотрел прямо в глаза Глебу. – Ваш паспорт останется пока у меня, – добавил он, проследив за направлением его взгляда. – Ну, давайте поговорим, гражданин Гархазин. – Следователь взял со стола листы бумаги, положил медленно перед собой, ещё медленней взял ручку, стал не спеша что-то писать. "Протокол" – увидел Глеб типографский шрифт сверху. – ...Так, – следователь перестал писать, опять в упор поглядел на Глеба. – Расскажите по порядку о ваших знакомых...

Если бы гражданин Глеб Гархазин хорошо знал Основной Закон своей страны, а также записанные в Гражданском Кодексе слова о том, что в его руках находится политическая власть; что ему предоставлены широкие права и свободы и обеспечивается не только неприкосновенность жилища и тайна переписки, но и неприкосновенность личности; и что все эти волшебные права гарантируются, – если бы он знал на зубок всё это, то, возможно, вместо того, чтобы подавлять в себе сейчас внутреннюю дрожь и беспомощно искать какого-то чудо-выхода, спокойно, с достоинством посмотрел бы на своего собеседника и произнёс: "Отказываюсь отвечать на данный и все прочие вопросы по следующим мотивам: во-первых, мне не разъяснено существо дела, не представлены ни факты, ни обвиняемые, и я не понимаю состава преступления. Во-вторых..."

Впрочем, "во-вторых" он изложил бы позднее, после того, как получит нужное разъяснение.

Но, увы, Глеб Гархазин недостаточно хорошо знал Основной Закон своей страны и потому не сказал всего этого, а сидел и молчал. Конечно, он с самого начала догадывался, хотя всячески гнал от себя догадку, зачем его вызвали и о чём хотят расспросить. Вернее, о ком. Конечно, о Марке Сиданском.

– ...О каких знакомых? – спросил Глеб после молчания.

– У вас совсем нет знакомых? – резко сказал следователь и пододвинул к себе паспорт Глеба.

– Есть, – поспешно сказал Глеб.

– Вот и рассказывайте. Как их фамилии? Чем занимаются?

– Ну... – Глеб сделал перед самим собой вид, что добросовестно вспоминает. Потом перечислил нескольких.

– Хорошо, – прервал следователь. – Расскажите об этом.

Он остановился на Марке. Как Глеб и предполагал.

– Что рассказать?

Вместо ответа следователь пристально посмотрел на Глеба, постучал пальцем по обложке паспорта. Глеб начал говорить.

Он понимал, во всяком случае полагал, что понимает, о чём хочет знать сидящий перед ним человек, и теоретически в какой-то мере готов был к подобному повороту – но не сейчас, не так неожиданно, не прямо из ванной – и сюда. А уж Марк – тот тем более: последние месяцы ходил сам не свой, явно ожидая – вот-вот что-то должно произойти, но не говоря вслух об этом. Глеб помнил, как временами на Марка нападал какой-то ступор, и тогда он застывал и неподвижным взглядом смотрел куда-то вбок, не слыша, что происходит кругом, или начинал вдруг просить прощения – за то, что ввергнул друзей в неприятности, которые ещё впереди, предлагая, пока не поздно, прекратить с ним общаться. Глеб и думать, конечно, не мог о таком, и другие тоже – из тех немногих, с кем Марк поделился своим секретом.

...Только бы не сказать этому Кондовому самого главного, – билось в голове у Глеба. А что оно, главное – он толком не знал. Вероятно то, что могло пойти во вред Марку, и самому Глебу, и другим, из-за чего их могли в чём-то обвинить, уличить, изобличить, а также наказать – выгнать, лишить... посадить... То есть, вообще-то, самое главное – это их мысли, чувства, их отношение ко многим вещам... Но об этом он говорить не собирался, да никто его и не спрашивал, а спросят – найдёт, что ответить, не первый раз замужем... Но вот подробности всякие, мелочи – кто, где, когда, что – как бы в них не запутаться, не сказать лишнего. А что лишнее и что нет, и о чём вообще говорить?..

Он уже говорил. Говорил, что Марк Сиданский его старый друг, по институту ещё, тоже педагог, очень знающий, прекрасно читает лекции – русская литература девятнадцатого века, студенты его страшно любят. А ещё он пишет статьи, рецензии, а также стихи, в разных журналах печатается...

– Так вы его описали, прямо хоть завтра орден давай, – сказал следователь. – Так где, говорите, он печатался?

Глеб назвал несколько столичных журналов.

Новый вопрос:

– Он вам стихи свои читал?

– Да, бывало.

– И какое у вас мнение?

– Мнение? Ну, стихи вполне профессиональные, очень эмоциональные, немного рациональные...

– ..."анальные, анальные"! – перебил следователь, судя по всему, не улавливая самостоятельного значения этого усечённого слова. – Не о том речь. Какую вы дадите политическую оценку его стихам?

– Политическую? – переспросил опять Глеб. Как на экзамене, когда хочется всячески отдалить не самый приятный момент ответа на неясный тебе дополнительный вопрос, и в то же время не теряя надежды каким-то чудом обхитрить дотошного экзаменатора. – Те, что я читал... Ну, там много о природе, о чувствах. Лирика, в общем.

– Про любовь, значит? И только?

– Нет, не только... Не только, – повторил Глеб. – Там есть и гражданские стихи, критические...

– Вот-вот, – сказал следователь, – критические.

– Да, автор прибегает к таким стилистическим приёмам как юмор, ирония, сатира...

– Сатира... – с нажимом сказал следователь.

Но Глеб уже катил по проторенной дорожке.

– Сатира, юмор, – говорил он. – Один современный французский писатель сказал, что юмор в какой-то степени можно назвать способностью забавно рассуждать о серьёзном и серьёзно о незначительном. Так вот, автор в своих стихах использует первую часть определения: "забавно о серьёзном". Ведь и раньше, и сейчас, как известно, осмеяние недостатков приносило намного больше пользы, чем вреда, и продолжает оставаться действенным оружием искусства и в печатном слове, и на эстраде...

Что я мелю, – подумал он, ожидая, что следователь стукнет кулаком по столу и рявкнет: "Вы мне лекций не читайте, обвиняемый!" Или нет, он ещё не обвиняемый, а кто же – следственный, подследственный?..

Удара кулаком не последовало. Человек, сидящий против Глеба, наоборот – притих и с интересом, словно специально пришёл сюда послушать о природе юмора, смотрел на говорившего.

– ...Юмор – одна из важных сторон эстетического воспитания, – продолжал Глеб, – он помогает правильнее воспринимать различные формы и явления в жизни и в искусстве. Ведь смех – и лекарство, и оружие, и мотор, и тормоз... Марк Твен писал в дневнике: "Можно смешить читателя, но это пустое занятие, если в корне произведения не лежит любовь к людям". А задолго до него английский учёный Сиденгам утверждал, что прибытие в город одного паяца значит куда больше для здоровья жителей, чем десятки гружёных лекарствами мулов...

– Точно, – сказал следователь, – сходишь на Райкина... На душе легче... А в Бога он верит?

– Райкин? – удивился Глеб, но увидел пристальные, испытующие глаза и понял, что речь идёт о другом человеке.

– Верующий он? – повторил следователь.

– По-моему, да, – сказал Глеб.

Слово "по-моему" было совершенно излишним, но он не мог от него отказаться: казалось, оно смягчает смысл.

– Как же так? Сам учит молодёжь, а сам в церковь ходит. Чему же научит?

– Да ведь он литературу прошлого века читает, а писатели тогда тоже в Бога верили. Он как бы в их образ входит, понимаете? Как хороший актёр... – Глеб чувствовал, что зарывается, но уже не мог остановиться.

– ...Вы знали, что он печатает свои стихи и прочее за границей? – услышал он новый вопрос.

– Что?..


Комментарий № 1.

В этом рассказе каждый из главных персонажей — Глеб Гархазин и Марк Сиданский — несут в себе черты характера и частицы биографии сразу двух человек... Только совсем не так, как у Роберта Стивенсона в известной повести о докторе Джексоне и мистере Хайде, герой которой становился то тем (то есть воплощением Добра), то другим (то есть воплощением Зла). Я просто объединил своего друга Юлия Даниэля, названного мною Марком, с его близким другом и товарищем по случившемуся несчастью, тоже педагогом и литератором, Андреем Синявским, а так называемого Глеба — с моим хорошим знакомым и тоже коллегой по профессии, Яном Гарбузенко. И сделал это отнюдь не из лени и не ради экономии писчей бумаги (которую в те далёкие годы не так легко было достать), но лишь оттого, что каждая из этих пар волею не зависящих от них сил оказалась связана внутри себя цепью сходных обстоятельств: одна — в роли обвиняемых, другая — в роли свидетелей. И в дальнейшем они станут временно фигурировать на этих страницах как бы в одном лице: Марк совместно с Андреем, а Глеб совместно с Яном.

^ Итак, роли распределены, действующие лица заняли места (пока ещё не на скамье для подсудимых и не в зале суда) — можно продолжать.

Мы остановились на том, что Глеб сидел в кабинете следователя под зорко взирающим на него со стены огромным портретом первого шефа этого заведения, и следователь, майор Кондовый, резко прервал затянувшуюся лекцию допрашиваемого о значении юмора в жизни и в литературе и...


– ...Знали вы, что ваш друг пересылает свои произведения за границу с целью незаконного напечатания их там? – с отвращением повторил следователь.

– За границу? – с деланным ужасом переспросил Глеб. Он уже втянулся в роль, она влекла за собой, захотелось спросить нагло-наивно: "А как посылает? По почте? Разве нельзя? А что такого?.."

Интересно всё-таки устроен человек: для него куда легче, и в беспечные его минуты, и в часы опасности, играть некую им самим придуманную роль, выкручиваться, лгать в большом или в малом, лишь бы не быть правдивым, искренним. Правдивость, которую он вдохнул с первым глотком воздуха, даётся ему с превеликим трудом. И не только во время допроса.

– А вы и не знали, конечно? – спросил следователь с насмешкой.

– Нет, – с поразительной искренностью воскликнул Глеб. "Значит, книжка уже вышла! Когда? Что же Марк молчал? Или они раньше узнали? До её выхода?.. А где Марк? Где он сейчас? Его тоже вызвали? В другом кабинете?.."

– С какими иностранцами вы поддерживаете отношения?

Опять же, если бы Глеб Гархазин вместо того, чтобы лицедействовать, перевоплощаясь то в лектора, то в экзаменуемого, то в бесхитростного простака, вспомнил о своих конституционных правах и гарантиях, то воскликнул бы с достоинством:

"Во-первых, отказываюсь отвечать на этот вопрос как ущемляющий свободу моей личности, а во-вторых, согласно принципу презумпции невиновности, доказывать какую-либо мою вину обязаны вы сами, а не перекладывать на меня..."

Но он не воскликнул этого, а с той же задушевной неискренностью ответил:

– Да в общем, ни с кем особенно. Так, в школу приходили, к нам ведь обычно водят... Немцы, поляки... Американцы были... Ещё в Доме учителя встречи устраивали. Только редко...

Допрос – или, как это назвать, собеседование? – продолжался. Следователь ни на что особенно не упирал; было впечатление, он и так всё знает, что ему нужно, и спрашивает для проформы. А Глеб почти освоился, оцепенение прошло. Давая свои уклончивые, как ему казалось, хитрые ответы, он мог уже без затаённого страха смотреть прямо в глаза следователю, мог отвлечься и взглянуть на обстановку кабинета, на портрет, готовый упасть. Он даже осмелился спросить у следователя, а где же сейчас тот, кого обвиняют? Говорили уже с ним?.. И следователь любезно ответил, что он здесь, по соседству, в другом кабинете, и уже дал признательные показания. Тогда на том же "голубом глазу" Глеб поинтересовался, что же с его другом будет. И опять услышал вполне дружелюбный ответ: да пожурят немного и отпустят, чего ж ещё?..

– А скажите, – спросил после этого следователь, – что вы знаете о том, что Зинаида Оскаровна (он назвал фамилию пожилой женщины, давнишнего друга семьи Марка) предлагала вашему другу темы для его клеветнических произведений?

Был, был такой разговор у них с Марком, он точно помнит. Тот рассказывал, какой интересный сюжет предложила "старуха Зина", прямо хоть рассказ пиши, и Марк потом его написал и читал Глебу... Значит, и про это знают?.. Откуда? Выходит, говорили с самим Марком. Или с Зинаидой Оскаровной... Неужели её вызывали? Что ж, надо и ему, Глебу, о чём-нибудь сказать "да" — чтоб достоверней было, а то всё больше "не помню", "не знаю"...

– Кажется, припоминаю, – сказал Глеб. – Какую-то тему подсказала... Но ведь темы это... Вот Пушкин Гоголю тоже подсказал...

– Кажется или точно? – Отношения Гоголя с Пушкиным следователя явно не заинтересовали.

– По-моему, точно. Только ведь сюжет можно развить как угодно.

– А ваш друг как развил? Вам понравилось?

– Я не знаю, о чём именно речь, но, конечно, не все стихи или рассказы, какие я знал, нравились одинаково. Так ведь не бывает. Есть лучше, есть хуже. Даже у классиков...

– Оставим их в покое! А как насчёт клеветы и поклёпа на советскую действительность? Если самогó секретаря обкома обсмеивают, в чёрного кота превращают? Это что? Не вражеская вылазка?

– Я бы так не назвал. Скорее, критика. Ну, сатира... Осмеяние каких-то неблаговидных вещей. Как у Салтыкова-Щедрина, Гоголя...

– Что вы мне всё время Гоголя вашего суёте, гражданин Гархазин? Гоголь при капитализме жил. То есть, при феодализме... Или как его... При крепостном праве. А у нас...

Следователь с усмешкой взглянул на Глеба, открыл ящик стола, достал пачку плотных листов. Ксерокопия. Бросил перед Глебом.

– Читайте! – сказал он. – Стишки вашего друга. Если не все помните...

Откуда они взяли? Значит, их, действительно, напечатали где-то? Марк ничего не говорил. Может, сам ещё не знает? Здóрово... Вот знакомые стихи... И эти... Наизусть помню... Вот ещё... А эти не знаю... Неужели вышла целая книжка?..

Он стал читать глазами.


...Струилась осень. День за днём

Линяла летняя палитра.

А я вовсю играл с огнём

И тайно жаждал опалиться...


И ещё:


...Пора допить остатки смеха,

Допить измены, страсть и труд!

– Ханá, дружок мой. Я приехал.

Пускай войдут и заберут...


Глеб вспомнил, как не раз в последние недели его, и не только его, пугал внезапно остановившийся взгляд Марка и как тот странно встряхивал потом головой, снова включаясь в беседу. Об его страхах Глеб ни разу от него не слышал, но вот в этом стихотворении, например...

И в другом (под названием "На ринге") тоже:


...Мне от беды не отвертеться,

Меня везде достанет плеть,

А всё ж не будет полотенце

У ног, постыдное, белеть!


Я жду: сейчас меня накажут

За дерзость и за простоту.

Ну, что же – бей! Пускай нокаут

Под схваткой подведёт черту...


Следователь поднялся, обогнул стол, приблизился к Глебу, встал сбоку.

– Что? Интересно? Зачитались? – Он ткнул пальцем в подчёркнутые строки. – А вот это? – И начал читать вслух, с трудом, как человек, не привыкший к стихам, делая неправильные паузы и ставя ошибочные ударения:


...Эх, недостреляли, недобили!

Вот и злись теперь и суетись,

Лезь в метро, гоняй автомобили,

У подъезда заполночь крутись.


Эх, недодержали, недожали,

Сдуру недовыдавили яд!

Дожили: заветные скрижали

Отщепенцы всякие чернят.


Чуть прижмёшь – кричат:

– Суди открытым!

Песенки горланят белым днём,

Письма пишут... Что ни говори там,

А при Нём...


Глебу было и жутковато, и интересно: хотелось, чтобы скорее закончилось, и не хотелось этого – как в детстве, когда читал про что-нибудь страшное. Впервые в жизни видел он отпечатанные типографским способом такие откровенные стихи близкого друга, впервые обсуждал их в таком месте. (Если это можно назвать обсуждением.)

– ...Ну, это вам что? – продолжал выкрикивать следователь над его ухом. – Слова нашего человека? Или отъявленного врага? Вы бы сказали так? А? Вот вы? – Вопрос был явно не риторическим, следователь ещё раз повторил его с нажимом и, отойдя от стола, пристально посмотрел на Глеба.

– Нет, – почти механически ответил Глеб и тут же попытался оправдаться перед собой, пояснив себе, что, конечно, не сказал бы такое этому человеку и таким, как он, потому что и небезопасно, и абсолютно бесполезно...

Он уже читал на другом листке стихотворение, которое тоже никогда не слышал от Марка:


...Да будет ведомо всем,

Кто

Я

Есть:

Рост – 177,

Вес – 66;

Руки мои тонки,

Мышцы мои слабы,

И презирают станки

Кривую моей судьбы;

Отроду – 40 лет,

Прожитых напролёт,

Время настало – бред

Одолеваю вброд...


И опять вмешался чужой голос:

– А это? Глядите, глядите!


Против Меня – войска,

Против Меня – штыки...


Да кому он нужен, подумаешь? Много понимает о себе!

– Он на войне был, – попытался заступиться за друга Глеб, понимая всю нелепость заступничества. – У него серьёзное ранение.

– Я тоже был, – сказал следователь. – Но это не про войну. Не крутите мне шарики.

Глеб тем временем читал дальше:


Против Меня – тоска

(Руки мои тонки);

Против Меня – в зенит

Брошен радиоклич,

Серого зданья гранит

Входит со мною в клинч...


Можно меня согнуть

(Отроду – 40 лет),

Можно обрушить муть

Митингов и газет...


Можно затмить мне свет,

Остановить разбег!..

Можно и можно...

Нет!

Я ведь – не человек...

Я – твой окоп, Добро,

Я – смотровая щель...

Пушки твоей ядро...

Камень в твоей праще...


– ...Что он о себе мнит? – снова услышал Глеб. – Разве может так рассуждать советский человек?

– Нет, – сказал Глеб, на этот раз вполне осознанно.

Сейчас он думал о другом: почему Марк не показывал ему большинство из этих стихов? Было немного обидно: не доверял, что ли, или самому не очень нравились? Но стихи превосходные. И какие-то – как бы точнее сказать? – совсем взрослые, зрелые. Что почти синоним к слову "мудрые". А эти полуграмотные гады чёркают их, проверяют на свет, на цвет, на патриотичность в своём понимании... Вот опять пристаёт:

– Вы бы так написали?

– Нет, – повторил Глеб совершенно искренне и опять перевернул страницу.

– Что, понравилось? – догадался следователь.

– Мне?

– Вам.

– Что-то нравится, что-то не очень.

– Вам нравится, – отчётливо проговорил следователь, – когда человек клевещет на страну, в которой родился, которая его поит и кормит, которую он сам защищал от врагов? Нравится, когда ругает её в хвост и в гриву перед нашим идейным противником?

– Нет, но если...

– Никаких дискуссий и дебатов! – прикрикнул майор Кондовый, немало удивив Глеба набором синонимов.

Собрав со стола листы со стихами, следователь уложил их в папку, уселся на своё место, небрежно взял в руку лежащий перед ним паспорт Глеба.

– Значит, так, Глеб Зиновьевич, – заговорил он вполне доброжелательным тоном. – Мы с вами хорошо побеседовали, много чего обсудили, верно? И теперь нам пора прощаться. Через десять минут вы уйдёте, я подпишу пропуск. Но сначала...


Комментарий № 2.

На самом деле, никакого разговора о стихах мы со следователем не вели — это моя выдумка. Но стихи подлинные и принадлежат перу Юлия. А выдумал я этот разговор, главным образом, для того, чтобы процитировать побольше его стихов, которые мне всегда нравились, на которых я во многом учился стиховой технике.

Со следователем же разговор был исключительно о прозе Юлия, и на столе лежала перепечатка его повести "Говорит Москва" (в ней тоже были стихи). Но обвинения в его адрес звучали те же, которые я только что привёл почти с документальной точностью, что совсем не трудно, потому что глубиной мысли и разнообразием они не отличались.


– ...Но сначала, – продолжал следователь, – вы подтвердите нам, что полностью осуждаете недостойные действия вашего друга, выразившиеся в написании, пересылке на Запад и опубликовании там клеветнических произведений, наносящих вред нашей стране... Ведь так? Правильно?.. Правильно, я спрашиваю?

– Ну... вообще-то... – протянул Глеб, презирая и оправдывая себя...

Оправдывая тем, что его слова согласия никому ничего худого не причинят и пускай совсем малая, но доля правды в них всё же есть: ведь и на самом деле он кое в чём не соглашался со своим другом: считал, что тот действует авантюрно (Марк не спорил с этим); говорил, что это ни что иное, как фига в кармане (и Марк тоже соглашался); убеждал его, что игра не стоит свеч (и опять же тот не возражал). Однако с задорным блеском в тёмных глазах и с мягкой улыбкой говорил, что, тем не менее, ему интересны подобные авантюры: они заряжают, заводят, бодрят... И, разумеется, приносят душевное удовлетворение. И теперь он может сказать себе, что занимается чем-то настоящим, а не только разговорами на кухне... Нет, сам Марк именно так никогда не говорил – так думал и говорил за него Глеб, и втайне завидовал другу, и надеялся, что вскоре тоже напишет что-нибудь такое, что можно предложить и передать туда, как сделал Марк. А куда именно, кому и через кого — Марк толком не объяснял, и Глеб не расспрашивал...

Все эти мысли промелькнули у него сейчас, но были сбивчивы, разрозненны, туманны и не привели ни к какому выводу, который мог бы принести покой и удовлетворение и за который он не испытывал бы стыда.

Конечно, самым приемлемым было бы встать (можно и сидя) и, обратившись слегка презрительным тоном к расположившемуся справа от него человеку, сказать, что он не считает для себя возможным отвечать на вопросы, которые касаются личных взглядов и действий своего друга, поскольку тот не совершал, с его точки зрения, ничего предосудительного и, тем более, преступного. А потому он просит... нет, требует... немедленно вернуть ему паспорт и отпустить отсюда на все четыре стороны. И его друга, если тот находится сейчас у них, тоже...

Да, такой ответ был бы самым правильным, честным и самым желательным для него, если бы... Если бы не страх.

Перед чем? Глеб успел подумать и об этом... Успел, потому что мысли – из той, видимо, категории нематериальных (а может, и материальных) субстанций, заполняющих сознание, что мечутся по нам чуть ли не со скоростью света. Во всяком случае, так они вели себя в голове у Глеба. И тот начинал понимать, что больше всего боится сейчас даже не того, что его могут отправить отсюда прямиком в подвальную тюрьму, находящуюся в этом же здании, но совсем другого — что лишат возможности заниматься своим делом: учить в школе, писать и издавать то, что пишешь. Такие жертвы он не был готов принести.

Но ведь другие – такие, как Марк – готовы к подобному: готовы становиться (и становятся) дворниками, сторожами, истопниками, арестантами... Чем он лучше? Не лучше и не хуже, просто трусливей. Нужно честно это признать... Заткнуться и не кукарекать...

Так что же делать сейчас? Крутиться, словно уж на сковородке? Не слишком умело хитрить, стараясь, чтобы "волки были сыты и овцы целы", помня, что "плетью обуха не перешибёшь", а "попал в говно, так не чирикай"?.. Вспомнились стихи Марка:


Я ненавижу

Прогнивший ворох

Пословиц старых

И поговорок

Про "плеть" и "обух",

Про "лоб" и "стену" –

Я этой мудрости

Знаю цену...

Куда ни плюнешь,

Такие сценки,

А всё оттуда,

От "лба" и "стенки",

От тех, кто трусит –

"В чужие сани",

Тех, кто с часами,

Тех, кто с весами,

Тех, кто в сужденьях

Высоколобых

Вильнёт цитаткой

Про "плеть" и "обух",

А там – гляди-ка –

Развёл руками

И пасть ощерил:

Ведь "жить с волками"!..


Комментарий № 3.

Эх, самым милым выходом для Глеба было бы тогда поступить так, как два десятка лет спустя, находясь там же, где он сейчас, поступил человек, которого я в те годы знать не знал, потому что ещё не придумал. Назвал я этого человека Гоша Горюнов, но чтение на досуге философских повестей Вольтера подсказало мне прозвище — "Кандид". Мой Кандид был тоже молод, честен, простодушен, но работал в мастерской по ремонту пишущих машинок.

(Читатель уже мог познакомиться с ним на страницах предыдущей, 5-й части моего повествования, но эту любопытную историю, приключившуюся с Гошей-Кандидом, я ещё не рассказывал. Вот она — только, пожалуйста, не слишком удивляйтесь.)





оставить комментарий
страница1/12
Дата07.12.2011
Размер4,54 Mb.
ТипРассказ, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх