Сочетая прекрасное и вечное поэт, история и современность. О лирике николая рубцова мир поэзии Николая Рубцова просторен и светел, хо­лодноват и чуть призрачен icon

Сочетая прекрасное и вечное поэт, история и современность. О лирике николая рубцова мир поэзии Николая Рубцова просторен и светел, хо­лодноват и чуть призрачен



Смотрите также:
Николая Рубцова «Звезда полей»...
1. Феномен поэзии Николая Рубцова: 6 б Творчество Рубцова в литературной критике 8 в Поэтические...
Урок литературы в 8 классе Николай Рубцов. Личность, судьба и творчество поэта. (Презентация)...
Литературно-музыкальный вечер, посвященный творчеству н. М...
Газета «Протвино сегодня» №17 от 1 мая 2008 года Культурная панорама Для ветеранов...
3 января 75 лет со дня рождения Николая Михайловича Рубцова  (1936-1971), советского  поэта...
«В горнице»
Автор: Вдовкина Екатерина, ученица 10 «Б» класса...
Иконы божией матери, явленные...
«Проблемы канонизации Николая Второго»...
Ревизор-сад, пьеса Николая Васильевича Гоголя в театре Колумба...
Портреты Николая Васильевича Гоголя...



скачать
СОЧЕТАЯ ПРЕКРАСНОЕ И ВЕЧНОЕ



ПОЭТ, ИСТОРИЯ И СОВРЕМЕННОСТЬ. О ЛИРИКЕ НИКОЛАЯ РУБЦОВА


Мир поэзии Николая Рубцова просторен и светел, хо­лодноват и чуть призрачен,— такими бывают обыкновен­но дни «бабьего лета». ...Висит паутина, посеребренная солнцем, и расходятся от нее невидимые струйки возду­ха, создавая впечатление зыбкости окружающего, даже сказочности. Воздух прозрачен, и чистота его открывает безграничность далей. И тишина... Обязательно тишина, ничем не нарушаемая, исполненная грустного и высокого значения.

Необычен этот мир, созданный поэтом Николаем Руб­цовым. Необычен и прост,— так бывает проста и необыч­на истина, открывающаяся нам неожиданно.

Они грустны, стихи Николая Рубцова, но грусть лег­ка и серьезна. В них господствует не тоска с ее томитель­ной удушливостью, а чувство, что приходит в минуты раздумий о большом, о главном, когда все мелкое, сует­ное отступает, исчезает, и остаются один на один — чело­век и мир.


I


Когда мы говорим о творчестве Николая Рубцова, сра­зу поражает одно обстоятельство: он не был в обычном смысле начинающим поэтом. Каких-то пять-шесть лет светилась звезда его поэзии,— от первого печатного от­зыва до большого общественного признания. Но уже сти­хи, появившиеся в 1964 году, сразу заявили и своеобыч­ность поэтического облика и профессиональность мастер­ства. Тогда же в основном определились тематика и из­любленные привязанности поэта, его мотивы и образы. Отношение к классической традиции и понимание поэзии как вечного служения тоже сложились уже в пору де­бюта.

Стихи на темы истории русской культуры — «Левита­ну», «О Пушкине», «Дуэль», «Приезд Тютчева» — свиде­тельствуют не о случайности выбора, а о глубине инте­реса, из которого в творчестве Рубцова определилась самая жизненная традиция.

С первых самостоятельных шагов в поэзии Николай Рубцов проявил такую широту творческого кругозора, которая позволила ему оценить не только Ф. Тютчева или А. Фета, А. Блока и И. Бунина, но и С. Есенина, Д. Кедрина, А. Яшина. Он учился у многих, но ничьих следов непосредственного влияния в поэзии Рубцова мы пожалуй не обнаружим. Влияния, источники поэзии, по мне­нию Гёте, роли особенной не играют: «Суть в том, чтобы иметь душу, которая любит истину и воспринимает ее там, где находит». Так ведь и складывается живая тра­диция,— не во внешнем подражании, а во внутреннем родстве, за счет каких-то духовных связей.

Уловить традицию помогло Николаю Рубцову глубо­кое изначальное чувство родины, а уже потом закрепили ее и родственность лирического мироощущения и опре­деленные переклички в отношении к действительности, к современности. Но чувство родины — исходное, и за­звучало оно уже в своеобразии русского пейзажа, в кото­ром Н. Рубцов нашел возможность выразиться глубоко и сильно, решая самые несхожие темы.

Вот одно стихотворение — «Ночь на родине». В нем зрительный и музыкальный ряды сливаются воедино с рядом душевных движений, в целом образуя богатую лирическую тему — тему единства с Родиной.


Высокий дуб. Глубокая вода.

Спокойные кругом ложатся тени.


Общий набросок картины уже есть,— без уточнений, без лирической окраски, и рождается мелодия — тихая, ровная, задумчивая. «И тихо так...» — поэт развивает мотив тишины, в котором чуть-чуть пробивается мажор­ная струйка светлой радости, идущей от миротворящей настроенности пейзажа. А пейзаж постепенно детализи­руется. Где-то в легком тумане прорисовались крыши деревенских изб, которые «не слыхивали грома»,— и глубокое ночное небо раздвинулось, и поле зрения то­же: «не встрепенутся ивы у пруда, и на дворе не зашур­шит солома...».

Картина завершена, но в ней еще мало жизни. И вот он, последний штрих, звуковой: «И редок сонный коростеля крик...» Становится ясным, что все видится поэту не безжизненным, а умиротворенным. На этом фоне определеннее ощущается душевное состояние поэ­та, он прощается с пережитым: «Вернулся я — былое не вернется!»

Как ни грустно, но ведь это естественно, и все-таки трудно примириться поэту с необратимостью времени. Врачующе действует этот миг, «когда души не трогает беда и тихо… как будто никогда уже не будет в жизни потрясений…» В этом миге едины поэт и мир. Рубцов дальше, нераздельнее скрепляет эти слова до полного слияния, как бы последним аккордом сводя воедино развивающиеся параллельно до сих пор ряды:


И всей душой, которую не жаль

Всю потопить в таинственном и милом,

Овладевает светлая печаль,

Как лунный свет овладевает миром.


Она во всем, любовь поэта к Родине, но, заметим, никогда не декларируется.

Поэт избегает попыток рационалистически истолко­вать свое чувство родины. Нет, это вовсе не умопости­гаемое чувство, а какая-то потаенная, необъяснимая связь.


Чудный месяц горит над рекою,

Над местами отроческих лет.

И на родине, полной покоя,

Широко разгорается свет...

Этот месяц горит не случайно

На дремотной своей высоте,

Есть какая-то жгучая тайна

В этой русской ночной красоте!

Словно слышится пение хора,

Словно скачут на тройках гонцы,

И в глуши задремавшего бора

Все звенят и звенят бубенцы...

(«Тайна»)

Призрачная таинственность картины, когда собст­венно и картины-то нет, а есть сердечный трепет пленён­ного красотою родины поэта, напомнит нам романти­ческую эстетику А. Фета. Соответственно ей, «именно те душевные состояния особенно близки поэзии, которые наиболее далеки от рассудочной стороны человеческой души» (В. Бухштаб. «Русские поэты»). С отчетливостью открываются связи Рубцова с Ф. Тютчевым и Я. Полон­ским. Скажем, например, как Полонский, так и Рубцов избегают, кажется, яркого солнца, оба питают пристрас­тие к полутеням. Обоим ведома тоска одиночества и пе­чаль созерцания бескрайности родного пространства, которая так удивительно схвачена в «Дороге» Я. По­лонского:


Глухая степь — дорога далека.

Вокруг меня волнует ветер поле,

Вдали туман — мне грустно поневоле,

И тайная берет меня тоска...


Картины лета, весны и зимы рисует порою Николай Рубцов, и знойный день иногда увлечет его внимание. Однако осень с дождями и ветром, увядание – ближе душе поэта, задевает самые сокровенные струны в ней. Краски он использует сдержанные, нередко позволяя себе писать стихи, так сказать «в черно-белом исполнении» (как пример, «лошадь белая в поле темном вскинет голову и заржет»). Интонация в его лирике преоб­ладает грустная, в бесконечном разнообразии вариаций: «Всего прочнее на земле — печаль...» — мог бы повторить Рубцов вслед за Анной Ахматовой. Однако Н. Рубцов вовсе не пессимист по натуре, хотя оптимистической его поэзию я не рискнул бы назвать,— просто эти слова, в силу своей полярности, плосковаты и не могут отразить многообразия возможных типов мироощущения.

Вот, кажется, посетила поэта печаль: «По родному захолустью в тощих северных лесах не бродил я прежде с грустью, со слезами на глазах...» Прежде... Захолустье это – до боли дорого, и поэт словно предупреждает — по поговорке: что имеем — не храним, потерявши — плачем. И в том, что дорого, убеждают неяркие краски, сдержанные слова: небеса — «холодные», «дремотные», голоса «приглушенные», леса «тощие» и места «невесе­лые». Только здесь поэт может бродить, «наслаждаясь ветром резким», тревожась таинственной неизвестностью будущего: «что же, что же впереди?».

В свой черед приходит, однако, и чувство радости: «Выпал снег — и все забылось, чем душа была полна!» Не только городок «красотою древнерусской обновил­ся», но и сам поэт, сердце которого «проще вдруг заби­лось». Ему любо видеть вечность жизни в том, как «снег летит на храм Софии, на детей, а их не счесть...» В смене впечатлений стряхнул поэт тяжесть дум, надо полагать, не очень веселых, и находит желанное умиротворение: «Снег летит — гляди и слушай! Так вот, просто и хитро, жизнь порой врачует душу... Ну и ладно! И добро».

Мил Николаю Рубцову образ бескрайнего российско­го простора с пустынностью наших лесов, болот и полей. Романтической таинственностью полон этот образ, в котором грезится что-то сказочное, призрачное. Впечатление создается не пластически, а намеком, музыкой, настроением. Поэт идет обычно от немногих реальных примет пейзажа: вот, скажем, ветер, замерзающая вода, пустой сенной сарай под елкой на высоком берегу,— не только ширь, но и глубина картины схвачена, и открыт простор воображению («Ночь на перевозе») :


От безлюдья и мрака хвойных

Побережий, полей, болот

Мне мерещится в темных волнах

Затонувший какой-то флот.

И один во всем околотке

Выйдет бакенщик-великан

И во мгле промелькнет на лодке,

Как последний из могикан...


Излюбленные образы Н. Рубцова зыбки, как виде­ния, хрупки — как все прекрасное. Нет, проза жизни не пугает поэта, но беззащитность красоты перед ней ему ведома,— философский смысл обретает подтекст в сти­хотворении «Цветы».


По утрам, умываясь росой,

Как цвели они, как красовались!

Но упали они под косой,

И спросил я:—А как назывались? —

И мерещилось многие дни

Что-то тайное в этой развязке:

Слишком грустно и нежно они

Назывались — «Анютины глазки».


Горестное чувство утраты и близкое ему сознание недостижимости мечты нередко посещают поэта. Пре­красна привычность родного края, но все равно тре­вожит неизведанное: ведь «где-то есть прекрасная стра­на, там чудно все — и горы, и луна, и пальмы...» («Паль­мы юга»). Живя радостью встречи с отчей стороной, будучи убежден, «что мир устроен грозно и прекрасно, что легче там, где поле и цветы», поэт тем не менее с болью чувствует:


Но даже здесь... чего-то не хватает...

Недостает того, что не найти.

Как не найти погаснувшей звезды,

Как никогда, бродя цветущей степью,

Меж белых листьев и на белых стеблях

Мне не найти зеленые цветы...


Элегическою настроенностью, мечтою о недостижи­мом Н. Рубцов созвучен не только А. Фету или Я. По­лонскому, но и Бунину:


Ту звезду, что качалася в темной воде

Под кривою ракитой в заглохшем саду,—

Огонек, до рассвета мерцавший в пруде,

Я теперь в небесах никогда не найду.

В то селенье, где шли молодые года,

Где я счастье и радости в юности ждал,

Я теперь не вернусь никогда, никогда…


Созвучность настроений побуждает Н. Рубцова обращаться к традиционным средствам поэтической выразительности.

Если он меньше увлекается изобразительностью, чем И. Бунин, то музыкальность стиха роднит их вполне,— как принцип. «Для меня главное — это найти звук. Как только я его нашел — все остальное дается само со­бою»,— говаривал Бунин. Звук, напевность, мелодиче­ский строй стиха часто оказывается организующим на­чалом в лирике Рубцова. Он мог бы вслед за Фетом вполне принять его завет: «Что не выскажешь слова­ми— звуком на душу навей». Но в характере музыки Рубцова больше сходства с мелодикой Я. Полонского и С. Есенина,— оба они во многом идут от городского романса. «Песня», «Прощальная песня», «Над вечным покоем» и некоторые другие стихи Н. Рубцова идут не­сомненно от этой традиции.

Думается, песенностью объясняется и пристрастие Рубцова к повторяющимся образам, характерное, впро­чем, и для романтизма Тютчева, Фета, Полонского. Та­ковы образы звезды, мерцающей во мгле, ромашек... Эти образы нередко символичны у Рубцова: завявшие «красные цветы мои» —символ утраченных юношеских надежд, поздние георгины олицетворяют глубокую осень в жизни человека; лодка, догнивающая на речной мели («В горнице», «Я буду скакать...»), осознается как образ необратимо уходящего времени.

Символическое в стихе у Рубцова живет, однако, ря­дом с реальным и как реальное, тем самым стирая грань поэтически условного. Ведь жизнь не очень считается с условностью романтических грез и надежд, поэтому важно их сохранить. Отсюда, порою, — как самозащита и с тою же целью избежать условного,— звучит своеоб­разная детская наивность: и в том, как поэт представ­ляет себя, и в том, как он реагирует на действитель­ность («На осенней земле, в этом городе мглистом я по-прежнему добрый, неплохой человек» или «Закатился закат, закричал паровоз — это он на меня закричал»).

Николая Рубцова словно бы смущает поэтическая условность романтизма, и порою он сам трезво сознанает это. Поэт сам слегка подтрунит над собою, предстанет вдруг то ироничным, то наивным. Но не может он не говорить о том, что его больше всего волнует: человек в его историческом бытии и вечная жизнь природы…

«Ищу я в этом мире сочетанья прекрасного и вечного», – заявлял когда-то Иван Бунин. В новых исторических условиях тою же целью живет поэзия Николая Рубцова. Достигая ее, поэт должен был стать публици­стом или мечтателем. Знамя публицистики не отвечало складу лирического дарования Рубцова. Романтической мечтой поверяя жизнь, он звал современников к совер­шенству.

Удивительно гармоничен поэтический мир, создан­ным Николаем Рубцовым, потому что, по его мнению, человек — дитя природы и слит с ней неразрывно. Сам поэт — частица этого мира и потому во всем, что пишет он, нет ни тени нарочитости,— стихи Рубцова всегда безыскусны в своей простоте. Их настроение и интона­ция — естественны как дыхание, как все, что ни есть в природе, потому что талант природен. Правомерно рождаются строки Рубцова, в своей глубине родственные тютчевским:


...утром солнышко взойдет —

Кто может средство отыскать,

Чтоб задержать его восход,

Остановить его закат?..

Вот так поэзия: она

Звенит — ее не остановишь!

А замолчит — напрасно стонешь!

Она незрима и вольна...

Прославит нас или унизит,

Но все равно возьмет свое,

И не она от нас зависит,

А мы зависим от нее.


«Не мы выбираем поэзию как профессию, а поэзия выбирает нас из тысяч и тысяч и отмечает своим пер­стом»,— писал однажды Александр Яшин. До удивитель­ного совпадают по мысли стихи Рубцова и слова Яшина, наверное, потому, что за ними — правда. Поставив всю жизнь свою на службу таланту, дарованному ему приро­дой, Н. Рубцов добивался редкого — выявления сложного в простом и простого в сложном, на что способны только очень талантливые люди. Простота подлинного и естест­венность даются нелегко, а достигаются на пути предан­ного до конца служения — не форме, моде или успеху! — но самой поэзии.

Жить сложнейшими переживаниями, остро чувствовать трагическое в жизни и переплавлять в душе своей в гармонически пленительные строки стихов, – таков был удел поэта Николая Рубцова. Сурова судьба – «высекать огонь из слова», но – это знал Николай Рубцов – творческий порыв есть великое счастье:


Труд ума

Бессонницей больного -

Всего лишь дань

За радость неземную:

В своей руке

Сверкающее слово

Вдруг ощутить

Как молнию ручную!


II

С первых появившихся в печати стихов Николая Рубцова заметно двойственное отношение его к дню бегущему: с одной стороны — внимание и несомненный интерес, с другой — какая-то крайняя сдержанность, когда дело касается освоения современности в стихе. Чувствовалось, поэт знает живые будни и умеет их выразить в стихе, но избегает пересказа. Хотя его и радуют перемены в жизни, он их только отмечает («теперь в полях везде ма­шины и не видать худых кобыл...»). Ему весело «обще­ственный вопрос решать с утра в толпящемся народе», но он не станет (скажем, вслед за С. Викуловым) опи­сывать, как это происходит. Он ищет какие-то общие приметы, отражающие не событие, но явление:


Идут, идут

Обозы в город

По всем дорогам без конца,—

Не слышно праздных

Разговоров,

Не видно праздного лица...


Или:

И слышен смех

В тени под ветками,

И песни русские слышны,

Все чаще новые, советские,

Все реже — грустной старины...


Уже эти, из ранних, стихи Николая Рубцова показывали, что он умел отличать временное, преходящее от значи­тельности настоящего, подлинного, но лишь постепенно, с освоением классической традиции, поэт нашел и свою проблематику и свою точку зрения на явления современности.

Произошло это тогда, когда для Рубцова вполне сложился «образ прекрасного мира», начало которому поэт обретает в природе, – в поэтическом мире, открытом еще Пушкиным и Кольцовым, находит он свои черты. Это не есть «опрокидывание» в прошлое: человек и природа остались и надолго должны остаться для поэзии, сохра­няя свою актуальность. Но время, волею человека — хо­тя и иногда вопреки ему—берет свое... Вот тут и ро­дилась тревога, определенная грусть в интонации многих стихов Н. Рубцова: дорогой ему образ «сжимается», от­тесняется веком. Судьба поэзии серьезно беспокоит по­эта:


Теперь она, как в дымке, островами

Глядит на нас, покорная судьбе,—

Мелькнет порой лугами, ветряками —

И вновь закрыта дымными веками...

Но тем сильней влечет она к себе!


Поэт тревожится, «чтоб этот вид безвестный хотя б вокзальный дым не заволок!». Тревожится, сознавая бес­полезность своего ропота, но и не желая смиряться с су­ровой неизбежностью. При этом видит и знает, что время захватило в свою орбиту всех и каждого:


Железный путь зовет меня гудками,

И я бегу... Но мне не по себе,

Когда она за дымными веками

Избой в снегах, лугами, ветряками

Мелькнет порой, покорная судьбе...


Уйти от века нельзя, бесполезно противиться движе­нию времени. Это поэт сознает («и я бегу...»), но почему же ему «не по себе»? Потому что утрата поэтического равносильна растрате души... Такова программа Н. Руб­цова, заявленная в стихотворении «Поэзия». Программа, которую он и реализует в своих стихах, обращаясь к при­роде, благословляя покой, тишину и раздумчивость, тре­вожа тончайшие струны человеческой души.

Не единственным пришел Николай Рубцов к подобной тенденции современности. Но только он один почувство­вал здесь сквозную для его творчества тему, чреватую напряженным драматизмом и острой противоречивостью.

Развитие, только спокойное и неторопливое,— как в природе,— Н. Рубцов принимает. Но он же знает, что человек живет в движущемся мире, что современность и успокоение для большинства живущих понятия несовместимые. Поэтическая концепция «человека в современном мире» реализована Н. Рубцовым в стихотворении «Поезд».

Легко почувствовать, что особой приязни поезд, который мчится «с грохотом и воем», «с лязганьем и сви­стом», любителю тишины Николаю Рубцову не внушает. Скорее вызывает недоверие, как все чуждое и непонят­ное,— и несется поезд «с полным напряжением мощных сил, уму непостижимых». Даже опасенья вызывает, мчась навстречу огням «перед самым, может быть, кру­шением». Мгла, желтый рой огней и грохот поезда «в дебрях мироздания», скорость, которая не дает раз­глядеть явления... Картина складывается впечатляющая. Движение подхватывает все, вот уже и поэт вовлечен в общий поток. Поезд


...глазом огненным сверкая,

Вылетает... Дай дорогу, пеший!

На разъезде где-то, у сарая,

Подхватил меня, понес меня, как леший!

Вместе с ним и я в просторе мглистом

Уж не смею мыслить о покое...


«Подхватил меня, понес меня, как леший»,— здесь неизбежность, почти мистическая. Человек находится в плену у времени, которое втягивает человека на пути свои, не спрашивая у него желания.

Подхвачен движением человек, «загадка мирозда­ния»,— но не как песчинка: осталась способность мыс­лить. Грохот и лязг не утихли, и не исчезло беспокойство о возможности крушения. Но человек не один в этом дви­жении, и это по-новому направляет раздумье. Резко об­рывает поэт свои сомнения:


Но довольно! Быстрое движенье

Все смелее в мире год от году;

И какое может быть крушенье,

Если столько в поезде народу?


Поэт не снимает своих оценок, но и не отрицает за­кономерности современного мира. В стихотворении на­шла место уверенность в том, что цивилизация не подо­мнет человека, проявилась вера в людей: множество, че­ловечество не захочет пойти навстречу своей гибели.

Движение, стремительность века приняты и не приняты: как тенденция — да, как характер — нет. Поэт «приводит в гармонию слова и звуки, потому что он — сын гармонии»,— писал А. Блок, определяя гармонию как «согласие мировых сил, порядок мировой жизни». В «Поезде» Н. Рубцов и пытается в ужасе перед дисгармонией найти гармоничность, которая должна же быть и в современном мире. В ощущении сложности бытия сближается Н.Рубцов с Ф. Тютчевым. Удивляясь и даже пугаясь «странности мира», Николай Рубцов хочет и по­нять его. Очевидно, что жизнь второпях — «посреди яв­лений без названья» — для поэта вовсе не жизнь.

Оставаясь в родной тиши, одолеваемый грустным на­строением, другу поэт желает: «чтоб гудели твои паро­ходы, чтоб свистели твои поезда». Он знает — это жизнь, без движения нет ее, а в движении она приоткрывается в чем-то самом сокровенном. Вот шофер подхватил по­эта ночью на дороге:


За мною захлопнулась дверца,

И было всю ночь напролет

Так жутко и радостно сердцу,

Что все мы газуем вперед.


Что все мы, почти под кюветом,

Несемся все дальше стрелой,

И есть соответствие в этом

С характером жизни самой...


Что это, восторг, торжество? Стоит обратить внима­ние на начальные строки: «Какая жестокая трасса! Ка­кая суровая быль!..» Не слишком ли высоки? Не рито­ричны ли? Нет, в перекличке с последней строфой все стихотворение обретает особый смысл. Характер жиз­ни— «стрелой... почти над кюветом» — открывается в до­роге. Дорога открывает и народную жизнь.

В самой малой малости можно порою видеть то, чем щедро дарует человека родина. Но, кажется, новое поколение уже и не видит, не хочет видеть прекрасного во­круг себя. В элегической грусти стихотворения «Купавы» надорванной струной звучит и это. «Бегут себе, играя и дразня, я им кричу: — Куда же вы? Куда вы? Взгляните ж вы, какие здесь купавы!» — взывает поэт и в безна­дежности отступается: «Но разве кто послушает меня»... А вот находит поэт уголок, где царят покой и тишина («В старом парке»), но умиротворения нет, — есть тре­вожная картина запустения. Нет, не барина — владельца парка, доживающего свой век на чужбине в тоске по родине, пожалел поэт. Грустно, что «ничей приход не оживит картины», что никому не нужна эта красота.


Подует ветер!

Сосен темный ряд

Вдруг зашумит,

Застонет, занеможет,

И этот шум

Волнует и тревожит,

И не понять,

О чем они шумят.


Как же можно не сберечь ценности, крайне необходи­мые для воспитания души. Прямо таким вопросом поэт не задается, но уйти от него — нельзя.

Николай Рубцов — по натуре не домосед, напротив. Бывший матрос, «сын морских факторий», он знал море и «памятью полн о той бесподобной работе на гребнях чудовищных волн». Валерий Дементьев справедливо отмечает, что «в своем зрелом творчестве он как бы под­разумевал те невзгоды, причалы, штормовые ветры, ко­торые остались позади, в бедовой юности. Он оставлял их «за кадром»... Но помнить об этих невзгодах и стран­ствиях необходимо, ибо в противном случае может быть неверно понята эмоционально-нравственная атмосфера рубцовской лирики». В зрелости привлекательно для Рубцова не преодоление необозримых пространств, а странствование. Еще в стихотворении «Подорожники» появляется пеший человек на лесной дороге, открываю­щий бесконечность родного края:

Приуныли нынче подорожники,

Потому что, плача и смеясь,

Все прошли бродяги и острожники —

Грузовик разбрызгивает грязь.


Приуныли в поле колокольчики,

Для людей мечтают позвенеть,

Но цветов певучие бутончики

Разве что послушает медведь....


Прекрасная бесконечность родного мира, почти оста­новленного человеком... Да за что же он, человек, себя опустошает?! Не пожалеть бы потом... И шагает поэт, обретая вновь утраченные было ценности, которые лежат вот тут, рядом — и для всех.


III

Человек радуется и грустит, страдает и любит, всегда живет бесконечным разнообразием мыслей, чувств, побуждений. Но время накладывает свой отпечаток и на психологический склад личности. Чувства как бы дробятся в неудержимом мельтешении жизни, мельчают. Страсть, овладевающая всем существом человека, всеми его помыслами, становится редкостью, – но только в ней полно и глубоко может проявиться человеческая сущность. Чувства молчаливые, но глубокие уважает Нико­лай Рубцов в человеке и умеет угадать самое сокровенное в переживаниях.

Осень для Н. Рубцова — особо грустная пора, и «ког­да в окно осенний ветер свищет и вносит в жизнь смя­тенье и тоску» («Вечерние стихи»), поэт идет к людям. Уют и спокойствие ресторанчика на реке его пленяют: здесь приходит умиротворение, хорошо думается о боль­шом и вечном — «о сложном смысле жизни на земле», а в разговорах с друзьями оживают Пушкин и Вийон, Есенин и Лермонтов. Полночные страхи отступают, и по­эт искренне может сказать: «Я не боюсь осенних помра­чений! Я полюбил ненастный шум вечерний, огни в реке и Вологду во мгле...» Чувство дружества несет успокое­ние поэту, и он, даже будучи один, часто вспоминает друзей. Радуясь красоте родного края, он сожалеет: «Мне грустно от того, что знаю эту радость лишь только я один: друзей со мною нет...» («В глуши»). Он знает, что «весь на свете ужас и отрава тебя тотчас открыто окружают, когда увидят вдруг, что ты один» («Осенние этюды»).

Хорошо бродить по родным окрестностям «с хорошим давним другом, который сам не терпит суеты» («Зеленые цветы»), но своего одиночества поэт не променяет на суетность пустых людей. Привлекает Н. Рубцова мудрое спокойствие, сдержанность душевной силы («Последний пароход»), неназойливая благожелательность. И очень характерны строки, посвященные памяти поэта Николая Анциферова: «Он нас на земле посетил, как чей-то при­вет и улыбка». А нравственное кредо Николая Рубцова, определяющее характер отношений с людьми, отчетливее всего выражено в стихотворении «Русский огонек»: «За все добро расплатимся добром. За всю любовь распла­тимся любовью...» Здесь не декларация, а норма поведе­ния поэта, который с любовью относится ко всему жи­вому, не только к людям, но и зверям, птицам. В этих последних случаях Н. Рубцов особенно своеобразен: учась у природы нехитрой мудрости, поэт зовет к добру, но изъясняется не всегда прямо, видимо боясь быть нравоучительным. Так и возникают стихи, напоминающие притчу, «Воробей», например:


Чуть живой. Не чирикает даже.

Замерзает совсем воробей.

Как заметит подводу с поклажей,

Из-под крыши бросается к ней!

И дрожит он над зернышком бедным,

И летит к чердаку своему.

А гляди, не становится вредным

От того, что так трудно ему...

Простенькая картина — с натуры зарисована, ничего лишнего, привходящего. Но увидена она человеческим глазом поэта, и в ней — иносказательное размышление о человеческой натуре. И в других случаях находит Н. Рубцов самые обыденные поводы, меньше всего морализуя при этом. Вот, скажем, выпал из гнезда птенец («Ласточка») или напугал человек зайца веселым кри­ком («Про зайца»),— что ж из того! А вот детям «что ж из того» в подобном случае не скажешь — не захотят по­нять.

В стихах Рубцова живет именно какая-то детская не­посредственность. «Ласточка! Что ж ты, родная, плохо смотрела за ним?» — концовка, полная наивной укориз­ны, оставляет удивительное впечатление, может быть, потому, что укоризна неожиданна и упрек потрясающе прост. И заяц вздыхает, что «друзей-то у него после дедушки Мазая не осталось никого...». Просто, но смысл стихов обретает подлинно поэтическое и нрав­ственное значение, более широкое, нежели буквальный смысл.

В этике Николая Рубцова своеобразно отразились нравственные представления трудовой России. Из глу­бины веков идут привычные нам слова — «добрый че­ловек», «добрый молодец»,— в своей нерасторжимой слиянности проявляющие непогрешимость моральной нормы.

Нравственный идеал Н. Рубцова — размеренная жизнь в мире труда и повседневных человеческих за­бот— реализуется так или иначе во всех-его вещах, но, может быть, особенно последовательно в таких, как «Жара», «Острова свои обогреваем», «Седьмые сутки дождь не умолкает...», «Тот город зеленый...», «Жар-птица»...

Николай Рубцов не делает тайны из своей поэтической работы, он будто и не знает никаких тайн. Просто все кругом полно для него значения, а он должен только понять, проникнуть в существо жизни своим духовным зрением. Кажется, поэт вовсе и не заботится о стройности и выверенности своих созданий, а пишет—«как бог на душу положит». Вот взгляд поэта остро выделил кар­тину: задремавшее стадо среди семейства берез на холме
за рекой, тут же пастух, наблюдающий «игру листопада», который «лениво сидит и болтает ногой»,— все это четко, без излишней детализации. Далее картина композицион­но уточняется, вписывается «маленький домик в багряном лесу», определяется перспектива — «а дальше, за лесом, большая деревня» и — в беспредельность: «деревни, де­ревни вдали на холмах, меж ними село с колокольнею, древней»...

Обычный для Н. Рубцова нерасчленный образ Ру­си, трогательный в своей немногословности. Может быть, вот эта сдержанность и позволяет поэту легко, незаметно перейти от рисунка к раздумью по его поводу. Мысли его неторопливы и неназойливы. «За всех говорить не бе­русь»,— замечает поэт и все-таки убежденно утвержда­ет: «В деревне виднее природа и люди». Более того. «Виднее над полем при звездном салюте, на чем подни­малась великая Русь». Чтобы это почувствовать, не нуж­но домыслов — просто надо видеть мир доброжелатель­ным взглядом, так, как его видит сам Рубцов: «Галопом колхозник погнал лошадей, а мне уж мерещится русская удаль, и манят меня огоньками уюта жилища, мерещится, лучших людей».

Поэт — человек много поездивший, многое повидав­ший и передумавший — и «все же, и все же домой воро­тился». Об этом говорит Николай Рубцов в нескольких строчках, не связанных, казалось бы, с предыдущими, ко­торые тоже, на первый взгляд, весьма слабо сцеплены. Но есть жесткая художественная логика в стихотворении. Поэт улавливает душевные движения, которые владели им в то время. Не надо полагать, что все подряд,— совер­шался какой-то отбор во имя основной цели, может быть, смутно захватившей поэта.

Перебирая впечатления, Николай Рубцов приходит к мысли, подсказанной опытом, что нечто главное в жиз­ни— здесь, дома. Но мысль еще неясная, неоформившая­ся... А затем стихийно, без перехода возникает разговор со стариком-пастухом: «Старик! А давно ли ты ходишь за стадом?» Воспринимается это никак начало, но как продолжение разговора. Так могут вступать в беседу люди давно знакомые, судя же по вопросу – собеседники не знакомы. Просто это люди одного корня, духовно близкие друг другу и чувствующие эту близость. Потому доверительно говорят они сразу о самом существенном, самом главном: о том, как идут дела, как жить человеку на земле.


  • Так что же нам делать? Узнать интересно...

  • А ты,— говорит,— полюби и жалей

И помни

хотя бы родную окрестность,

Вот этот десяток холмов и полей...

— Ну, ладно! Я рыжиков вам принесу...


Теперь понимаешь, что ответ старика и есть то глав­ное, ради чего стихотворение написалось. Становится ясно, что нет здесь ни одной лишней строки и что, к слову, странно было бы, не заговори со стариком поэт, помотавшийся по миру и не обретший смысла бытия в шумной суете торопливого века.

Нравственный, душевный опыт трудового человека более всего интересует Николая Рубцова. Уважение к этому опыту — в любом штрихе. Даже в переходе от обращения «ты» («давно ли ты ходишь за стадом»), ска­занного доверительно, запросто, к «вы» («Я рыжиков вам принесу»), в котором доверительность сохраняется, но подчеркнуто почтение.

Поэт старикову мысль понял глубоко и по существу. В наивной конкретности его реакции — убедительность, а внешняя содержательность вовсе и не нужна. Поэт не суесловит — это чрезвычайно важно. Ведь старик неотде­лим от мира, так любимого поэтом. Вспомните начало стихотворения и попробуйте представить поэтический ри­сунок без пастуха — неполнота, незавершенность будут очевидны. Голос старого пастуха — голос этого мира, и он внятен поэту, который сам делится усвоенными нрав­ственными ценностями.

Стихотворение оставляет впечатление светлой про­зрачности, умиротворенной тихой радости, оттененной «бывшей печалью». Живет в нем чувство духовной высо­ты,— в сдержанности и достоинстве, с какими ведется бе­седа, в искренности интонации и точности поэтического видения. Радует взыскательная скупость изобразитель­ных средств, когда выверено каждое слово. Отмечу хотя бы «игру листопада» – там, где только «семейство берез» и «прекрасная глушь листопада» в «багряном лесу». Настолько меняется картина только из-за одного слова! Поэту все мило, – ведь не случайно и жар-птица не где-нибудь – здесь живет…

Люди дороги Н. Рубцову своим скромным трудолю­бием, перед которым ничто не устоит. «Взгляни,— взыва­ет поэт,— с какою-то дьявольской силой все вынесут лю­ди одни!» Летний ли зной, когда звери прячутся и травы никнут,— делают люди дело, а «когда и жара изнеможет, гуляют еще, веселясь!». И непогодь их не загонит по избам. Вот рисует поэт мрачноватую картину разбушевав­шейся стихии. Зловещие детали необычайно густо ис­пользованы, и, как общий контур, «безжизненная водная равнина, и небо беспросветное над ней». Все залило во­круг нескончаемым ливнем:


Холмы и рощи стали островами.

И счастье, что деревни на холмах.

И мужики, качая головами,

Перекликались редкими словами,

Когда на лодках двигались впотьмах,

И на детей покрикивали строго,

Спасали скот, спасали каждый дом

И глухо говорили: —

Слава богу!

Слабеет дождь... вот-вот... еще

немного...

И все пойдет обычным чередом.


Как видим, люди живут строго и деятельно, не теряя надежды. Даже осенью, когда «темнота, забытость, неиз­вестность у ворот, как стража на посту», они могут скромно и просто сказать о себе: «Острова свои обогре­ваем и живем без лишнего добра, но всегда с огнем и с урожаем, с колыбельным пеньем до утра...» Н. Рубцову мила неторопливость и простота бытия с ясною осмыс­ленностью забот, с приветливыми земными поклонами людей друг другу. «Вечно пусть будет все это, что свято я в жизни любил»,— заклинает он, тревожась, не оста­нется ли вскоре только воспоминанием «сей образ пре­красного мира»:

Тот город зеленый и тихий

Отрадно заброшен и глух.

Достойно, без лишней шумихи,

Поет, как в деревне, петух

На площади главной... Повозка

Порой громыхнет через мост,

А там, где овраг и березка,

Столпился народ у киоска

И тянет из ковшика морс,

И мухи летают в крапиве,

Блаженствуя в летнем тепле…

Ну что там отрадней, счастливей

Бывает еще на земле?..


Дело не только в том, что милая привычность такого городка будит трогательные воспоминания о юности. Наблюдая будни народной жизни, всего сильнее Николай Рубцов желает, чтоб «всегда светила нам, не унывая, звезда труда, поэзии, покоя, чтоб и тогда она торжество­вала, когда не будет памяти о нас». Право на вечность, таким образом, заявлено со всею напряженностью поэти­ческой страсти, проступающей сквозь спокойную медли­тельность веских в своей торжественности слов.

IV

Заявить права на вечность в чем бы то ни было — еще мало, их надо утверждать и отстаивать. В выполне­нии своей поэтической миссии Николай Рубцов вполне последователен: то, что идет из глубины веков, привле­кает пристальное внимание поэта. Скажем, рисуя Волог­ду, он выделяет «пейзаж, меняющий обличье». Пейзаж сегодняшнего города точен «документально», в деталях: так, как он открывается с правого берега реки между мостами Красным и 800-летия Вологды. Современен пейзаж, но не сразу узнается.

Рубцов и тут остался самим собой: он будто остано­вил мгновение, и облик города явился «во всем таинст­венном величье своей глубокой старины». Выделился «темный, будто из преданья, квартал дряхлеющих до­мов», «желтеющие зданья» потерялись «меж зеленеющих садов». Торопливо отмечены «за рекою свалка бревен, подъемный кран, гора песка», «архитектурный чей-то опус среди квартала... Дым густой»... Внимательнее взгляд поэта остановился на женщинах, занятых веко­вечной, такой же, как и триста лет назад, работой — по­лосканьем белья с плота.

И перспектива четко завершена:

...обрывает панораму

Невозмутимый небосклон.

Кончаясь лишь на этом склоне,

Видны повсюду тополя,

И там, светясь, в тумане тонет

Глава безмолвного кремля...

Не разрушая правды целого, Н. Рубцов оживляет былое. Он рисует пейзаж вечерний, – это определило характер картины. Днем уже не почувствуешь «таинственного величия» и не заметишь главы «безмолвного кремля»: кран заворочается, бревна загрохочут, солнце съест туман и таинственность. А Рубцов остался верен себе и смог органично слить прошлое с настоящим. Не отказы­ваясь от стройки,— он знает, что за ней будущее! — поэт тревожится, чтоб стремительное наступление цивилизации не заслонило былого величия: ведь в нем открывается нам история народа. Справедливо пишет Сергей Залы­гин, как редко «...удачное сочетание в талантливой лич­ности прошлого с будущим, традиции с новаторством, сочетание, которое и создает для этой личности ее твор­ческое настоящее». Такое сочетание обнаруживает поэзия Николая Рубцова.

Лирика Николая Рубцова рождена на нашей древней северной земле, в русской деревне. Сам переживший раннее сиротство, Н. Рубцов умел чутко улавливать эти противоречия жизни, видеть, как они отражаются в серд­цах человеческих. И это обеспечивало его стихам и глу­бину переживания и широту исторического кругозора.

Поэт снова и снова чувствами своими и помыслами возвращается к родной деревне, вспоминая школу дере­вянную, «поле, холмы, облака», «избушки и деревья, словно в омут, канувшие в ночь», «пустынные стога». Ни­колай Рубцов открыто говорит о своих привязанностях. Ивы, река, соловьи, деревянная школа — все, с чем ассо­циируется понятие «родина», дорого для него само по себе, но прислушаемся и еще к одному горькому призна­нию поэта: «Мать моя здесь похоронена в детские годы мои...» Потому не декларацией, а поэтическою истиной принимаются его слова:


С каждой избою и тучею,

С громом, готовым упасть,

Чувствую самую жгучую,

Самую смертную связь.


Звезда полей, что «горит, не угасая, для всех тревож­ных жителей земли»,— ее вспоминает поэт «в минуты потрясений»,— «только там, над родственным пределом... восходит ярче и полней»... Грусть, проникающая в стихи, оправдана, некогда устойчивый мир деревни теперь, ка­жется, безнадежно пошатнулся, теснимый городом.

Проблема очень серьезна, а в ее поэтических решениях нередки крайности, самая распространенная из которых – противопоставление города деревне. Николай Рубцов далек подобной наивности: звезда полей горит, «своим лучом приветливым касаясь всех городов, поднявшихся вдали». Сам поэт мужал «на твердой рабочей зем­ле», но все-таки и для него деревушка, этот забытый уголок, – «мать России целой». Простые заботы деревенско­го бытия предстают у него как нечто вечное. Сам он жи­вет близостью к родным истокам, а юному земляку, что рвется из отчих краев, предвещает: «Когда ж повзросле­ет в столице, посмотрит на жизнь за границей, тогда он оценит Николу, где кончил начальную школу...» («Род­ная деревня»).

Детали исторического прошлого мало занимают по­эта,— он видит былое как реально существующее. «Что-то божье в земной красоте» увидел некогда древний зод­чий, и однажды из грезы — «как трава, как вода, как бе­резы» возникло «диво-дивное в русской глуши» («Ферапонтово»).

В дальнем поселке, где с упоением внимает Рубцов сказанью старинных сосен, ему «слышен глас веков» («Сосен шум»). Живейшее волнение будит и болото, «на сотни верст усыпанное клюквой, овеянное сказками и былью прошедших здесь крестьянских поколений» («Осенние этюды»).

Дыхание вечности слышит Н. Рубцов всюду. На древ­них дорогах о ней напомнит то полусгнивший овин, то «хуторок с позеленевшей крышей». А что представится, когда «по холмам, как три богатыря, еще порой проска­чут верховые»?.. Видения обретают реальность в приме­тах пейзажа, того же, что и в древности: облака над до­рогой — «в пыли веков мгновенны и незримы», «по сто­ронам— качаются ромашки, и зной звенит во все свои звонки, и в тень зовут росистые леса»...

Отблеск вечного видел поэт в этих холодных далях с журавлями да коновязями,— и тем прекраснее они стано­вились для него. Вечное и прекрасное сочетает Николай Рубцов в пленительности неповторимого образа родины: вечна красота отчизны и прекрасен дух народа, вынесен­ный из всех потрясений его тысячелетней истории.


Широко по Руси предназначенный срок увяданья

Возвращают они, как сказание древних страниц.

Все, что есть на душе, до конца выражает рыданье

И высокий полет этих гордых прославленных птиц.

Широко на Руси машут птицам согласные руки.

И забытость болот, и утраты знобящих полей –

Это выразят все, как сказанье, небесные звуки,

Далеко разгласит улетающий плач журавлей…


«Журавли» в медлительности плавной торжественной музыки – как захватывающая оратория печальная и светлая. А вот романтическая сказка, безудержная в фан­тазии, мощная по напряженности духовной жажды, бьющейся в ней, — «Я буду скакать...»


О, сельские виды! О, дивное счастье родиться

В лугах, словно ангел, под куполом синих небес!

Боюсь я, боюсь я, как вольная сильная птица,

Разбить свои крылья и больше не видеть чудес!

Боюсь, что над нами не будет возвышенной силы,

Что, выплыв на лодке, повсюду достану шестом,

Что, все понимая, без грусти пойду до могилы...

Отчизна и воля — останься, мое божество!

Не в прошлом, а в вечном идеал прекрасного Нико­лая Рубцова. Утверждая прекрасное и вечное, на котором складывается нравственный мир личности, поэзия Нико­лая Рубцова служит будущему.


***

Безвременно ушел из жизни самобытный русский по­эт Николай Рубцов, и горестно вспоминаются слова Д. Ве­невитинова: «Как знал он жизнь! Как мало жил!» Труд­ную, исключительно напряженную жизнь прожил он. Сжигаемый поэтической страстью, которая владела им безраздельно, в обыденности был Рубцов человеком не­уютным. Незнакомым мог показаться резким и грубым, а не встречая с их стороны взаимопонимания — усугуб­лял это впечатление о себе.

Впрочем, меньше всего заботился Н. Рубцов о том, какое впечатление производит на окружающих. Он слу­жил им проникновенным стихом честно и преданно — до конца, хотя и не все это понимали.


Глупец кричит: «Куда, куда?

Дорога здесь!» — но ты не слышишь,

Идешь, куда тебя влекут

Мечты невольные. Твой труд

Тебе награда...—


необходимость для любого поэта и воля его быть самим собой выражена А. С. Пушкиным с предельной ясностью. Власть этой воли и необходимости Н. Рубцов чувствовал по себе. И потому его поэзия нужна людям, он доставит им еще немало мгновений приобщения к вечному и пре­красному, не менее чем хлеб необходимому в наши дни.

«Степень родства», 1977




Скачать 329,9 Kb.
оставить комментарий
Дата30.11.2011
Размер329,9 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

плохо
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх