Аркадий Чевтаев (Санкт-Петербург) Нарратив как реализация концепции времени в поздней лирике И. Бродского icon

Аркадий Чевтаев (Санкт-Петербург) Нарратив как реализация концепции времени в поздней лирике И. Бродского


Смотрите также:
«рождественский романс» как путешествие из москвы в петербург и обратно...
Основные мероприятия...
Аркадий соснов. Фото: Александр Ботков, Алексей Компанийченко, Александр Силкин, Тимур Тургунов...
Программа III всероссийской научно-практической конференции 25 26 февраля 2006 года...
По литературе: Своеобразие цветовой детали в поздней лирике С. А. Есенина...
Опыт разработки концепции применения уф обеззараживания в системе питьевого водоснабжения г...
И. В. Троцук Нарратив как междисциплинарный методологический конструкт …...
И. В. Троцук Нарратив как междисциплинарный методологический конструкт …...
И. В. Троцук Нарратив как междисциплинарный методологический конструкт …...
Собрание начинается прослушиванием Гимна Камчатского края. Камчатцы...
Юридический институт (Санкт-Петербург) А. М...
Положение о конкурсе «Фотопрочтение Иосифа Бродского» Общие положения...



Загрузка...
скачать
Аркадий Чевтаев (Санкт-Петербург)

Нарратив как реализация концепции времени в поздней лирике И. Бродского


Изучение поэзии Иосифа Бродского, как правило, основывается на следующей периодизации его творческого пути: ранний (до середины 1960-х гг.), зрелый (с середины 1960-х до конца 1970-х гг.) и поздний (с конца 1970-х) периоды. Границы между данными этапами носят достаточно условный характер. Исследователями не раз отмечалось, что творчеству поэта присуща «устойчивость... как основных мотивов, так и художественных средств их выражения»1. Поэтому эволюция формы его поэтического мира от ранних стихотворений к поздним произведениям являет собой плавный переход.

По утверждению самого И. Бродского, в центре его поэтической рефлексии находится «время и тот эффект, какой оно оказывает на человека, как оно его меняет, как обтачивает»2. Действительно, в его художественной картине мира время как категория человеческого существования предстает в качестве ведущего ценностно-смыслового ориентира. В поздний период творчества понимание И. Бродским взаимоотношений человека и времени оформляется в четкую концепцию, которая сообщает неразрывное единство всем элементам поэтического универсума. Отметим, что существующие исследования поздних произведений поэта касаются различных аспектов его творчества: философии текста3, идейно-тематической направленности4, сферы реминисценций и аллюзий5. Разумеется, в них поднимается вопрос об онтологическом статусе времени в поэтике И. Бродского, но его обсуждение, как правило, игнорирует структурную организацию текста, замыкаясь в сфере художественной идеологии.

В своей работе мы предлагаем рассмотреть концепцию времени в поздней лирики поэта как результат нарративного смыслопорождения, где повествовательные механизмы становятся доминирующим принципом создания поэтического мира6. Именно нарративная структура, в основании которой находится рассказ о некоем событии, становится в стихотворениях И. Бродского способом утверждения и реализации темпоральной концепции7.

В наиболее развернутом виде концептуальное осмысление времени в нарративе представлено в поэме И. Бродского «Вертумн», написанной в 1990 году и являющейся произведением, концентрирующим структурно-семантические принципы организации текста в позднем творчестве поэта. Особое значение здесь получает коммуникативная ситуация. Текст поэмы строится как обращение к языческому божеству Вертумну и одновременно к умершему другу Джанни Буттафаве8, то есть высказывание носит апеллятивный характер, но вместе с тем дискурс субъекта является повествовательным и строится как рассказ о произошедших событиях. Таким образом, лирический субъект сообщает нарративную информацию тому, кто сам был участником повествуемых событий («Я встретил тебя впервые в чужих для тебя широтах» (IV, 82)9) и, соответственно, должен знать рассказываемую историю. Выбор такого повествовательного механизма обусловлен статусом адресата на уровне нарраторской коммуникации. В модели бытия, создаваемой в поэме, он определяется как божество, и поэтому его поведение в повествуемом мире строится по иным законам, нежели поведение лирического субъекта-нарратора. По сути, в этой поэме совмещаются две системы коммуникации: «Я – ОН», где до начала коммуникативного акта «некоторое сообщение известно «мне» и не известно «ему»10, то есть акцентируется смена отправителя и получателя при сохранении информационного кода, и «Я – Я», где обрамляющие инстанции совпадают, а сообщение «переформулируется и приобретает новый смысл»11. Именно перекодировка информации становится основой расширения семантических значений поэмы «Вертумн».

Повествование здесь организуется посредством «точки зрения» диегетического нарратора12, принимающего участие в повествуемой истории. К событиям прошлого (высказывание строится по модели воспоминания), трансформирующим самоопределение субъекта, относятся встреча с Вертумном, путешествие, и исчезновение божества. Семантический код поэмы основывается на идее превращения как главном источнике любого движения, о чем сигнализирует выбор в качестве собеседника и учителя именно Вертумна, являвшегося в римской мифологии богом «всяких перемен (во временах года, течении рек, настроениях людей, стадиях созревания плодов)»13. Метаморфоза становится результатом встречи лирического героя-нарратора с Вертумном в начале поэмы:

По колено в снегу, ты возвышался, белый,

больше того – нагой, в компании одноногих,

тоже голых деревьев, в качестве специалиста

по низким температурам. «Римское божество» –

гласила выцветшая табличка,

и для меня ты был богом, поскольку ты знал о прошлом

больше, нежели я (будущее меня

в те годы мало интересовало) (IV, 82).

Парадоксальное восприятие времени (тождество прошлого и будущего) разворачивается в процессе повествования, и первым событием изменяющим код стихотворения является оживание статуи: «Мало-помалу... ты принялся отзываться: // щуриться, морщить лоб; нижняя часть лица // как бы оттаяла, и губы зашевелились. // «Вертумн», – наконец ты выдавил. «Меня зовут Вертумном» (IV, 82). Следующий фрагмент поэмы строится как детальное описание этой трансформации. Необходимо указать, что здесь расширяется семантическое поле статуи как центрального в поэтике И. Бродского знака-символа. Как указывает А. Разумовская, «статуя, по Бродскому, является переходным состоянием между живым человеком и «совершенным ничто»14. Символическое значение статуи в этом случае характеризуется принципиальной амбивалентностью: с одной стороны, небытие, смерть, прекращение движения, с другой – вечность, преодоление бренности, красота15. Превращение человека или вещи в статую (или камень), как правило, носит необратимый характер, констатируя преодоление времени через безжизненность: «...все, что придумал Бог и продолжать устал // мозг, превращено в камень или металл. // Это – конец вещей, это – в конце пути // зеркало, чтоб войти» (III, 36). Обязательным атрибутом статуи становится холод, оледенение, прекращающие любое движение: «ибо холод лепил // тело, забытое теми, кто // раньше его любил, // мраморным» (III, 177). В «Вертумне» происходит обратный процесс перехода мертвого камня в живую плоть:

Конечности, плечи, торс,

по мере того как мы переходили от темы к теме,

медленно розовели и покрывались тканью:

шляпа, рубашка, брюки, пиджак, пальто

темно-зеленого цвета, туфли от Балансиаги (IV, 82-83).

Здесь же реализуются функции бога перемен: изменяется время года. Встреча со статуей Вертумна локализуется в зимних пространственно-временных координатах («Это был зимний, серый, вернее – бесцветный день»), но ее превращение влечет за собой метаморфозы в природе: «Снаружи тоже теплело, и ты порой, замерев, // вслушивался с напряжением в шелест парка, // переворачивая изредка клейкий лист // в поисках точного слова, точного выраженья» (IV, 83). Кроме того, процесс преображения статуи и природы протекает под воздействием слова, речи героя-нарратора («Болтал поначалу я», «...я, изрядно воодушевившись, // витийствовал об истории, войнах, неурожае // скверном правительстве...»), то есть проявляется центральная, согласно И. Бродскому, функция языка: влиять на формирование реальности.

В следующем эпизоде нарратор повествует о своем путешествии на «родину» Вертумна, где римский бог метаморфоз наделяется статусом проводника и учителя. По сути, в поэме реализуется модель «Божественной комедии» Данте16, где на месте Вергилия оказывается Вертумн. Пересечением семантической границы становится изменение пространственно-временных параметров «точки зрения» лирического героя: «Дорога туда, естественно, лежала сквозь облака, // напоминавшие цветом то гипс, то мрамор...» (IV, 83). Во-первых, расположение пространственных объектов теряет последовательность и стабильность. Происходит постоянное преображение перспективы: пространство то расширяется до космических пределов («размытые очертанья, // хаос, развалины мира»), то максимально локализуется («Чуть позже, в пустой кофейне // в добела расклеенном солнцем дремлющем городке... // я понял, что заблуждаюсь, услышав твою беседу // с местной старухой» (IV, 83)). Во-вторых, путешествие в пространстве оказывается движением во времени: будущее время оказывается прошлым. Разумеется, что временная позиция субъекта как диегетического нарратора дистанцирована от событий повествования, но в его восприятие времени как участника рассказываемой истории теряется определенность. Появление нового персонажа – Помоны, которая в римской мифологии являлась богиней плодородия и женой Вертумна, – акцентирует изменение психологического плана нарраториальной «точки зрения». Прошлое утверждается как единственно возможная область человеческого существования, где возможны метаморфозы:

У каждого за спиной – безупречная перспектива,

не исключая детей. Что касается стариков,

у них она как бы скручивалась – как раковина у улитки.

Действительно, прошлого всюду было гораздо больше,

чем настоящего. Больше тысячелетий,

чем гладких автомобилей. Люди и изваянья,

по мере их приближенья и удаленья,

не увеличивались и не уменьшались,

давая понять, что они – постоянные величины (IV, 84).

В семантическом поле Вертумна как учителя, знакомящего рассказчика с природой времени, актуализируется значение бытия в прошлом: «Не удивляйся: моя специальность – метаморфозы. // На кого я взгляну – становятся тотчас мною» (IV, 84).

Изменения происходят во временной перспективе нарратора: от событий встречи с богом превращений он переходит к рассказу о своем состоянии в момент высказывания: «Четверть века спустя, я слышу, Вертумн, твой голос...» (IV, 84). Трансформация, произошедшая в восприятии и осмыслении героем человеческого существования, раскрывается в его дальнейшем повествовании. Здесь констатируется утрата лирическим субъектом собственной идентичности: «Мимикрия, подражанье // расценивались как лояльность. Я овладел искусством // сливаться с ландшафтом, как с мебелью или шторой... // С уст моих в разговоре стало порой срываться // личное местоимение множественного числа...» (IV, 85).

Именно эта тенденция становится доминирующей в презентации лирическим субъектом своего «я» в поздней лирики И. Бродского. Стремление самоустраниться проявляется в различных вариантах. Это может быть выход за пределы своего существования, как в стихотворении «На выставке Карла Вейлинка»:

Что, в сущности, и есть автопортрет.

Шаг в сторону от собственного тела,

повернутый к вам в профиль табурет,

вид издали на жизнь, что пролетела.

Вот это и зовется «мастерство»:

способность не страшиться процедуры

небытия – как формы своего

отсутствия, списав его с натуры (III, 292) –

или определение своего «я» как отсутствия индивидуальности: «...я, иначе – никто, всечеловек, один // из, подсохший мазок в одной из живых картин, // которые пишет время...» (IV, 52), или имплицитное существование субъекта в тексте. Последний вариант доминирует в поздних повествовательных стихотворениях И. Бродского (например, «Каппадокия», «Presepio», «В окрестностях Атлантиды», «Дедал в Сицилии»).

Источником такой стратегии построения лирического текста нам представляется именно концепция времени, реализуемая в нарративной структуре поэмы «Вертумн» и являющаяся, по И. Бродскому, моделью отношений мироздания и человека, чье существование ограничено временными рамками. Нарратор-лирический герой после общения с Вертумном преодолевает свое бытие в настоящем посредством устремленности в прошлое: «Также я бросил оглядываться. Заслышав сзади топот, // теперь я не вздрагиваю. Лопатками, как сквозняк, // я чувствую, что и за моей спиною // теперь тоже тянется улица, заросшая колоннадой...» (IV, 85). Пространственная перспектива как метафора прожитых лет, опыта, через которую рассказчик описывает собственное существование, снова меняет семантический код в тексте поэмы. События встречи с Вертумном, его преображения, путешествия оказываются предваряющими центральное событие в поэме: трансформацию отношения нарратора к категории времени и, главное, его способов самоопределения в бытии. С этого момента структура повествования принципиально изменяется: параметры «точки зрения» в плане времени теряют определенность. Происходит разрушение традиционной нарративной структуры, для которого базовое время – прошедшее, выражаемое посредством глаголов совершенного вида. Рассмотрение повествования на основе видо-временных отношений, то есть на выявлении смены режимов интерпретации: от нарративного режима к речевому17, здесь оказывается невозможным. Это проявляется в совмещении типов высказывания (нарративного и итеративного) в дискурсе рассказчика: «...Если угодно – сдача, // мелочь, которой щедрая бесконечность // порой осыпает временное. Отчасти – из суеверья, // отчасти, наверно, поскольку оно одно – // временное – и способно на ощущенье счастья (IV, 85).

Верифицируя категорию времени посредством данной метафоры, лирический субъект занимает такую «точку зрения», где позиция высказывания в любом случае воспринимается как удаленная во временном плане от предмета высказывания. Все, что субъект описывает или о чем рассказывает, включая и собственное состояние в момент речи, воспринимается им как относящееся к прошлому. Именно такая концепция времени формирует представление о грядущем как о далеком прошлом:

...Пахнет оледененьем.

Пахнет, я бы добавил, неолитом и палеолитом.

В просторечии – будущим. Ибо оледененье

есть категория будущего, которое есть пора,

когда уже никого не любишь, даже себя...

...В определенном смысле,

в будущем нет никого; в определенном смысле,

в будущем нам никто не дорог.

Конечно, там всюду маячат морены и сталактиты,

точно с потекшим контуром лувры и небоскребы.

Конечно, там кто-то движется: мамонты или

жуки-мутанты из алюминия, некоторые на лыжах (IV, 88).

Существенным признаком будущего времени в поэтике И. Бродского является его изображение как существование мира в доисторическую эпоху, то есть центральный признак грядущего – это отсутствие в нем человека. Такие историософские представления возникают уже в стихотворениях конца 1960-х – 1970-х годов («Морские маневры» (1967), «Второе Рождество на берегу...» (1971)), но именно в период позднего творчества они получают устойчивый характер. Пустота, небытие мыслятся как грядущее исчезновение человека. Например, в стихотворении «Я проснулся от крика чаек в Дублине...», где лирический герой, рассказывает о своем предчувствии наступающего небытия, возможность будущего понимается как существование вне человеческого языка: «Крики дублинских чаек! Конец грамматики, // примечание звука к попыткам справиться // с воздухом... // раздирали клювами слух, как занавес, // требуя опустить длинноты, // буквы вообще, и начать монолог свой заново // c чистой бесчеловечной ноты» (IV, 97). Возвращение к доисторическому состоянию в грядущем изображается в стихотворении «В окрестностях Атлантиды»: «...в комнату хлынет рябь, // поглотившая оптом жильцов, жилиц // Атлантиды, решившей начаться с лиц» (IV, 130). Здесь итогом бытия лирический субъект видит новый всемирный потоп, после которого наступает небытие. В поэтическом универсуме И. Бродского одно из доминирующих значений знака-символа «вода» – это значение возврата к истокам зарождения жизни. Эта семантика оказывается смысловым ядром эсхатологических воззрений поэта.

В «Вертумне» по принципу со-противопоставления выстраивается оппозиция «будущее – прошлое», основанная на привлечении другой существенной для художественной реальности И. Бродского темы – темы смерти:


...Будущее всегда

настает, когда кто-нибудь умирает.

Особенно человек. Тем более – если бог.

...В прошлом те, кого любишь, не умирают!

В прошлом они изменяют или прячутся в перспективу (IV, 89).

Концепция времени, которая раскрывается в процессе повествования, основывается на возможности движения, развития только в прошлом. Исчезновение Вертумна, представляющего собой источник всякого преобразования, происходит в момент принципиального изменения «точки зрения» нарратора: любое проявление реальности или психологического состояния мгновенно переводится в план прошлого. Субъект рассказывает о настоящем как времени, где отсутствуют изменения: «Четыре времени года // все больше смахивают друг на друга, // смешиваясь...» (IV, 87), так как божество перемен принадлежит всецело прошлому.

Композиционное строение текста здесь основывается не на взаимодействии нарраториальной и персональной «точек зрения», что свойственно повествовательным структурам в стихотворениях И. Бродского раннего и среднего периодов творчества18, а на смене параметров «точки зрения» нарратора в идеологическом, пространственно-временном и психологическом планах. Именно трансформация «видения» событий и осмысление своего существования лирическим субъектом организует сюжетное развитие в данной поэме.

По мысли И. И. Ковалевой, «основная метаморфоза, занимающая поэта в «Вертумне», – это превращение «будущего» в «прошлое»19. Такое понимание художественной рефлексии лирического субъекта, разумеется, соответствует концепции времени, представленной в тексте поэмы, но явно не исчерпывает ее объяснение. Особенностью темпоральной проблематики у И. Бродского оказывается разграничение прошлого на доисторическое и личностное (историческое, мифологическое). Критерием такого деления оказывается присутствие / отсутствие в нем человеческого сознания как фактора реорганизации времени. Грядущее трансформируется в первобытное прошлое, которое лишено процессуальности, так как в нем отсутствует сознание, обладающее способностью ощущать время. Прошлое как область человеческой памяти понимается здесь в аспекте присутствия воспринимающего субъекта. Возникает парадоксальная ситуация. С одной стороны, прошлое существует в качестве предмета субъектной рефлексии, то есть предполагается обязательное наличие «точки зрения», с которой оно воспринимается. Однако, с другой стороны, в поэтическом мире поздних стихотворений И. Бродского отчетливо видна тенденция к нивелированию собственного «я», нарушению субъектной определенности.

На наш взгляд, это противоречие снимается четким разграничением лирической интенции, восходящей к идеологическому плану текста, и лирического субъекта как инстанции, организующей структуру произведения. В первом случае очевидна тенденция к самоустранению, а точнее – к несовпадению субъекта со своим «я», и только в этом смысле можно говорить о небытии как способе существования лирического героя. В структурном отношении субъект обязательно сохраняется. Естественно, что его качества трансформируются под влиянием идеологических факторов, и здесь реализуется модель «точки зрения», реорганизующая временные отношения героя (или экзегетического нарратора, если повествовательная инстанция представлена имплицитно) и моделируемой в тексте реальности. Тяготение к самоустранению способствует распаду субъекта на две инстанции: «я, осуществляющее речевой акт, и «я», участвующее в событиях или претерпевающее некое состояние.

Кроме того, восприятие времени как непрерывного умножения прошлого присуще пониманию И. Бродским самого творческого акта. В эссе, посвященном поэзии М. Цветаевой, он пишет: «Речь выталкивает поэта в те сферы, приблизиться к которым он был бы иначе не в состоянии... Как правило, заканчивающий стихотворение поэт значительно старше, чем он был, за него принимаясь» (V,147). Сюжетное движение в поэтическом тексте, таким образом, трансформирует не только внутреннее состояние лирического субъекта, но и обнаруживает его темпоральное несовпадение с самим собой от начала к финалу стихотворения. Конечно, взгляды И. Бродского-эссеиста носят субъективный характер, но в данном случае они позволяют четче понять его художественную концепцию времени.

Интерпретация любого события как факта, относящегося к прошлому, нивелирует значение видо-временных показателей в организации повествования. Основным признаком наррации здесь оказывается наличие повествуемой истории20. Поэтому для поздней лирики И. Бродского характерны повествовательные структуры, где события и позиция нарратора оказываются грамматически совмещенными: история рассказывается как происходящая в момент высказывания, но в восприятии субъекта-повествователя события дистанцированы во времени. Этот принцип повествования обнаруживается в таких стихотворениях, как «Каппадокия», «Вид с холма», «Посвящается Чехову». Понимание реальности повествуемого мира как принадлежности прошлого позволяют репрезентировать событие, объединяя временные планы истории и речевого акта.

Например, в стихотворении «Каппадокия» (1990) рассказывается исторический факт завоевания Каппадокии понтийским царем Митридатом. Лирический субъект, являющийся в этом тексте экзегетическим нарратором, сообщает о событиях прошлого, представляя их совершающимися одновременно с моментом повествовательного акта:

Сто сорок тысяч воинов Понтийского Митридата

– лучники, конница, копья, шлемы, мечи, щиты –

вступают в чужую страну по имени Каппадокия (IV, 101).

Здесь так же, как и в «Вертумне», подвергается верификации категория времени, но выявление ее онтологического статуса осуществляется за счет поэтического осмысления феномена пространства. В процессе повествования нарратор последовательно изображает трансформацию местности по мере продвижения армии вглубь завоевываемой страны:

...Стыдясь своей нищеты,

пространство с каждым их шагом чувствует, как далекое

превращается в близкое. Особенно – горы, чьи

вершины, устав в равной степени от багрянца

зари, лиловатости сумерек, облачной толчеи,

приобретают – от зоркости чужестранца –

в резкости, если не в четкости (IV, 101).

В этом стихотворении происходит семантическая перекодировка, принципиально изменяющая смысловую направленность повествования. Историческое событие, о котором рассказывает нарратор, уходит на второй план, в центр же повествуемой истории помещается изменение локализованного в тексте пространства, причем оно понимается не как смена координат пребывания персонажей, а как качественное преобразование самой сущности пространства. Фактически именно пространство оказывается главным героем повествования (неслучайно название стихотворение – «Каппадокия» – отсылает именно к местности, а не к происходившему событию). Метаморфозы, происходящие с ним, инициированы появлением человека: «Каменное плато // в последний раз выглядит местом, где никогда никто // не умирал» (IV, 101); «Армии суть вода, // без которой ни это плато, ни, допустим, горы // не знали бы, как они выглядят в профиль» (IV, 102). Разворачивая повествование, нарратор утверждает необходимость «взгляда», для того, чтобы вещь или явление получили бытийный статус. Категория «точки зрения», являясь композиционным элементом текстовой структуры, становится одним из ценностно-смысловых ориентиров в моделируемом универсуме. Но наличие позиции «видения» предполагает ее включение во временные отношения. Поэтому пространство, обретающее идентичность под воздействием наблюдателя, оказывается вписанным и в контекст времени. Здесь нарратор в своем дискурсе актуализирует оппозицию «временного» и «постоянного»:

...Глядя вниз с равнодушьем

птицы – поскольку птица, в отличие от царя,

от человека вообще, повторима – орел, паря

в настоящем, невольно парит в грядущем

и, естественно, в прошлом, в истории: в допоздна

затянувшемся действии. Ибо она, конечно,

суть трение временного о нечто

постоянное (IV, 102).

Местность как явление постоянное обретает свое бытие только в присутствии человека, являющегося временным, конечным существом. Повествуя о битве двух армий, нарратор рассказывает о возвращении пространству его изначальной неопределенности: гибель (то есть исчезновение) человека предстает распадом временных отношений, придающих пространству внутреннюю устойчивость: «И с каждым падающим в строю, // местность, подобно тупящемуся острию, // теряет свою отчетливость, резкость. И на востоке и // на юге опять воцаряются расплывчатость, силуэт; // это уносят с собою павшие на тот свет // черты завоеванной Каппадокии» (IV, 103). Таким образом, нарратив становится способом выявления онтологических смыслов категорий пространства и времени и человеческого сознания, придающего им целостность.

Концепция времени в поздней лирике И. Бродского реализуется также при использовании такой нетрадиционной формы повествования, как рассказ от 2-го лица. Отметим, что использование местоименных и глагольных форм 2-го лица единственного или множественного числа является характерным и многофункциональным приемом поэтики И. Бродского21. Мы рассмотрим только повествовательную функцию высказываний от 2-го лица.

Во-первых, в таких стихотворениях особое значение получает лирический субъект-нарратор. Согласно Е. В. Падучевой, 2-е лицо, обозначающее не адресата, а субъекта, имеет обобщенно-личное значение, но оно «сохраняет связь с адресатным: в семантику этого употребления входит компонент ‘я хочу, чтобы ты поставил себя на мое место и представил себе, что все, что я говорю про себя, происходит как бы с тобой самим’»22. Разумеется, это семантическое значение присуще повествованию от 2-го лица, но вместе с тем здесь актуализируется и принципиально иное значение. Использование такой формы позволяет нарратору максимально редуцировать свое участие в повествуемом событии, при этом оставаясь героем повествования. Во-вторых, события, о которых сообщает нарратор, не только дистанцируются в пространственно-временном плане его «точки зрения», но и в плане психологии воспринимаются рассказчиком как происходящие с кем-то другим.

Так, в последнем стихотворении И. Бродского «Август» (1996), где в процессе повествования нарратор осмысляет пространственно-временные отношения, в которые он включен, использование глагольных и местоименных форм 2-го лица множественного числа усиливает направленность субъекта на самоустранение из повествуемого мира:

Маленькие города, где вам не скажут правду.

Да и зачем вам она, ведь все равно – вчера.

Вязы шуршат за окном, поддакивая ландшафту,

известному только поезду. Где-то гудит пчела (IV, 204).

Формально повествователь исключает себя из диегесиса, рассказывая о ком-то другом, но отсутствие конкретного адресата, имеющегося, например, в поэме «Вертумн», показывает, что такое устранение на самом деле фиктивно и является лирической интенцией нарратора. Именно он является героем повествования.

Здесь же моделируется восприятие события как относящегося к плану прошедшего времени, несмотря на употребление грамматического настоящего («ведь все равно – вчера»). Этим же объясняется и сюжетное движение героя: в первой и во второй строфе он находится в локальном пространстве поезда, в третьей – оказывается в пространственных координатах города, а затем – дома, куда он направлялся («Запертые в жару, ставни увиты сплетнею // или просто плющом, чтоб не попасть впросак // Загорелый подросток, выбежавший в переднюю, // у вас отбирает будущее, стоя в одних трусах» (IV, 204)). В четвертой, последней, строфе герой, вновь возвращается в пространство вокзала: «Вечер обычно отлит // в форму вокзальной площади, со статуей и т. п.». Все изменения в пространственном положении изображаются как синхронные, их временная последовательность дана в имплицитной форме, поскольку для нарратора они все отнесены к сфере прошедшего времени. Невозможность возвращения является центральным смысловым значением этого стихотворения. Образование смысла происходит за счет композиционного строения текста, в котором время из структурного параметра художественного мира преобразуется в категорию человеческого существования. Ценностные ориентиры лирического героя-нарратора в этом стихотворении основываются на той же оппозиции «будущее – прошлое», которая утверждается в поэме «Вертумн».

Итак, рассмотрев нарративные структуры в поздней лирике И. Бродского как механизм, порождающий и реализующий концепцию времени, подведем некоторые итоги.

Нарратор, осуществляя повествовательный акт, занимает такую «точку зрения» во временном плане, что все события и явления, включая и его собственное состояние в момент речи, в его восприятии относятся к прошлому. Лирический субъект в таком случае распадается на две инстанции: «я», осуществляющее высказывание, и «я», испытывающее некое состояние или принимающее участие в повествуемой истории. Отношение к изображаемому миру как принадлежащему прошедшему времени порождает стремление субъекта выйти за пределы собственной идентичности и максимально устранить свое присутствие в диегетическом плане текста. Естественно, что подобная тенденция проявляется в идеологическом поле стихотворения, так как в структуре произведения устранение нарратора невозможно.

Прошлое в поэтическом универсуме поздней лирики И. Бродского позиционируется в качестве единственной темпоральной реальности, с которой взаимодействует человек. Такое представление порождает восприятие любого временного плана в качестве прошедшего времени, разграничиваемого на прошлое личностное (историческое) и прошлое первобытное (доисторическое). В своей концепции И. Бродский утверждает понимание грядущего как доисторического состояния мира. Центральным признаком будущего времени оказывается отсутствие в нем человеческого сознания, поэтому небытие определяется через грядущее исчезновение человека.

В процесс повествования, являющегося одним из ведущих принципов смыслообразования в поэтике И. Бродского, формируются представления о человеческом сознании как факторе, придающем целостное единство пространству и времени. Оппозиция «постоянное» – «временное» (или «пространство» («вещь») – «человек») позволяет установить, что пространственная определенность оказывается возможной только в присутствии воспринимающего субъекта. Исчезновение человека приводит к исчезновению времени как категории бытия.

Таким образом, нарративные принципы моделирования бытия в поздней лирике И. Бродского способствуют раскрытию онтологического статуса времени и историософских воззрений поэта, носящих отчетливый эсхатологический характер.

1 Ранчин А. М. «На пиру Мнемозины»: Интертексты Бродского. М., 2001. С. 19.

2 Бродский И. А. Большая книга интервью. М., 2000. С. 110.

3 Служевская И. Поздний Бродский: путешествие в кругу идей // Иосиф Бродский и мир. Метафизика. Античность. Современность. СПб., 2000. С. 10-35.

4 Павлов М. Поэтика потерь и исчезновений // Иосиф Бродский: творчество, личность, судьба. СПб., 1998. С. 22-29.

5 Ковалева И. И. Античность в поздней лирике И. Бродского. // Литература, культура и фольклор славянских народов. М., 2002. С. 196-212.

6 Необходимо указать, что проблема повествования в лирике И. Бродского до сих пор остается практически не изученной и касается чаще всего описания структуры конкретного текста (см.: Гусева Г. Мотив поклонения волхвов в рождественских стихах Иосифа Бродского // Русская филология. Тарту, 1997. № 8. С. 201-208; Медведева Н. Г. «Портрет трагедии». Очерки поэзии Иосифа Бродского. Ижевск, 2001; Верхейл К. «Эней и Дидона» // Верхейл К. Танец вокруг мира. Встречи с Иосифом Бродским. СПб., 2002. С. 41-58; Скворцов А. Э. Мифопоэтическая основа стихотворения И. А. Бродского «Осенний крик ястреба» // Русская и сопоставительная филология. Взгляд молодых. Казань, 2003. С. 185-193).

7 Обращаясь к вопросу нарративной структуры в поэтическом тексте, мы основываемся на теоретических положениях современной нарратологии и используем терминологический аппарат, разработанный в трудах Ж. Женетта (Женетт Ж. Повествовательный дискурс // Женетт Ж. Фигуры. В 2-х томах. Т. 2. М., 1998 С. 60-280), Б.А. Успенского (Успенский Б. А. Поэтика композиции. СПб., 2000), В. Шмида (Шмид В. Нарратология. М., 2003).

8 Поэма посвящена памяти Джанни Буттафавы (1939-1990), итальянского критика и переводчика, друга И. Бродского.

9 Бродский И. А. Сочинения. В VII-томах. Сост. Г. Ф. Комаров. СПб., 1997-2002. Здесь и далее в скобках указаны номер тома и номер страницы.

10 Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров // Лотман Ю. М. Семиосфера. СПб., 2004. С. 164.

11 Там же. С. 165.

12 В современной теории повествования термин «нарратор» обозначает повествователя, осуществляющего нарративный акт. Нарратор может быть экзегетическим (не принадлежащим повествуемому миру) и диегетическим (находящимся внутри повествуемого мира), что условно соответствует традиционному разграничению повествующей инстанции на повествователя и рассказчика, основанном на грамматическом показателе: повествование от 3-го лица (повествователь) и повествование от 1-го лица (рассказчик).

13 Вертумн // Мифологический словарь / Гл. ред. Е. М. Мелетинский. М., 1992. С. 122.

14 Разумовская А. Статуя в художественном мире И. Бродского // Иосиф Бродский и мир. Метафизика. Античность. Современность. С. 232.

15 Об амбивалентности как основе семантики знака-символа «статуя» см.: Nivat G. The Ironic Journey into Antiquity // Brodsky’s Poetics and Aesthetics / Edited by L. Loseff and V. Polukhina. New York, 1990. P. 89-97.

16 Значение Данте как одного из художественных ориентиров в поэтике Бродского рассматривается А. М. Ранчиным (Ранчин А. М. «На пиру Мнемозины»: Интертексты Бродского).

17 Взаимодействие нарративного и речевого режима в повествовательном тексте подробно описывается в книге: ^ Падучева Е.В. Семантические исследования. Семантика времени и вида в русском языке. Семантика нарратива. М., 1996. С. 362-384.

18 Многополярный универсум конструируется в таких стихотворениях и поэмах И. Бродского, как, например, «Зофья» (1962), «Ты поскачешь во мраке...» (1962), «Исаак и Авраам» (1963), «Посвящается Ялте» (1969), «Post aetatem nostram» (1970), «Новый Жюль Верн» (1976).

19 Ковалева И. И. Античность в поздней лирике И. Бродского. С. 208.

20 Согласно Ж. Женетту, нарратив характеризуется наличием трех элементов: истории как повествовательного означаемого, повествования как означающего (то есть как повествовательного дискурса) и наррации как порождающего повествовательного акта (Ж. Женетт. Повествовательный дискурс // Женетт Ж. Фигуры. Т. 2. С. 64).

21 Анализ функций 2-го лица в поэтическом творчестве И. Бродского предложен в работах: Е. А. Козицкая-Флейшман. «Я был как все»: О некоторых функциях лирического «ты» в поэзии И. Бродского // Поэтика Иосифа Бродского. Тверь, 2003. С. 107-127; Радбиль Т. «Речь от второго лица»: образ адресата в лирике И. Бродского // Иосиф Бродский: стратегии чтения. М., 2005. С. 44-48.

22 Падучева Е. В. Семантические исследования. Семантика времени и вида в русском языке. Семантика нарратива. С. 213.







Скачать 228,98 Kb.
оставить комментарий
Дата27.10.2011
Размер228,98 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх