Нарратив как междисциплинарный методологический конструкт в современных социальных науках icon

Нарратив как междисциплинарный методологический конструкт в современных социальных науках


Смотрите также:
И. В. Троцук Нарратив как междисциплинарный методологический конструкт …...
И. В. Троцук Нарратив как междисциплинарный методологический конструкт …...
И. В. Троцук Нарратив как междисциплинарный методологический конструкт …...
«споре о методе в социальных науках»...
Изменение парадигм в современных науках о Земле Егоров...
Назукина Мария Викторовна...
Оценка социальных явлений...
Социология повседневности. Теория и история практик...
А. Э. Еремеева Часть 2 Проблемы современных исследований в гуманитарных науках Омск ноу впо...
Диплом: “Основы методологии комплексного исследования социальных систем”, июнь 1993...
Программа дисциплины методы сбора информации в социальных науках для направления 030200...
Ценностная социологическая концепция современных единоборств...



Загрузка...
скачать
Нарратив как междисциплинарный методологический конструкт в современных социальных науках

И.В. Троцук, Кафедра социологии, Российский университет дружбы народов

Восьмидесятые годы ХХ века ознаменовали собой начало «нарративного поворота» в социальных науках[27], лейтмотивом которого стало утверждение, что функционирование различных форм знания можно понять только через рассмотрение их нарративной, повествовательной, природы. Это положение дополнило требование «лингвистического поворота» считать исследования в области социальных, политических, психологических и культурных проблем языковыми. Сегодня понятие нарратива оказывается в центре внимания не только нарратологии, специальной, ему посвященной дисциплины, но и за ее пределами, – как в социально-гуманитарных, так и в естественных науках: «в медицине, праве, истории, историографии, антропологии и психотерапии нарративы составляют продукты научной деятельности; в философии, культурологии, теологии - скорее поглощаются и перемалываются в аналитических жерновах»[39,с.518]. Исследователи в сфере нарратологии (Ж.М. Адам, Ж. Женетт, Т. Павел, Ш. Римон-Кеннан, Дж. Принс и др.) связывают факт значительного увеличения «нарративных» исследований с осознанием важности повествований в человеческой жизни – они сосредоточены не только в литературных текстах и повседневном языке, но и в научном дискурсе: практики композиции и репрезентации исследуются в «музыкологии» (Э. Ньюком), художественной критике (У. Стайнер) и киноведении (К. Метц); способы достижения различными видами власти собственной легитимации через нарративы - в культурологии (Ф. Джеймисон); нарратологические объяснительные схемы используются в психологии для изучения памяти и понимания (Н. Стайн, К. Гленн); в философии и социологии науки изучение условностей повествования привлекается для обоснования риторической природы научных текстов (Р. Рорти, Э. Гросс).

Несмотря на, казалось бы, достаточную степень разработанности нарративной проблематики, само понятие нарратива оказывается весьма спорным, особенно в свете формулируемых философией и социологией науки оснований «нарративного поворота». Во-первых, это нарративизация современной науки и ее отказ от мечты об исчерпывающем знании[29] - принятие идеи нестабильности, исключение детерминизма и признание темпоральности создают новое отношение к миру, предполагающее сближение деятельности ученого и литератора. Литературное произведение предлагает читателю открытое для многочисленных вариантов развития сюжета описание исходной ситуации - в современной науке вырисовываются аналогичные контуры рациональности: «нарративное знание … выражено в различного рода повествованиях, ... не придает большого значения вопросу своей легитимации, подтверждает само себя через передачу своей прагматики и потому не прибегает к аргументации или приведению доказательств, … соединяет непонимание проблем научного дискурса с определенной толерантностью к нему, … рассматривает его лишь как разновидность в семье нарративных культур»[26,с.69-70].

Во-вторых, это перенос интересов науки с анализа объективных социальных явлений на исследование субъективности «в связи с осознанием человека как активного социального субъекта, под влиянием которого осуществляются основные преобразования как в макро-, так и в микромире»[7,с.3], что поставило под сомнение саму возможность строгого и беспристрастного «научного» познания, открывающего единую для всех истину.

В-третьих, это трактовка сознания как совокупности текстов, признание возможности множественной интерпретации каждого текста и видение общества и культуры как единства размытых, децентрированных структур в постмодерне. Для рассмотрения нарративной проблематики постмодерн примечателен в силу двух причин[25,с.56-57]: 1) он предельно обострил проблему текста, указав на принципиальную невозможность его однозначной оценки, и проблему познания, отметив опосредованное отношение текстовой реальности к «отображаемому» ею внешнему миру; 2) своей размытостью и неопределенностью постмодерн обозначил проблему человека – поскольку множество людей порождает множество интерпретаций, «вместо построения теоретической модели средствами собственного языка и следуя путями уже заданных правил, исследователю предстоит изучить социальный мир в его фрагментарном состоянии»[13,с.46-47]. В методологическом плане постмодерн предложил метод текстологического исследования (деконструкцию), предполагающий выявление внутренней противоречивости текста и обнаружение в нем скрытых «остаточных смыслов», закрепленных в языке в форме неосознаваемых стереотипов[28]. Формируя образ мира как совокупности социальных и лингвистических конструкций, определяемых социальными процессами и отягощенных идеологическим выбором участников, постмодерн изменил позицию ученого. Если раньше ученый стремился занять позицию стороннего, объективного наблюдателя, то теперь его деятельность характеризует включенность в социальное и лингвистическое конструирование повседневной жизни. Это позволило постмодерну утверждать неизбежность многовариантного и бесконечного интерпретативного процесса и эпистемологический приоритет обыденного знания, где особую роль играет нарратив.

И, наконец, это лингвистический поворот, или тенденция рассматривать факты как «репрезентации» дискурсивных механизмов[24,с.37]. Методологическая основа лингвистического поворота была заложена аналитической философией, отождествившей реальность и текст и сместившей фокус внимания исследователей от анализа социальных ценностей и норм к проблемам производства значения: «практически вне зависимости от того, какие именно проявления человеческой природы интересуют исследователя, рано или поздно он обнаружит, что исследует проблемы, связанные с «языком и коммуникацией»[15,с.86]. В итоге «текстово-лингвистическая парадигма … переместила центр тяжести исследований от явлений массового характера к отдельным или индивидуальным образованиям … человечество близко к тому, дабы впервые реально представить себя во всем своем физическом, гендерном, возрастном, культурном, этническом и социальном многообразии»[25,с.58-60].

Перечисленные выше тенденции обусловили обращение исследователей разных областей знания к нарративу как к определяющему методологическому принципу познания индивидуальных и социальных практик. Социология не стала исключением, однако социологическая трактовка нарратива основана на уже существующих подходах к его определению.

^ Философская трактовка нарратива.

Современная философская традиция видит особенность отношений человека с миром в том, что субъект описывает свое участие в этих отношениях посредством разнообразных языковых форм, раскрывающих внутренние причины его поведения. Все, что человек говорит о своих действиях и связанных с ними убеждениях и желаниях, укладывается в рамки его социальных и индивидуальных практик и составляет «бытие личности». Посредством нарратива, или повествования, мы придаем практикам форму и смысл, упорядочиваем наш опыт темпорально и логически, выделяя в нем начало, середину, конец и центральную тему. Нарративы повсеместны как механизм организации человеческого опыта, локальны в силу исторически конкретных путей их восприятия, обладают социальной инструментальностью и прагматическим потенциалом[26].

Философия трактует нарратив как способ обретения человеком своей идентичности[37,с.7] – в нем рассказчик «объективирует собственную субъективность». Нарратив не только средство самоидентификации, но и способ достижения неких социальных целей, поэтому на практике он принимает ограниченное число элементарных функциональных форм[46], различающихся между собой ориентацией во времени и общей оценкой событий: «нарратив стабильности» связывает события, образы или понятия так, что индивид не становится «хуже» или «лучше» в ходе истории, а остается прежним – его самооценка или самоидентификация не изменяется; «нарратив прогресса» характеризуется оценкой событий или роли рассказчика как желаемых и одобряемых, а «нарратив регресса» - наоборот.

Наиболее последовательную концепцию нарратива, интересную с социологической точки зрения, в философии разрабатывают И. Брокмейер и Р. Харре[6]. Они определяют нарратив как самую общую категорию лингвистического производства, которая «слишком часто используется так, как если бы она была лишь словом для обозначения некоторой онтологии. Однако это понятие должно использоваться скорее как выражение ряда инструкций и норм в различных практиках коммуникации, упорядочивания, придания смысла опытам, становления знания, процедурах извинения и оправдания и т.д. … как конденсированный ряд правил, включающих в себя то, что является согласованным и успешно действующим в рамках данной культуры»[6,с.36]. То есть нарратив не онтологическая сущность, а обозначение набора инструкций и норм, позволяющих интегрировать тот или иной индивидуальный случай в некий обобщенный и культурно установленный канон: «нарративы действуют как чрезвычайно изменчивые формы посредничества между личностными и обобщенными канонами культуры, то есть являются одновременно моделями мира и моделями собственного «я»[6,с.38].

В целом проблема нарратива синтезировала две темы современной философии: тему времени и тему языка[34]. Открытие темпоральности заключается не в фиксации момента конечности человеческого существования, а в продуктивном рассмотрении времени как структуры, которая на некоем неосознаваемом уровне выступает в качестве условия конституирования любых форм человеческой жизни (текстов, институтов, действий людей и т.д.). Интерес к языку, или лингвистический поворот, проявился в анализе любого типа объектов как знаковых систем, то есть обнаружил скрытое или явное присутствие знаковости во всех формах человеческой жизни. Являясь темпорально организованным повествованием, нарратив объединяет в себе оба эти аспекта.

^ Лингвистическая парадигма текстового анализа.

В начале ХХ века под влиянием работ Ф. де Соссюра, противопоставившего совокупность неписаных правил языка их актуальному использованию в речи, в лингвистике произошла структуралистская революция (К. Леви-Строс, Р. Барт, Ж. Лакан, М. Фуко и др.). Согласно де Соссюру, язык универсален, речь индивидуальна: но хотя каждый индивид говорит по-своему, в научном анализе языка нас интересуют «не индивидуальные различия, а социальный факт, подчиненный общим правилам … совершенно не зависимым от индивидуальности говорящего»[21,с.584]. Новый подход превратил лингвистику из исторической и описательной науки в теоретическую и высоко формализованную: «структурный метод исследования означает, что в исследуемом объекте смысл зависит от расположения частей»[12,с.84]. К. Леви-Строс применил принципы лингвистики к анализу социальных отношений, сделав «лингвистическую аналогию» важнейшим инструментом антропологического анализа социального поведения. Леви-Строс впервые провел структурный анализ нарратива: рассматривая мифы как вариации нескольких основных тем, которые можно редуцировать до определенной универсальной структуры, главным в мифе он считал не его нарративное содержание, а универсальные ментальные операции по классификации и организации реальности. Иными словами, структуралистскому образу читателя в идеале должны быть присущи такие характеристики, как бесстатусность, бесполость, непринадлежность к классу, свобода от этничности и культурных установок, – он просто «функция самого текста»[9,с.94]: «конкретное произведение интересует структурализм не с точки зрения его возможных смысловых интерпретаций, но лишь как индивидуальное воплощение универсальных повествовательных законов»[1,с.16].

В рамках структурализма возникло отдельное направление - нарратология, или «теория повествования, оформилась в результате пересмотра структуралистской доктрины с позиций коммуникативных представлений о природе и модусе существования искусства»[38,с.40]. Нарратология предложила метод редукции любого текста к совокупности его структурных единиц, в качестве которых могут выступать «сферы действия» или функции, определенное соотношение элементов (субъект/объект, отправитель/получатель, помощник/оппонент) или понятия «грамматического анализа» (каждая история может быть прочитана как вид распространенного предложения, по-разному комбинирующего характеры - существительные, их атрибуты - прилагательные и их действия - глаголы)[9,с.92]. На основе различения фабулы и сюжета - естественной хронологическо-логической последовательности событий и той последовательности, в какой они представлены читателю в тексте, - нарратология развела понятия наррации как «акта рассказывания самого по себе», нарратива как «трехуровневой иерархии истории, текста и наррации»[39,с.520] и нарративности/ повествовательности как движения сюжета во времени от завязки до финала[37,с.14]. Хотя в определениях и структурировании нарратива между авторами существуют некоторые различия, разработанные лингвистами параметры изучения нарратива можно суммировать следующим образом: нарратив = история/фабула (основание нарратива, позволяющее отличать нарративные тексты от ненарративных) + сюжет (текст/дискурс + наррация).

Если в узком смысле нарратология - это литературная теория структуралистского толка, то в широком – это теория нарратива, осмысливающая тенденции и результаты нарративного поворота и изучающая природу, формы, функционирование, правила создания и развития нарративов[27]. Так, нарратология сформулировала неотъемлемые, но неочевидные характеристики повествования: 1) нарративы – это основной способ придания смысла человеческим действиям через организацию кажущихся несвязанными и независимыми элементов существования в единое целое; 2) нарративы чувствительны к временному модусу человеческого существования – они организуют наши переживания во времени, упорядочивают события и действия в единый, связный временной образ или сюжет.

В ХХ веке активное изучение нарратива привело к формированию множества нарратологических теорий: «теории русских формалистов (В. Пропп, Б. Эйхенбаум, В. Шкловский), диалогической теории нарратива (М. Бахтин), теории «новой критики» (Р.П. Блэкмер), неоаристотелианских теорий (Р.С. Грейн, У. Бут), психоаналитических теорий (К. Берк, Ж. Лакан), герменевтических и феноменологических теорий (Р. Ингарден, П. Рикер, Ж. Пуле), структуралистских семиотических теорий (К. Леви-Строс, Р. Барт, Ц. Тодоров, А. Греймас, Ж. Женетт, Х. Уайт), теорий читательского восприятия (В. Айзер, Х.Р. Яусс), постструктуралистских и деконструктивистских теорий (Ж. Деррида, П. Де Ман)[27] - поэтому разговор о нарратологии как единой дисциплине проблематичен. Единственное, что объединяет различные теории нарратива, - это стремление определить фундаментальные, смыслообразующие принципы повествования. Один из ведущих теоретиков нарратива Ж. Женетт формулирует эти принципы на основе категорий грамматики глагола: «наклонение» показывает модальность нарративной репрезентации; «голос» описывает рассказчика и его аудиторию; «время» обозначает отношения между рассказом и реальными событиями и имеет двойную природу - с одной стороны, это время нарратива, с другой, - время событий, которые в нем описываются.

Структурализм демистифицировал литературу, сведя литературное произведение к конструкту, чьи механизмы поддаются классификации и анализу, и сформулировал идею о сконструированности значения – это не адекватное отражение реальности, а функция языка, который продуцирует реальность в нашем сознании[9,с.92]. Если структурализм рассматривает язык объективно, как сложную систему знаков, то антиструктурализм анализирует дискурс как явление, включающее в себя как говорящего и пишущего субъекта, так и потенциальных читателей и слушателей: ориентируясь на другого, индивиды используют конкретные выражения в определенном социальном контексте таким образом, что значение знаков модифицируется непостоянными социальными тонами и ценностями.

К антиструктуралистскому направлению относится теория речевых актов, рассматривающая в качестве основных единиц человеческой коммуникации не отдельные слова или предложения, а многоплановые по своей структуре речевые действия, направленные на достижение определенных эффектов[9,с.93;16,с.211]. В своих ранних работах основоположник теории речевых актов Д. Остин разрабатывал концепцию «перформативных» и «констативных» высказываний, где первые являются исполнением некоторого действия, а вторые – дескриптивными высказываниями, способными быть истинными или ложными[16,с.212-213;33,с.99–100]. Пытаясь разграничить, с одной стороны, значения элементов языка и их использование в речевых актах, а, с другой стороны, речь как действие (перформатив) и другие действия как последствия речи, Д. Остин и Д. Серль преобразовали эту концепцию в теорию «речевых актов». Так, Остин выделил три типа речевых действий: 1) локутивные акты – акты говорения самого по себе, в которых предложение имеет определенный смысл и отнесение («значение»); 2) иллокутивные акты – совершение действия в высказывании, которое имеет определенную «силу» (информирование, приказ, оценка, совет, извинение, аргументация и т.д.); 3) перлокутивные акты – совершение действия посредством высказывания (уверить, заставить и т.д.). В целом правила речевого поведения позволяют оформить интенции говорящего таким образом, что они будут опознаны и поняты воспринимающей стороной. Эти правила, по Серлю, относятся к сфере социального контекста, они не регулятивны, а конститутивны, и отклонения от них могут носить как сознательный, так и ненамеренный характер. В теории речевых актов нарратив рассматривается как прототип или единственный пример идеально оформленного речевого акта с началом, серединой и окончанием.

Общие принципы лингвистического анализа текста предполагают его рассмотрение как продукта языка, интерпретации и практики, то есть подразумевают изначальное сплетение реальности с проблемами ее языкового освоения - «реальный мир» в значительной мере бессознательно строится на языковых нормах данного общества»[9,с.95]. Нарратив в этом контексте предстает как особая эпистемологическая форма – окружающая реальность может быть освоена человеком только через повествование, через истории. В лингвистических исследованиях классическим считается определение нарратива, предложенное В. Лабовым: нарратив – это «один из способов репрезентации прошлого опыта при помощи последовательности упорядоченных предложений, которые передают временную последовательность событий … нарративы функционируют как эквиваленты единичных речевых актов, таких, как ответ, высказывание просьбы, претензии и т.п.»[19]. Необходимыми лингвистическими признаками нарратива являются[42]: 1) наличие придаточных предложений, соответствующих временной организации событий; 2) отнесенность повествования к прошедшему времени; 3) наличие определенных структурных компонентов – ориентировки (описания места, времени действия, персонажей), осложнения или конфликта, оценки (выражения авторского отношения к происходящему), разрешения осложнения и коды (завершения повествования и его отнесения к «здесь-и-теперь»).

^ Нарративы в психологической теории и практике.

Сформировавшиеся в рамках психологии подходы к нарративной проблематике достаточно сложно структурировать, поэтому ниже будут рассмотрены только два из них – нарративная психология, или «теория» нарратива, и психоаналитическая терапия, или «практика» нарратива. Нарративная психология (Т. Сарбин, Г. Олпорт, Дж. Бруннер, К. Герген, А. Керби, Ч. Тейлор)[30] утверждает, что смысл человеческого поведения выражается с большей полнотой в повествовании, а не в логических формулах и законах, поскольку понимание человеком текста и понимание им самого себя аналогичны. Человек как «истолковывающее себя животное» достигает самопонимания через нарратив или непрерывную самоинтерпретацию, посредством которой выделяет в жизненном потоке определенные моменты, обладающие для него смыслом и оценочным значением. В рамках нарративной психологии существует два подхода: представители первого, «социально-конструктивистского», занимают радикальную позицию в вопросе о том, что такое личность и как происходит самопонимание (понятия «личность», «я» не нужны; личность – это «текст», ее понимание подобно пониманию текста); представители второго направления отождествляют самопонимание и самоидентификацию (понимание себя равнозначно осознанию своей социальной принадлежности). Оба подхода включают теорию идентичности в более широкие теории реальности, то есть для диагностики психологического статуса индивида[2,с.282-283] необходимо учитывать, на какую собственно реальность он ориентируется, в каком социально-культурном контексте существует.

«Социально-конструктивистский» подход определяет сознание человека как своего рода личностное самополагание, организованное по законам художественного текста. Так, например, Дж. Брунер выделяет два модуса сознания[30,44]: нарративный модус самоосмысления отражает жизненный контекст и уникальный индивидуальный опыт; парадигматический, или логико-научный, модус является общечеловеческим – это форма нарратива, выработанная в ходе культурного развития человечества и приспособленная к межличностному общению. Соответственно психологи выделяют следующие нарративные структуры человеческой личности: «комедию» (победа жизни над смертью отменяет общественные нормы и условности, подавляющие желание), «романс» (идеализирует прошлое и традиции), «трагедию» (показывает поражение героя и его изгнание из социума), «иронию» (подвергает сомнению предыдущие варианты нарративных структур, когда они не справляются с задачей выстраивания жизненных смыслов).

Главным методом исследования в психоаналитической терапии является «кейс-стади» или «кейс-нарратив» - это изучение эвристически и коммуникативно значимых индивидуальных случаев или в целом биографий обычных людей для конструирования на их основе типических моделей психических структур[31,с.17]. Нарратив здесь рассматривается как средство организации личного опыта, отражающее эмоциональное состояние рассказчика и стимулирующее ответную реакцию слушателя. Анализ нарративов основан на идеях интертекстуальности (все, что автор узнал до создания своего текста, невольно и неосознанно прорывается в его «творении»), множественной интерпретации и неотделимости текста от контекста, диктующего его оценку[14;19], и проводится при помощи контент-аналитических методов.

Психоаналитическая терапия интерпретирует историю жизни пациента, рассказанную в ходе психотерапевтического сеанса, как нарратив, поскольку использование этого понятия оказывается продуктивным при столкновении с проблемой достоверности рассказа пациентов, когда необходимо отделить субъективную версию событий от «объективной правды», если таковая вообще существует[19]. Хотя такой подход требует однозначного определения нарратива, которое позволило бы отличать его от «не-нарратива», существуют значительные расхождения в его понимании (рассказ пациента о событиях жизни; пересказ сновидения или фантазии; тематически единая сюжетная линия, охватывающая весь жизненный мир человека; один из модусов психотерапевтического дискурса и т.д.).

В психоаналитической терапии доминируют два подхода к рассмотрению нарратива: прагматическая трактовка предполагает решающую роль контекста в порождении значения (рассказывание истории на психотерапевтическом сеансе детерминировано отношениями «психотерапевт - пациент»); аффективно-оценочный подход[40] связывает уникальность каждого повествования с тем, что автор неизбежно предлагает слушателю принять и разделить его точку зрения на мир. В принципе, чем сложнее структура нарратива, тем более вероятен отказ рассказчика от простой хронологически упорядоченной истории в пользу нарратива с доминированием аффективно-оценочного компонента, что требует от повествующего достаточной степени нарративной компетентности. Последняя развивается с возрастом и подразумевает, что (1) соотношение оценочного и повествовательного компонентов изменяется в пользу первого за счет второго (увеличивается количество специфических оценочных высказываний); (2) истории удлиняются, сюжеты усложняются; (3) становятся привычными прямая речь и свободная косвенная речь; (4) основные характеристики повествования выглядят более «сглаженными»; (5) истории становятся более согласованными, а каузальная аргументация – более очевидной[39,с.533].

Психоаналитическая терапия вводит два определения нарратива: широкое - как процесса порождения историй, как повествования вообще; и узкое - как конкретной, четко очерченной формы повествования, характеризующейся наличием конфликта и его разрешением и, соответственно, изменением состояния актанта и/или ситуации в конце повествования по сравнению с его началом. В отличие от других повествовательных форм («отчета», «описания»), не требующих непременной активности действующих лиц по осуществлению изменений, нарратив предполагает динамику состояний в результате деятельности персонажей. Повествование считается нарративным, если соответствует следующим семантическим критериям[19]: 1) оно репрезентирует временную последовательность событий, которые изменяют состояние актанта или его окружения; 2) оно отчетливо и конкретно указывает на место и время действия и действующих лиц. Маркерами нарратива в тексте являются «резюме», предшествующее изложению нарратива, «кода», возвращающая слушателя от повествования к настоящему времени, и прямая речь действующих лиц.

Нарративы личного опыта используются в психоаналитической терапии, чтобы изменить жизнь пациента путем ее пересказывания, иной интерпретации и конструирования более удовлетворительного опыта. Поэтому базовой техникой нарративной терапии является экстернализация[14] – лингвистическая практика, помогающая людям отделить себя от проблемно насыщенных историй, которые они воспринимают как собственную идентичность: посмотрев на свои проблемы со стороны, человек может взять на себя ответственность за их разрешение. Экстернализация исключает эффект «наклеивания ярлыков» и способствует тому, чтобы человек направил свои усилия на борьбу с проблемами, а не с людьми. Для этого нарративная психотерапия акцентирует противоречивость субъективного опыта: нет экспертов, нет объективных истин, нет конечной интерпретации или конечного интерпретатора, на которого можно было бы сослаться, чтобы подтвердить легитимность и истинность любого повествования, включая саму нарративную психотерапию.

Таким образом, в рамках психологии нарратив может рассматриваться и как новый теоретический подход (в нарративной психологии), и как эмпирический объект анализа (в психоаналитической, или нарративной, терапии).

^ Нарративизация исторического исследования.

«Лингвистический поворот» в истории привел к рассмотрению исторической реальности, как всегда предстающей перед нами в тех или иных вариантах языковой репрезентации[27;37]. Одни историки восприняли «лингвистический поворот» как оправдание неизбежности многоголосия мнений, другие – как подтверждение интерпретативной стороны истории, третьи – как санкцию на инструментальный подход к знанию. Изменение методологических перспектив истории породило дискуссию между традиционными историками и специалистами по риторике истории: первые стремятся скрыть разрыв между историческим письмом и его предметом, а вторые утверждают, что эффект реальности создает используемый историками широкий набор риторических конвенций.

Стремясь свести калейдоскоп прошлого к умопостижимому единству, современная история опирается на нарратив как главный способ описания событий через формирование контекста, их связующего: «концепт нарратива не просто сохраняет ценность многообразия – это форма, в которой находит свое воплощение специфичность и научность исторического исследования, в которой историк конституирует и осуществляет процедуру схватывания в единое целое некоторой серии эпизодов»[35]. Доминирующий в современной истории важнейший для нарратологии вопрос «как это происходит?»[17] делает бессмысленным выяснение «истинности» исторического нарратива, поскольку он представляет собой совокупность моделей прошлого и метафорических заявлений об отношениях сходства между этими моделями и типами историй, которыми люди конвенционально связывают события своей жизни со значениями и структурами своей культуры. Автор любого исторического текста выражает в своем повествовании не реальное время, а условную темпоральность, органично включенную в культурный контекст и проходящую через весь нарратив. Сложившийся нарратив имеет начало (общую ориентацию), середину (постановку проблемы, ее оценку и разрешение) и конец (возвращение к настоящему).

Если в сфере философии нарратив – это способ обретения человеком своей идентичности, то «в истории нарратив рассматривается как такая форма существования исторического знания, которая снимает дихотомию объяснения и понимания»[37,с.7-8]. Новое знание о социальных феноменах формируется в истории на основе теоретической генерализации отдельных случаев или воспоминаний людей - представляя историю как серию упорядоченных во времени событий, нарративный анализ позволяет не только сочетать производство теоретически структурированных интерпретаций с чувствительностью к историческим деталям[47], но и осознавать степень опосредованности образа прошлого выбираемым историком «масштабом освещения» и его личной заинтересованностью[31,с.21;37,с.89]. История выражает «все человеческое» историков, и «если их разнородные и противоречивые репрезентации имеют какое-то отношение к внешнему миру, то только потому, что сам мир, наряду с психологическими факторами, несет свою долю ответственности за противоречия в мышлении»[24,с.45].

Основными характеристиками нарративного подхода в истории являются: «ретроспективность» (рассмотрение событий прошлого через призму настоящего и будущего); «перспективность» (зависимость исторической оценки событий от мировоззрения историка); «избирательность» (отбор релевантной информации); «специфичность» (влияние исторического знания на формирование идентичности); «коммуникативность» (воздействие культурного дискурса на историческое знание); «фиктивность» (зависимость исторических интерпретаций от социальных условий, в рамках которых они играют роль ориентира в практической жизни[45], и сближение художественной и научной типизации на основе единства объекта познания и сходства типического образа, который содержит общие и индивидуальные признаки[32,с.17]). Таким образом, историк оказывается столь же суверенным творцом, как поэт или писатель, поскольку его текст, или нарратив, подчиняется тем же правилам риторики, которые обнаруживаются в художественной литературе[10]. Однако есть существенное отличие: если писатель или поэт свободно играют смыслами, то построения историка основаны на некой реальной ситуации, требующей по возможности точной и глубокой интерпретации. Сведение принципов конфигурации исторических повествований к литературным жанрам актуализирует вопрос о том, почему все-таки не литература, а история в форме литературы. Этот вопрос решается посредством аналогии с психотерапией[35]: историк реализует своеобразную терапевтическую функцию придания такого смысла, который делает прошлое приемлемым для культуры, то есть нарратив не просто конституирует, а переосмысливает исходный материал, заставляя действительность предстать определенным образом.

^ Логика использования понятия «нарратив» в социологии.

Западные ученые характеризуют современный этап развития социологической науки как последовательную нарративизацию и формулируют следующие постулаты «нарративной социологии»: 1) все социализированные индивиды являются рассказчиками и постоянно находятся в ситуации потенциального рассказывания историй; 2) большинство речевых действий содержат элементы нарратива; 3) выбор варианта нарратива зависит от конкретной ситуации, аудитории, индивидуальной перспективы и властной иерархии; 4) нарративы допускают возможность как конфликта, так и сотрудничества; 5) различие уровней лингвистической компетентности и неопределенность субъективных позиций обусловливают незавершенность большинства нарративов; 6) нарративы различаются по длительности и степени институционализации; 7) информации без интерпретации не существует, поэтому все социологические данные нарративны; 8) рассказчики предлагают разные версии одного и того же события разным слушателям и в разное время.

Причины обращения к понятию нарратива в социологии таковы: во-первых, в соответствии с теорией интерпретации, (1) объект интерпретации (текст или «аналог текста») должен обладать смыслом - описываться в категориях ясности, согласованности, внятности либо в противоположных им; (2) этот смысл должен быть отличен от средств его выражения, то есть данный набор средств выражения может передавать нескольких смыслов; (3) должен существовать субъект, которому приписывается производство текста[11,с.54]. Поскольку интерпретация зависит от целостного контекста взаимосвязанных убеждений, ценностей и практик интерпретатора, то из ее принципиальной неопределенности следует возможность и желательность различных «прочтений» текста.

Во-вторых, основной постулат этнометодологии утверждает рефлексивное использование действующими индивидами своих обширных «запасов знаний» о ситуации взаимодействия для обеспечения осмысленной интерпретации собственных поступков и действий других: «наша способность понимать и полностью осознавать значение [текста] неизбежно зависит от запаса прошлых знаний, которые читатель сознательно или неосознанно использует для конструирования значения»[39,с.545]. Рассмотрение норм объективности, рациональности и фактичности как зависимых от конкретного контекста случайной ситуации, в которой их удалось «достичь», позволяет этнометодологам утверждать ситуативный характер социальной организации повседневных практик. Исследователи формулируют следующие основные понятия этнометодологии[18,с.34-35]: «практика» (постоянное производство и обработка акторами информации в ходе языкового взаимодействия), «индексность» (совокупность контекстуальных значений слова), «рефлексивность» (постоянное сопоставление действия с имплицитными кодами поведения человека в той или иной ситуации), «объясняемость» (способы рационализации повседневной деятельности, придающие ей организованность и упорядоченность), «членство» (участие в коллективном процессе постоянного воссоздания естественного языка, придания словам новых смыслов).

В-третьих, обращение к нарративу соответствует феноменологическому призыву к анализу «естественных» данных и трактовке социологии как «деятельности по прояснению правил интерпретации и облегчению коммуникации»[4,с.103]. Феноменологический подход допускает «социологическое переписывание» нарратива, или «повествования о себе», поскольку, будучи объективацией общих социальных процессов, рассказанная история дает возможность «реконструировать кристаллическую решетку знания группы: социальное изменение тесно связано с тем, что происходит с социальными агентами»[22,с.20]. «Социологическое переписывание» основано на следующих характеристиках речевой деятельности[15,с.99]: 1) информация не только передается и принимается, но и формируется (высказывания не просто отражают данность, а создают нечто новое и неповторимое); 2) высказывания контекстуально обусловлены и сами являются частью социального контекста; 3) смысловая структура переживания события изменяется в зависимости от времени, отделяющего его от актуального «здесь-и-теперь» (значение события диктует его «сиюминутная» релевантность); 4) на восприятие высказывания влияет значение и степень выраженности его экспрессивного компонента; 5) каждый речевой акт имеет определенные следствия для участников коммуникации.

В-четвертых, для социологической трактовки нарратива важно лингвистическое разграничение форм функционально-стилистической репрезентации времени в языке: повествование (нарратив), описание и рассуждение – это основные композиционно-речевые формы, показывающие различную «фактуру» времени. В строгом смысле эгоцентричное время прослеживается только в нарративных текстах, основной функцией которых является сообщение о некотором событии. Ненарративные жанры отражают мир сквозь призму вечно длящегося настоящего момента: описание и рассуждение не имеют временного вектора - они создают логическую, а не темпоральную последовательность[20].

В-пятых, при проведении социологического исследования субъективистский подход требует учитывать (1) активную роль респондента и его влияние на исследователя («мы – часть изучаемого мира, и нам не избежать отношений с теми, кого мы изучаем»); (2) глубину наблюдения, а не широту охвата как основу надежности данных (если сущность социального явления не позволяет стандартизировать ответы, то лучше расшифровать смысл речи и действий индивида); (3) исторический контекст изучаемых процессов и явлений; (4) невозможность обеспечить репрезентативность «мягкого» исследования (специфика единичной социальной ситуации требует отказаться от построения новой теории из только что полученных в исследовании данных и соотносить их с уже существующими теориями)[13,с.41-44].

И, наконец, герменевтическая традиция, подразумевающая отсутствие установленной процедуры и параллельное развитие информации и интерпретации, предполагает, что в самом общем виде работа с биографическими нарративами включает в себя прочтение текстов, «вживание» в их содержание и вычленение «когнитивных фигур», которые подвергаются многократному анализу[36,с.118]. Рассматривая текст в его притязании на истинность и вводя тезис о принципиальной открытости интерпретации и неотделимости понимания текста от самопонимания интерпретатора[33,с.99-100], в качестве главной задачи изучения нарративов герменевтика утверждает характеристику биографического дискурса через смысловые структуры, возникающие при анализе отношений между событийной канвой нарратива и оценочными суждениями автора. Иными словами, важна не столько референциальность истории жизни, сколько некие «практические схемы» мышления, диапазон и вариативность обнаруженных в текстах смысловых структур, «репертуар возможностей», а не частота их обнаружения.

В целом, обращение социологии к нарративу укладывается в общую тенденцию роста интереса социальных наук к биографиям: в современном обществе социальные структуры (классы, семья, профессиональные сообщества, долговременная занятость и т.д.) перестали обеспечивать четкие границы идентичности[31,с.7] - общество предлагает индивидам множество вариантов устройства жизни, требуя сформировать один из множества образцов идентичности. Поскольку «обобщающие исследования в науке не могли схватить специфичность и сиюминутность жизненных реалий, в фактологических описаниях индивидов отсутствовали сопоставимость, связность и ощущение «эссенциальности»[31,с.12], интерес социальных наук к биографиям в качестве предмета исследования вполне оправдан. Однако биографические материалы содержат слишком много специфики, чтобы запоминать эти данные сами по себе, - необходим подход, не просто детально описывающий, но и обобщающий факты субъективного опыта, выявляющий причинные связи и формирующий типологии, - нарративный анализ претендует на соответствие этим критериям.

В современной социологической литературе не существует однозначной трактовки нарратива: одни авторы предпочитают широкое определение нарратива как метафоры разнообразных форм жизнеописания, не подразумевающей систематических методов анализа и детальной записи; другие дают жесткое определение нарратива как истории о специфическом прошлом событии - «минималистское определение нарратива таково: воспринимаемая последовательность неслучайным образом взаимосвязанных событий»[39,с.519]. Большинство ученых согласны, что нарратив – это «дискретная единица текста с четким началом и окончанием», в которой повествование специально организовано вокруг последовательных событий и значим сам контекст повествования (позиция рассказчика, конкретная ситуация рассказывания, присутствие слушателя и т.д.)[4,с.10;38,с.38–39]. Чтобы «речевое действие» стало нарративом, репрезентацией ненаблюдаемых пространственно-временных конфигураций социальных практик, оно должно соответствовать ряду критериев, среди которых[43]: 1) тщательный отбор и комментирование событий прошлого; 2) трансформация этих событий в элементы истории (сюжет, «декорации», описание героев и т.д.); 3) построение временной организации повествования таким образом, что она сама объясняет, как и почему события происходили. Интерпретация нарративов неизбежна, так как, выражая одновременно фазу необходимого отделения субъекта от группы и фазу его добровольного возвращения в нее (индивидуальный и социальный пласты повествования), нарратив оказывается выражением «пересечения индивидуальных и социальных полюсов человеческой жизни»[38,с.47].

Мнения исследователей расходятся и в оценке выполняемых нарративами функций. С точки зрения организации прошлого опыта, нарратив может выполнять следующие функции[27]: упорядочивающую, информирующую, убеждающую, развлекающую, отвлекающую внимание, трансформирующую и темпоральную. Если первые пять функций достаточно очевидны и не нуждаются в комментариях, то значение двух последних необходимо пояснить. Трансформирующая функция нарратива состоит в том, что он задает модели переописания реальности (акцентирует одни события и замалчивает «неуклюжие вопросы»): в интересах связности, полноты и живости нарратив предлагает больше информации, чем строго необходимо для выражения смысла - в итоге разрозненные события объединяются в одну означающую структуру[35]. Темпоральная функция нарратива выражается в том, что, выделяя различные моменты во времени и устанавливая связь между ними, в частности, намекая на финал уже в начале истории, нарратив вносит «человеческие» смыслы в течение времени и позволяет понять значение самих временных последовательностей. Время в нарративе выполняет двойную функцию - «является одним из средств репрезентации (языка) и конституирует репрезентируемый объект (события истории)», и включает в себя три аспекта – порядок (когда?), длительность (как долго?) и частоту (как часто?)[39,с.528].

Иная классификация функций нарратива строится на основе прагматических характеристик повествования[8]: 1) социальные функции - идентификационная (рассказчик идентифицирует себя как члена определенного социума), репрезентативная (взаимное самопредставление рассказчиков в ситуации знакомства), дидактическая (рассказчик как член социума обучает «новичков» общей этике и системе ценностей), регулятивная и ориентационная (ценности общества проецируются через событие-медиатор на социальное пространство); 2) психологические функции - психотерапевтическая («совместное обдумывание» и «сравнение опыта» в критической ситуации) и прогностическая (слухи, толки); 3) коммуникативные функции - развлекательная и информационная. Важнейшей функцией нарратива является «самопредъявление» рассказчика, хотя актуальные цели самопрезентации, действие защитных механизмов психики, стремление соответствовать образцам социальной желательности и т.д. приводят к значительным искажениям повествования[19].

Одной из проблем социологического рассмотрения нарратива является определение его истинности - «проблема истинности нарратива не является лингвистической – она возникает тогда, когда нарратив рассматривается как отражение социальной реальности»[39,с.534]: одни исследователи считают, что нарратив воспроизводит реальные события; другие полагают, что нарратив конституирует действительность - рассказывая, человек выделяет «реальные» события из потока сознания; третьи утверждают, что информанты неизбежно приукрашивают историю, привнося в нее свои интересы и ценности. Безусловно, одни и те же события предстают в разном свете в зависимости от ценностных приоритетов рассказчика: семиосоциопсихолингвисты подсчитали, что собственно смысловую нагрузку несет не более 20% любого текста, а все остальное – словесная мишура, либо ненужная вообще, либо выполняющая совсем другие, не смысловые функции. Ситуация усложняется тем, что прошлое – всегда избирательная реконструкция, из которой люди стремятся исключить опыт, угрожающий утверждаемой ими сегодня идентичности. Более того, отделить факт от вымысла практически невозможно, так как само представление факта предполагает определенную интерпретативную работу, то есть «вымысел», но, сохраняющий «сходство» с реальным миром[9,с.96]. Фактографическая канва нарратива соотносима с общезначимыми историческими событиями как определенными контрольными точками; что же касается интерпретации, или «вымысла», то к нему не применим критерий истинности/ложности, ибо любая интерпретация имеет свое субъективное обоснование, и уже в силу этого обстоятельства истинна[5,с.78].

Для нарративного анализа установление исторической истинности индивидуального объяснения не является главной задачей. Поскольку нарратив есть самоописание субъекта, в котором акты рассказывания о себе являются фундаментальными для реальности субъективного существования, нарративный анализ рассматривает язык не как инструмент отражения внешнего мира, а как способ и условие конструирования смысла. Иными словами, нарративы стремятся не к объективности, а к истинам опыта, которые раскрывают себя только после интерпретации нарратива с точки зрения оформивших его контекстов и повлиявших на него мировоззрений: «изучение реальных людей, имеющих реальный жизненный опыт в реальном мире, происходит в нарративном анализе при помощи истолкования смысла, которым люди наделяют переживаемые события»[38,с.44]. Эта характеристика нарратива заставляет социолога отказаться от безопасной роли интерпретатора извне, поскольку его социальное положение оформляет те смыслы, которые он извлекает из нарративов.

В итоге некоторые исследователи говорят о необходимости отказаться от анализа содержания нарратива и рассматривать в нем исключительно формы презентации индивидуального и социального опыта. Такой подход не совсем верен – более корректно было бы говорить о направлении исследовательского интереса[23]: если социолога интересуют оценки и восприятие респондентами тех или иных явлений социальной действительности, то его внимание будет направлено на способы конструирования повествования. В этом случае нарратив выступает не как свидетельство, а как социальная практика или конструкция, помогающая понять и объяснить механизмы производства и воспроизводства социальных представлений. Если исследователю необходимо определить наличие или отсутствие конкретных явлений в жизни респондента, то, видя в нарративе лишь отображение реальности, он будет пытаться «снять» интерпретации слой за слоем и расшифровывать текст, чтобы постичь «подлинную» реальность. Язык здесь рассматривается как посредник, передающий неизменные и единственные значения, поэтому, исследуя то, о чем написано, – сами описываемые практики, – социолог реконструирует когнитивно-нормативные схемы повседневной жизни.

Полное понимание нарративного эпизода как «окончательное узрение и полное обобщение того способа, каким человеческое существо соотносит слово с делом»[3,с.178], невозможно, поскольку потребовало бы полного слияния читателя с автором. Чтобы в определенной степени гарантировать понимание «текста», процесс «перевода» повествовательных конструктов респондента в теоретические положения исследователя должен проходить по следующей схеме: 1) акт доверия (текст рассматривается исследователем как полновесный, ожидающий и заслуживающий раскрытия символический мир); 2) агрессивное вторжение исследователя в чужой мир, схватывание конкретного смысла текста; 3) структурирование содержательного богатства текста респондента в соответствии с критериями социолога; 4) исследователь берет на себя ответственность за «локализацию» автора, то есть за нахождение или придание ему неких типических характеристик.

Итак, несмотря на некоторую «функциональную» специфику - в психологии нарративы помогают понять идентичность, в истории позволяют наделять смыслом прошлое, в психоанализе предоставляют материал для анализа, в философии служат основой для формирования нового видения мира и организации сообществ[43], в социологии объединяют все характеристики качественной методологии - нарративный подход в современных социальных науках предполагает повсеместный характер рассказывания «историй»[39,с.517], то есть рассматривает нарративы как формы человеческого поведения или социальные действия, возникающие в определенных условиях и ориентированные на других. Посредством нарратива жизнь каждой личности превращается в осмысленное целое, а жизнь социума формируется переплетением индивидуальных повествований[27].

Е. И. Шейгал

^ МНОГОЛИКИЙ НАРРАТИВ

 

The paper aims to present the analysis of usage and to reveal the variety of meanings of the term "narrative" in the British and American political discourse. This allowed to specify the structure, types and functions of narrative. The author concludes that in the contemporary British and American political discourse the term "narrative" retaining its semantic connections with the original meaning "a story, a description of events" acquires a variety of new meanings: "a motto, a concept, an idea, a doctrine, an explanation, a version, a myth, a stereotype".

 

Для политического дискурса характерно наличие смысловых доминант, выступающих в роли центров притяжения, вокруг которых разворачивается дискурс (дискурс конкретного политика, дискурс политической проблемы, дискурс политического события и т.п.). Эти доминанты обладают порождающей силой, генерируют дискурс определенной идеологической модальности, определяют направления его развертывания.

Для обозначения способов экспликации смысловых доминант используются термины ключевое слово, лозунг, слоган, идеологема, мифологема, slogan, catch phrase. В последнее время этот ряд пополнился термином narrative (нарратив).

В традиционном понимании нарратив определяется как текст, описывающий некую последовательность событий; то же, что история, рассказ, повествование. Д. Шифрин определяет нарратив как "форму дискурса, через которую мы реконструируем и репрезентируем прошлый опыт для себя и для других" [Schiffrin 2006: 321].

Исследователи нарратива в социолингвистике разграничивают повествование как текст и как процесс [Labov 1972; Fairclough 1995, Schiffrin 2006]. В классической работе У. Лабова по структуре устного нарратива рассказывание истории включает не только сюжетные, но и несюжетные элементы, связанные с интерпретацией истории рассказчиком и ее восприятием аудиторией (Labov 1972).

Восьмидесятые годы ХХ века ознаменовали собой начало "нарративного поворота" в социальных науках, лейтмотивом которого стало утверждение, что функционирование различных форм знания можно понять только через рассмотрение их нарративной, повествовательной, природы (Лиотар 1998). Нарративный поворот связан с осознанием важности повествования в человеческой жизни. Не вызывает сомнения значимость нарратива не только в художественной литературе и ораторском искусстве, но в научном дискурсе и в бытовом общении. В обыденной жизни люди часто прибегают к нарративу как к средству придания смысла или осмысления действительности.

Нарратив предстает как своеобразное окно в индивидуальный человеческий опыт (взгляд на мир глазами автора-рассказчика), как особая эпистемологическая форма - окружающая реальность может быть освоена человеком только через повествование, через истории (Ochs and Capps 1996; Троцук 2004). "Нарративы играют роль линз, сквозь которые независимые элементы существования рассматриваются как связанные части целого. Они задают параметры повседневного и определяют правила и способы идентификации объектов, которые подлежат включению в дискурсивное пространство" (Розенфельд 2006).

Предложенный в свое время автором для анализа политического дискурса подход к нарративу коррелирует с понятием сверхтекста. Под политическим нарративом понимается совокупность дискурсных образований разных жанров, сконцентрированных вокруг определённого политического события (Шейгал 1998). В качестве политического нарратива-сверхтекста рассматривается избирательная кампания, политический скандал, парламентские дебаты по определенной проблеме. Политическому нарративу-сверхтексту присущи такие характеристики, как общественная значимость сюжета, сюжетная двуплановость (денотативный прототип нарратива и сам нарратив как коммуникативное событие), сочетание первичных и вторичных текстов (дискурс-стимул и дискурс-реакция), множественность повествователей и, в связи с этим, сочетание содержательного единства с множественностью модальных установок.

Термин нарратив очень активно фигурирует в американском и британском политическом дискурсе последних лет, причем содержание понятия "нарратив" в современном политическом дискурсе значительно расширилось. Б. Робертс отмечает, что нарратив используется в связи с политической биографией и автобиографией, рассказам о политических репрессиях и преследованиях, повествованием из области политической истории, политической аналитикой, системой политических взглядов и др. (Roberts 2002).

Противопоставляя нарратив слогану, Д. Бойл характеризует его как "модное словечко" политического маркетинга (a marketing buzzword), которое в силу своей новизны еще не успело утратить воздействующую силу. Оно возникло в ответ на возрастающее неприятие публикой политического пиара. Хотя политики уделяют много внимания поиску сильных, воздействующих слоганов, но народ выработал против них иммунитет, слоганы утратили свою силу убеждения, стали семантической пустышкой. Люди не доверяют рекламе и слоганам, но к историям они все еще прислушиваются (Boyle 2005).

Д. Бойл справедливо полагает, что важным свойством нарратива является его "объяснительность": "It provides an explanation for the policies we have, a way of remembering and believing them!". Значимость "объяснительной силы" как конститутивного признака нарратива отмечает также и Дж. Веллеман, который полагает, что его можно в принципе охарактеризовать как жанр объяснения. "Нарратив не просто излагает события, но делает их доступными для понимания, систематизирует причинно-следственные связи" (Velleman 2003).

Доступность для понимания обеспечивается тем, что нарратив в каком-то смысле упрощает реальность. Придумывается история, под которую подгоняются реальные факты и события: "We seek to understand the struggle in Iraq by constructing narratives and fitting events into them" (Barone 2006). Благодаря этому нарратив дает возможность осмысления сложных и запутанных политических ситуаций.

Успех того или иного политического лидера объясняется наличием у него внятной и убедительной истории, понятно и приемлемо для избирателей объясняющей его основные цели. Политическое противоборство, особенно в рамках избирательной кампании, это, прежде всего, соперничество историй. Так, "каждый кандидат на участие в президентской гонке 2008 фигурирует в качестве героя хотя бы одного нарратива, завязанного на одну из ключевых проблем нации: Мак-Кейн и сага о благородном воине, Эдвардс и борьба с бедностью, Ромни и права религиозных меньшинств, Джулиани и 11 сентября, Хиллари Клинтон и история американской женщины, Обама и повесть о двух расах" (Carroll 2007).

Партии, перед которыми стоит задача прихода к власти, осознают, что их проблемы в значительной степени связаны с отсутствием внятного нарратива. Так, в аналитике, посвященной Демократической партии США, нередко констатируется потребность в "сильном", впечатляющем нарративе.

"The Democrats need a compelling narrative of their own, in particular a populist narrative" (Nunberg 116).

Аналогичную задачу ставят перед собой британские либерал-демократы: "The challenge is clear: we need to develop our own story to explain what is going wrong in this country and why we, the Liberal Democrats, are uniquely placed to put things right. Such a story must be capable of attracting voters from all sides of the political spectrum. As a third party, we cannot rely on distaste for Labour and Tories alone to sweep us to power" (Meeting the Challenge).

Анализ контекстов употребления и выявление спектра значений термина нарратив в британском и американском политическом дискурсе позволили сделать выводы о структуре, типах и функциях нарратива.

Итак, что представляет собой политический нарратив как текст (дискурсивная единица), в отличие от традиционно понимаемого повествования?

Нарратив можно определить как текст лозунгового типа: он сближается с лозунгом как в формальном, так и в содержательном плане. Нарратив объединяет с лозунгом лапидарность: это не полноценный развернутый текст, а такой же мини-текст, как и лозунг, как правило, заключенный в рамки одного предложения, максимум абзаца. По остроумному замечанию Дж. Нанберга, этот текст выглядят так же как анонс фильма в программе телепередач: Простодушный трубач из Вермонта наследует состояние и вынужден бороться с корыстолюбивыми жуликами из городской администрации; Наивный молодой сенатор борется с политической коррупцией (Nunberg 2006: 203).

В поверхностной структуре нарратив выглядит как содержащий сжатую формулировку сюжета заголовок со структурой полного предложения, как в вышеприведенных примерах, или с номинативной структурой, как в примерах базовых американских историй. По мнению Р. Райха, демократам, для того, чтобы возродить утраченное ими искусство нарратива, необходимо апеллировать к базовым американским мифам и архетипам. Поэтому их нарратив должен основываться на базовых американских историях, к которым автор относит следующие: Победоносная личность (The Triumphant Individual); Содружество единомышленников (The Benevolent Community - о том, как соседи, засучив рукава, вместе работают на общее доброе дело) Толпа у ворот (The Mob at the Gates - США предстает как "маяк добродетели" в мире, которому угрожают силы варваров); Рыба гниет с головы (The Rot at the Top - о враждебности народу властных элит). (Reich 2005).

В содержательном плане так же, как и слоган, который выражает самое главное, например, в политической программе кандидата (воплощает суть избирательной кампании), мини-текст нарратива содержит концептуальное ядро, которое может быть развернуто в варианты "большого" текста (аналогично тому, как произведения художественной литературы могут представлять собой варианты одного и того же сюжета).

Однако, если лозунг представляет собой самостоятельный завершенный текст, то лингвистический статус нарратива достаточно неопределенный: это одновременно и сюжет, и заголовок текста, и аннотация, и сам текст, который существует виртуально, как инвариант в дискурсивном сознании социума. Политический нарратив всегда содержит в себе то, что, пользуясь образным выражением И. Сандомирской, можно определить как "нарративное ожидание". В исследовании И. Сандомирской на базе корпуса фразеологизмов деконструируются нарративы, составляющие в совокупности дискурс Родины. Она рассматривает имя (номинацию) как нарративное ожидание, "предчувствие сюжета". Так, топик любви к Родине содержит сюжеты "Перекати-поле", "Далекий замуж", "Изгнанник Родины", топик долга перед Родиной - истории "Сыновья (и дочери) Родины", "Защитник Родины", "Изменник Родины"; топик величия Родины - истории "Семья народов", "Военная мощь Родины", "Счастливое детство" (Сандомирская 2001).

В зависимости от характера референта можно выделить три типа нарративов: личностный (нарратив политика), идеологический (нарратив-доктрина), событийный (нарратив политических событий и ситуаций).

^ Личностный нарратив. Этот тип нарратива выполняет презентационную функцию, играет важную роль в создании имиджа политика. Как ни парадоксально, но успешные политики - это, как правило, люди, которые умеют рассказывать истории: "Наилучший способ для политика описать свою позицию, свои убеждения - это передать свои идеи в виде истории. <…> Маргарет Тэтчер считается выдающимся идеологом, но на самом деле она была гением нарратива" (Finkelstein 2007).

А. Дуранти соотносит нарратив политика с дискурсивной стратегией построения нарратива причастности (narrative of belonging). Последовательность жизненных событий политика представлена таким образом, чтобы продемонстрировать, что его жизненный опыт такой же, как у большинства аудитории, и это позволяет ему морально и эмоционально идентифицироваться со своими избирателями (Duranti 2006).

Кроме того, в данном жанре для политика важно продемонстрировать непрерывность опыта, т.е. обосновать свои политические решения, в том числе решение участвовать в избирательной кампании, как естественное продолжение своего прошлого опыта или опыта предшественников.

Например, сенатор-демократ Б. Обама начал свою избирательную кампанию в столице своего родного штата Иллинойс, что дает основание СМИ связать его нарратив с историей знаменитого предшественника А. Линкольна. Так же, как и Обама, Линкольн до избрания в Конгресс и впоследствии в Белый дом был членом Генеральной ассамблеи штата; и у него до президентства не было большого политического опыта. Символично, что Обама, сын африканца, начинает свое политическое восхождение рядом с домом человека, который дал свободу африканским рабам.

Личностный нарратив может иметь проспективную и ретроспективную направленность. Проспективный нарратив представляет политика на этапе борьбы за завоевание политических высот. Нарратив в форме биографии (автобиографии) является устоявшимся жанром предвыборного дискурса.

Ретроспективный нарратив создается на финише политической карьеры - это своеобразное подведение итогов, осмысление того, какое место политик оставил в истории. В лингвокогнитивном плане ретроспективный нарратив представляет собой ядро концепта политика как прецедентной личности.

В качестве примера ретроспективного нарратива приведем два варианта нарратива М. Тэтчер: 1) рассказ об отважном человеке из низов, поднявшемся к высотам власти, чтобы поразить пессимистический истеблишмент и спасти пришедшую в упадок некогда великую нацию (Finkelstein 2007); 2) история о победе, одержанной в 1945, затем забытой на три десятилетия вседозволенности, халатности и инфляции и восстановленной при помощи железной воли (Boyle 2005). Несмотря на различие в поверхностной структуре, оба варианта содержат общее концептуальное ядро: экстраординарность личности Тэтчер и масштаб ее вклада в развитие страны.

^ Идеологический нарратив. Для политической партии нарратив - это, прежде всего, некая идея или комплекс идей, доктрина, лежащая в основе партийной идеологии. Можно сказать, что данный тип нарратива есть партийный манифест: The Democrats need a manifesto, a 'compelling narrative' of their own.

Примером идеологического нарратива является концепция американской исключительности (^ Exceptional America). Существует точка зрения, что для того, чтобы иметь успех у избирателей, демократы должны вернуть себе этот нарратив - самый важный в американской политической истории (Kurlantzick 2006). Суть данного нарратива в том, что Америка является не одним среди многих мировых лидеров, но лидером из лидеров - исключительной, высоконравственной и великодушной страной, которая может воодушевлять другие нации. "Европейцы могут приводить примеры аморальных и меркантильных действий во внешней политике США. Однако нарратив исключительности, восходящий к утопической доктрине основателей нации, всегда находит отклик у американцев" (Kurlantzick 2006).

К числу идеологических нарративов, вошедших в фонд прецедентных текстов американской политической культуры, относятся ^ Утро в Америке Р. Рейгана и Сострадательный консерватор (Compassionate Conservative) Дж. У. Буша.

Рейгановский нарратив родился как предвыборная телереклама его второго президентского срока. Реклама под названием "Prouder, Stronger, Better" открывалась словами "И снова в Америке утро"; видеоряд (кадры американцев, идущих на работу) сопровождался рассказом в спокойной оптимистической тональности о подъеме в экономике, связанном с политикой республиканцев.

Нарратив Буша возник вследствие стремления республиканцев привлечь демократически настроенных избирателей. Он представляет собой попытку соединить традиционно консервативный подход к экономике (принцип индивидуальной ответственности) и нацеленность на улучшение социального обеспечения, помощи нуждающимся гражданам.

^ Событийный нарратив. Данный тип нарратива выступает как обоснование определенного политического курса, тех или иных политических акций, как объяснение сложившейся политической ситуации.

Ярким примером событийного нарратива является военный нарратив (war narrative) - "связное и непротиворечивое повествование, которое многократно циркулирует в обществе, подготавливая почву к началу военного конфликта" (Asian News). Таким образом, создается определенный период "созревания" для того, чтобы физически и психологически подготовить народ к войне

В американской истории военный нарратив всегда играл критическую роль в обеспечении общественной поддержки военных действий. Информационным поводом к возникновению соответствующего нарратива послужило падение форта Самтер - в Гражданской войне, потопление крейсера "Мейн" в Испано-американской войне 1898 г., нападение японцев на Перл-Харбор во II мировой войне.

Для обоснования начала войны с терроризмом после атаки 11 сентября администрация Буша разработала следующий нарратив. На США напали враги свободы, это была битва Добра со Злом, поэтому насаждение свободы в тылу врага - самый верный способ победить носителей зла. Америка выполнит свою историческую миссию, перенеся военные действия на территорию врага, победит его на поле боя и обеспечит замену деспотических ближневосточных режимов на демократию (O'Reilly 2006).

Событийный нарратив нередко представляет собой определенную версию политической ситуации или события (версия = вариант изложения/ объяснения).

Этот аспект нарратива, в частности, очень ярко проявился в "нарративе Плейм", связанном с одной из самых скандальных утечек секретной информации из Белого дома. Скандал разразился после того, как в СМИ прошла серия публикаций, в которых называлось имя секретного агента ЦРУ Валери Плейм - жены бывшего дипломата Дж. Уилсона. Сразу после этого Уилсон заявил, что это было сделано с целью его дискредитации в наказание за то, что он выступил в СМИ с критикой президентской администрации в искусственном преувеличении угрозы, исходящей от Ирака. Истоки конфликта восходят к 2002 году, когда ЦРУ организовало поездку Уилсона в Нигер для того, чтобы он провел расследование в связи с сообщениями о том, что Ирак пытался купить уран в этой африканской стране. В июле 2003 года Уилсон публично вступил в спор с представителями Белого дома и заявил, что Ирак не занимался покупкой урана.

Развертывание этого нарратива представляет собой поединок двух конкурирующих версий (competing narratives) - республиканской и демократической. Стороны обвиняют друг друга во лжи и с большой долей сарказма представляет нарратив другой стороны.

Демократы. По версии республиканцев, рассекретив агента Плейм, высокопоставленные представители администрации президента благородно пытались защититься от несправедливых обвинений в инициировании расследования ЦРУ в Нигере. "На самом деле" это всемогущая Валери Плейм надавила на начальство ЦРУ и потребовала, чтобы в Нигер послали ее мужа. Вся эта история является тщательно спланированным заговором "антивоенного активиста" Уилсона и "группы заговорщиков из ЦРУ" с целью помешать Бушу выступить в поход.

Республиканцы. По версии демократов, Белый дом похоронил доклад Героического Джо-правдолюбца о результатах его расследования в Нигере и вообще отрицал в своей "ручной" прессе существование этого доклада, для того чтобы иметь основание начать военные действия в Ираке.

Контексты употребления термина narrative в рамках анализируемого коммуникативного события однозначно позволяют интерпретировать его семантику как "версия": Liberals also loved the original narrative in the Plame case: Bush aides persecute whistle blower (Либералам нравится первоначальная версия в деле Плейм: советники Буша преследуют разоблачителя). Any deviation from The Plame Narrative is dismissed as Administration propaganda (Любое отклонение от основной версии отвергается как президентская пропаганда). According to Gibson's narrative, the motive behind the Plame outing раскрытие was simple (По версии Гибсона, мотив рассекречивания Плейм прост…).

Объяснительность нарратива позволяет ему выступать в качестве инструмента воздействия. Простая и доходчивая история, резонирующая с народными ценностями, формирует в массовом политическом сознании желаемые для политика каузальные фреймы и тем самым создает мотивационную базу для определенного политического поведения. Именно в этом смысле говорят о популистских лозунгах и нарративах.

Суть популистского нарратива можно обобщить как "история о противостоянии слабых и сильных мира сего, история несбывшихся надежд и праведного гнева" [Nunberg 2006: 116]. Это прекрасно понимал Б. Клинтон, построив свою избирательную кампанию 1992г. на апеллирующем к среднему классу нарративе о несправедливости власти по отношению к честным труженикам: I am tired of seeing people who work hard and play by the rules get the shaft. Дж. Нанберг подчеркивает, что риторический талант Клинтона заключается в его способности передать людям, что он чувствует не только их боль, но и их гнев [Nunberg 2006: 117].

Иной аспект функции воздействия на политическое поведение масс представляет "нарратив ненависти", в котором политологи видят движущую силу этнических конфликтов.

По мнению С. Кауфмана, истоки межэтнической агрессии коренятся в "мифо-символических комплексах", которые представляют собой не что иное, как мифологизированные нарративы этнокультуры (Kaufman 2006). В этих нарративах воплощается исторический опыт этноса, результатом которого является восприятие определенных этнических групп сквозь призму отношений преследователя и жертвы. Подобного рода нарративы порождают эмоции враждебности, а агрессия, в свою очередь, является следствием этих эмоций.

Рассмотренные функции политического нарратива (идентификация политика, создание имиджа, воздействие, представление версии события) так или иначе вытекают из его базовой функции - объяснительной, интерпретационной.

Интерпретация действительности всегда носит субъективный характер, поэтому естественно, что в своем семантическом развитии термин нарратив приобрел коннотацию недостоверности. В разных дискурсивных ситуациях градация достоверности варьируется от упрощенного (стереотипного) представления реальности до лжи, несоответствия фактам.

^ The New York Times apparently unwilling to dig into the story any farther than the good guy/bad guy narrative allows… (Явно не желая копать эту историю глубже, чем это позволяет нарратив уровня "хорошие парни /плохие парни").

Противопоставление нарратива и правды (^ The Narrative vs. The Truth) подкрепляется утверждением о предвзятости нарратива, тогда как правда связывается с двухпартийным (следовательно, более объективным) изложением событий: Ideally, someone should hold Mr. Wilson accountable for what his lies have wrought. Instead, he is feted and celebrated as a hero. A movie is in the works about the entire affair - all the better to reinforce The Narrative in the public's mind. And the left will continue to flog the story, positing ever more fantastic conspiracy theories while the truth - contained in two bi-partisan Congressional reports struggles to be see the light of day.

Контексты употребления термина narrative (и его синонимов) эксплицируют ядерные компоненты его семантики, фиксирующие базовые характеристики нарратива как дискурсивного феномена.

Интерпретативность, объяснительность нарратива: а story line explaining their basic purpose; a cohesive narrative that the American people can readily understand; the narrative explains the problem; this narrative answers a lot of nagging questions; narratives of the conflict that fail to account for a number of important facts.

Агональность нарратива как следствие агональности политического дискурса: the battle of (competing) narratives; a battle for control of the dominant political narrative; the dominant narrative; to challenge the narrative; to present a competing narrative; an effective rival narrative; the enemy of the Republican narrative; the narrative can be contested by…; a successful counter-narrative.

Воздействующая сила нарратива: а compelling / convincing narrative; the pro-war saga that will galvanize a demoralized nation; a narrative that motivated their voters; recognized the power of narrative; used this narrative to great effect; power and status maximization are also consequences of certain narratives.

Нарратив выступает как объект дискурсивной деятельности, как сознательно конструируемый с определенной целью текст: to construct/develop a narrative; to spin better narratives than…; to cultivate hate narratives toward…; to test, compare, and refine those narratives.

В рамках коммуникативного события метафора персонификации представляет нарратив как субъект дискурса в его темпоральной динамике, проходящий определенные этапы своей "дискурсивной" жизни: emerging narrative; the narrative started to unravel; the narrative stuck; collapse of narrative.

Подведем итоги сказанного. В современном британском и американском политическом дискурсе термин narrative, сохраняя семантические связи с исходным значением "история, повествование", приобретает целый спектр новых значений: "лозунг, концепция, идея, доктрина, объяснение, версия, миф, стереотип".

Политический нарратив представляет собой текст лозунгового типа, содержащий в качестве понятийного ядра ключевые концепты актуального политического дискурса. В отличие от лозунга, за мини-текстом нарратива стоит развернутый текст культуры. Нарратив отличает ясность и простота, доступность для понимания, что делает его мощным инструментом политического воздействия.

 http://www.philology.ru/linguistics1/sheygal-07.htm




Скачать 436,32 Kb.
оставить комментарий
Дата18.10.2011
Размер436,32 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх