«Профессиональная и общественно-политическая деятельность Ф. Н. Плевако в России конца XIX начала xx» icon

«Профессиональная и общественно-политическая деятельность Ф. Н. Плевако в России конца XIX начала xx»



Смотрите также:
Программа курса истории России XIX начала xx вв строится по хронологически-проблемному принципу...
Историко-культурная ситуация в России конца 19 начала 20 века....
Московский художественный театр в общественной и культурной жизни россии конца XIX начала XX...
-
Д. И. Багалей Научная и общественно-политическая деятельность...
Общественно-политическая деятельность Я. В. Абрамова в конце XIX  начале XX века...
Преподавание математики в женских гимназиях как фактор культурного развития России конца XIX...
Экономическое и социально-политическое развитие. России в начале XX в...
В. П. Мещерский принадлежит к числу виднейших общественно-политиче­ских деятелей второй половины...
Общественно-политическая жизнь Западной Европы первой половины XIX столетия...
Реферат по культурологии по теме «Русская культура конца 19 начала 20 века»...
Е. Н. Азизова Государственная и общественно-политическая деятельность Дмитрия Павловича Рунича...



скачать
ГОУ Гимназия 1505

«Московская городская педагогическая гимназия-лаборатория»


Исследовательская работа

ученицы 9 класса «Б»

Геворкян Галины

по теме


«Профессиональная и общественно-политическая деятельность Ф.Н. Плевако в России конца XIX - начала XX»


Научный руководитель:

Кандидат культурологии, профессор

Полетаева М. А.


Москва

2008г.

Оглавление

Введение……………………………………………………………………...........3

Глава 1. Федор Никифорович Плевако: становление личности и начало карьеры (1840 - 1870-е гг.).

1.1. Детство, юность и начало трудовой деятельности…………………………4

1.2. Ф.Н. Плевако — известный русский адвокат конца XIX - начала XX вв. Общественно – политическая деятельность…………………………………….6

1.3. Сочетание внешних и внутренних качеств. Противоречивое отношение в обществе к великому оратору...............................................................................10

Глава 2. Общественная значимость дела адвоката Ф.Н. Плевако

2.1. Тайна ораторского искусства. Судебные ошибки………………………...15

2.2. Разносторонность дарования Ф.Н.Плевако как адвоката в малоизвестных делах........................................................................................................................16

2.3. Анализ адвокатской защиты по делу П.П. Качки………............................18

Заключение……………………………………………………………………….20

Список литературы и источников……………………………………………....23

Приложение (Речь Ф.Н. Плевако по делу П.П. Качки)......................................24





Введение.

Актуальность исследования. Современные юристы не уделяют достаточного внимания языку правоведения. Каждая лишняя неаккуратная фраза может отрицательно сказаться на деле. На примере Ф.Н. Плевако я хочу показать, насколько важны слова, употребляемые оратором во время судебного процесса. Ведь защитные речи, произнесенные им, являются не только образцом судебного красноречия и ораторского искусства, но и наглядным пособием для адвокатов, работников прокуратуры, следователей, аспирантов, преподавателей и всех, кто интересуются историей российской юстиции. Кроме того, язык - это профессиональное оружие юриста, от него зависит формирование общественного мнения. В данном реферате я хочу изучить влияние Федора Никифоровича на общественные взгляды.

Целью моей работы является изучение особенностей профессиональной и общественно-политической деятельности Ф.Н. Плевако, а также его вклад в дальнейшее развитие юриспруденции.

Перед тем, как приступить к изучению, мною были поставлен ряд задач.

Во-первых, выявить факторы, повлиявшие на становление личности.

Во-вторых, предоставить различные ракурсы общественной значимости в юридической деятельности Ф.Н. Плевако.

При написании реферата, мною было использовано большое количество литературы и источников. За основу я взяла книгу Василия Ивановича Смолярчука «Адвокат Федор Плевако: очерк о жизни и деятельности адвоката Ф. Н. Плевако», статью Троицкого, Н. А. Федор Никифорович Плевако // и, естественно, избранные речи самого оратора (подробнее смотри страницу 23). Данная проблема достаточно хорошо освещена в данной литературе и источниках, но мнения, высказываемые авторами этих работ очень неоднозначны. Моя работа является попыткой анализа интересного для меня вопроса и попытаться сформулировать позицию по данной теме.





Глава 1. Федор Никифорович Плевако: становление личности и начало карьеры.

1.1. Детство, юность и начало трудовой деятельности.


Родился Федор Никифорович 13 апреля 1842 г1. в г. Троицке Оренбургской губернии (ныне Челябинская область). Его родителями были член Троицкой таможни народный советник Василий Иванович Плевак из украинских дворян и крепостная Екатерина Степановна (по проведенным исследованиям сложно точно установить национальность матери Федора Никифоровича, по одним данным- киргизка, по другим- калмычка2). У них было четверо детей (двое из них умерли младенцами), однако брак не узаконили. Будущий «гений слова», как незаконнорожденный, получил отчество и фамилию (Никифоров) по имени крестного отца. Позднее, в университет он поступал с отцовской фамилией Плевак, а по окончании университета добавил к ней букву «о», причем называл себя с ударением на этой букве: Плевако.3 «Итак, - заключает по этому поводу биограф Федора Никифоровича,- у него три фамилии: Никифоров, Плевак, Плевако».4

С 1849 до 1851г. Федор учился в приходской и уездной школах в Троицке, а летом 1851г. семья Плевако переселилась в Москву, где Федор Никифорович и проживет всю жизнь. С осени 1851 г. он начал учиться в Московском коммерческом училище на Остоженке, которое считалось тогда образцовым. Даже особы царской фамилии по приезде в Москву удостаивали его своим посещением, проверяли знания учеников. Федор и его старший брат Дормидонт учились отлично, их имена к концу первого же года учебы были занесены на «золотую доску». В начале второго года обучения училище посетил принц Петр Ольденбургский (племянник двух царей - Александра I и Николая I). Ему рассказали об умении Федора решать устно и быстро сложные задачи с трехзначными и даже четырехзначными цифрами. Принц сам проверил способности мальчика, похвалил его и через два дня прислал ему в подарок конфеты.

А под новый 1853 г. Василию Плеваку объявили, что его сыновья исключаются из училища как незаконнорожденные. Это унижение Федор Никифорович запомнил на всю жизнь. Много лет спустя он написал в автобиографии: «Нас объявили недостойными той самой школы которая хвалила нас за успехи и выставляла на показ исключительную способность одного из нас по математике. Прости их Боже! Вот уж и впрямь не ведали., что творили эти узколобые лбы, совершая человеческое жертвоприношение».

Осенью 1853 г., благодаря долгим отцовским хлопотам, Федор и Дормидонт были приняты в 1-ю Московскую гимназию на Пречистенке - сразу в 3 класс. За время учебы в гимназии Федор похоронил отца и не дожившего до 20 лет брата. Весной 1859 г. он окончил гимназию и поступил на юридический факультет Московского университета. Будучи студентом, он перевел на русский язык «Курс римского гражданского права» выдающегося немецкого юриста Георга Фридриха Пухты, который позднее основательно прокомментирует и издаст за собственный счет.5

В 1864 г. Плевако окончил университет с дипломом кандидата прав, но не сразу определился с призванием адвоката: больше полугода он служил на общественных началах стажером в Московском окружном суде, ожидая подходящей вакансии. Когда же, согласно «Положении.» 19 октября 1865 г. о введении в действие Судебных уставов 1864 г., с весны 1866 г. начала формироваться в России присяжная адвокатура, Плевако одним из первых записался помощником к присяжному поверенному М.И. Доброхотову.6

В звании помощника он успел проявить себя как одареннейший адвокат. Выделялось дело Алексея Маруева 30 января 1868 г., которое слушали в Московском окружном суде. Маруев обвинялся в двух подлогах. Защищал его Плевако. Федор Никифорович проиграл это дело (его подзащитный был признан виновным и сослан в Сибирь), но защитительная речь Плевако – первая из сохранившихся речей – уже показала его силу, особенно в анализе свидетельских показаний. «Они,- говорил Плевако о свидетелях по делу Маруева, - не отзываются запамятованием, один приписывает другому то, что другой, со своей стороны, приписывает первому … Так сильны противоречия, так взаимно уничтожают они себя в самых существенных вопросах! Какая может быть к ним вера?!».7


^ 1.2. Ф.Н. Плевако — известный русский адвокат конца XIX - начала XX вв. Общественно - политическая деятельность.

19 сентября 1870 г. Плевако был принят в присяжные поверенные округа Московской судебной палаты, и с этого времени началось его блистательное восхождение к вершинам адвокатской славы. Однако, уже через два года оно едва не оборвалось из-за политической «неблагонадежности».

Дело в том, что 8 декабря 1872г. начальник Московского губернского жандармского управления генерал-лейтенант И.Л. Слезкин докладывал управляющему III отделением А. Ф.Шульцу, что в Москве раскрыто «тайное юридическое общество», созданное с целью «знакомить студентов и вообще молодых людей с революционными идеями», «изыскивать способы к печатанию, и литографированию запрещенных книг и распространению их, иметь постоянные сношения с заграничными деятелями». По агентурным данным, в обществе состояли «чем-либо заявившие себя в пользу социализма студенты юридических факультетов всех курсов, окончившие курс и ставленые при университете, кандидаты прав, присяжные поверенные и их помощники, а также и бывшие студенты, преимущественно юристы». «В настоящее время, - докладывал шеф московской жандармерии, - означенное общество имеет уже действительных членов до 150 человек. В числе главных называют присяжного поверенного Федора Никифоровича Плевако, заменившего между студентами значение князя Александра Урусова». Спустя семь месяцев, 16 июля 1873 г. Слезкин уведомил Шульца о том, что «за поименованными лицами производится самое строгое наблюдение и употребляются всевозможные меры к получению фактических данных, кои бы могли служить ручательством к обнаружению как лиц, составляющих данное общество, так равно и всех его действий». В итоге таких данных изыскать не удалось. Дело о «тайном юридическом обществе» было закрыть. Его предполагаемые «действительные члены» избежали репрессий. Но Плевако с этого времени, вплоть до 1905г., подчеркнуто сторонился «политики». Единственным из корифеев отечественной адвокатуры, он ни разу не выступал защитником на политических, в строгом смысле этого слова процессах, где судились народники, народовольцы, социал-демократы, эсеры, кадеты и т.д. Согласился он выступить несколько раз лишь на процессах по делам о разного рода «беспорядках» с политическим оттенком.

Первым по времени из таких дел стало для него т.н. «охотнорядское дело» 1878 г. о студентах, которые устроили в Москве демонстрацию солидарности с политическими ссыльными, были избиты полицией и преданы суду за то, что сопротивлялись избиению. Власти квалифицировали дело как «уличные беспорядки» и доверили его мировому суду. Политический характер дела вскрыли на суде обвиняемые (среди них был известный народник, с 1881 г. агент Исполнительного комитета «Народной воли» П. В. Гортынский). Их активно поддержал присяжный поверенный Н. П. Шубинский 8– сотоварищ Плевако по адвокатуре и (в будущем) по членству в партии октябристов. Федор Никифорович выступал на этом процессе осторожно, зная о том, что не только зал суда (в Сухаревой башне), но и подходы к ней заполнены молодыми радикалами, а переулки и улицы окрест башни – отрядами полиции.

Гораздо смелее вступился он за бунтовщиков-крестьян в нашумевшем Люторическом деле. Весной 1879 г. крестьяне с. Люторичи Тульской губернии взбунтовались против закабалившего их помещика, предводителя московского дворянства графа А.В.Бобринского (из рода Бобринских – от внебрачного сына императрицы Екатерины II А.Г.Бобринского). Бунт был подавлен силами войск, а его «подстрекатели 2 (34 чел.) преданы суду по обвинению в «сопротивлении властям». Дело рассматривал Московская судебная палата с сословными представителями в декабре 1880 года. Плевако взял на себя не только защиту всех обвиняемых, «но и расходы по их содержанию в течении трех недель процесса». Его защитительная речь прозвучала как обвинение господствовавшего тогда в России режима. Определив положение крестьян после реформы 1861 г. как «полуголодную свободу», Плевако с цифрами и фактами в руках - показал, что в Люторичах жизнь стала «во сто крат тяжелее дореформенного рабства». Хищнические поборы с крестьян: так возмутили его, что он воскликнул по адресу гр. Бобринского и его управляющего А.К.Фишера: «Стыдно за время, в которое живут и действуют подобные люди!» Что касается обвинения его подзащитных в подстрекательстве бунта, то Плевако заявил судьям: «Подстрекатели были. Я нашел их, и с головой выдаю вашему правосудию. Они – подстрекатели, они – зачинщики, они – причина всех причин. Бедность безысходная, бесправие, беззастенчивая эксплуатация, всех и вся доведшая до разорения, - вот они, подстрекатели!».9

После речи Плевако в зале суда, по свидетельству очевидца, «гремели рукоплескания взволнованных, потрясенных слушателей». Суд вынужден был оправдать 30 из 34 подсудимых. Анатолий Федорович Кони считал, что выступление на этом процессе «было по условиям и настроениям того времени гражданским подвигом»10. (Под «условиям и настроениям того времени» Кони понимает здесь крайнюю остроту политического кризиса в России, когда власть, напрягала все свои силы для подавления «крамолы»).

В дальнейшем Плевако еще, по крайней мере дважды выступал защитником по делам о рабочих «беспорядках» с политическим оттенком. В декабре 1897 г. Московская судебная палата рассматривала дело о рабочих фабрики Н.Н.Коншина в г.Серпухове. Сотни их взбунтовались, против бесчеловечных условий труда и быта, стали громить квартиры фабричного начальства и были усмирены лишь силой, оказав при этом «сопротивление властям». Плевако здесь поставил и разъяснил очень важный – как юридически, так и политически – вопрос о соотношении личной о коллективной ответственности за подсудное дело. «Совершено деяние беззаконное и нетерпимое, - говорил он. – Преступником была толпа. А судят не толпу. Судят несколько десятков лиц, замеченных в толпе. Это тоже своего рода толпа, но уже другая, малая; ту образовали массовые инстинкты, эту- следователи, и обвинители. Все сказуемые, наиболее хлестко вырисовывающие буйство массы, приписываем толпе, скопищу, а не отдельным людям. А судим отдельных лиц: толпа ушла». И далее: «Толпа – здание, люди – кирпичи. Из одних и тех же кирпичей созидается и храм Богу, и тюрьма – жилище отверженных. Быть в толпе еще не значит быть носителем ее инстинктов. В толпе богомольцев всегда ютятся и карманники. Толпа заражает, лица, в нее входящие, заражаются. Бить их – это все равно, что бороться с эпидемией, бичуя больных». В итоге суд и по этому делу определил подсудимым минимальные наказания.11

Выступления Плевако на политических (в той или иной мере) процессах позволяют усмотреть в нем «демократа-разночинца»12. Сам Федор Никифорович писал Ф.И.Шаляпину еще в 1902г.: «Я человек 60-х годов». Но думается, Смолярчук преувеличивал, утверждая, что не только по складу своего характера», но и «по сложившемуся мировоззрению» Плевако был «глубоким демократом»13. Кони имел в виду не мировоззрение Плевако, а его демократически-разночинскую «повадку», отзывчивость и простоту его общения «во всех слоях русского общества». Демократическое было не глубоким, а скорее широким, не столько осознанным, сколько стихийным. Незаконнорожденное дитя от смешанного брака, «изгой», по собственному его выражению, он стал действительным статским советником14, получил доступ в высшие сферы, дружил с такими зубрами сильных мира, как генеральный контролер Т.И.Филлипов («циник по нравственности и подлому подобострастию пред тем, кто мог быть ему полезен») и обер-прокурор Синода К.П.Победоносцев. Сторонясь после дела 1872-1873гг. о «тайном юридическом обществе» и до революции 1905 г. всякой «политики», Федор Никифорович ярко проявил себя не как демократ, а как гуманист, убежденный в том, что «жизнь одного человека дороже всяких реформ», он ратовал за нелицеприятное правосудие: «перед судом все равны, хоть генералиссимусом будь!». Он считал необходимым и естественным для правосудия милосердие: «Слово закона напоминает угрозы матери детям. Пока нет вины, она обещает жестокие кары непокорному сыну, но едва настанет необходимость наказания, любовь материнского сердца ищет всякого повода смягчить необходимую меру казни»15. Но именно как гуманист и правдолюб Плевако обличал перед судом любые злоупотребления, чинимые духовными ли воротилами «под покровом рясы и обители», или «собаками» полицейского сыска под команду властей «Ату его!».

Царский манифест 17 октября 1905 г. внушил Плевако иллюзию близости гражданских свобод в России. Он устремился в политику: попросил Василия Алексеевича Маклакова16 «записать» его в Конституционно-демократическую партию. Тот отказался, резонно посчитав, что «Плевако и политическая партия, партийная дисциплина – понятия несовместимые». Тогда Плевако вступил в партию октябристов. От них он был избран в III Государственную думу, где с наивностью политика - дилетанта призывал думцев заменить «песни о свободе песнями свободных рабочих, воздвигающих здание права о свободы» (эта речь 20 ноября 1907 г. была первой и последней его думской речью). Как явствует из воспоминаний Н.П.Карабчевского, Плевако обдумывал даже проект «видоизменения царского титула, чтобы подчеркнуть, что Николай II уже не абсолютный русский царь Божией милостью, а ограниченный монарх», но не рискнул заявить об этом с думской трибуны. Думский (оказалось, предсмертный) вираж карьеры Плевако озадачил и огорчил его коллег по адвокатуре, учеников, друзей как «недоразумение».17

Итак, в сфере политики Плевако не стал сколько-нибудь заметной величиной. В сфере права же он воистину велик - как адвокат и судебный оратор, блиставший на процессах главным образом по уголовным (отчасти и по гражданским) делам.


^ 1.3. Сочетание внешних и внутренних качеств. Противоречивое отношение в обществе к великому оратору.

Оратором Плевако был уникальным, - что называется от Бога. Правда, в отличие от иных корифеев присяжной адвокатуры – таких, как А.И.Урусов, С.А.Андреевский, Н.П.Карабчевский, он не блистал своими внешними данными. «Скуластое, угловатое лицо калмыцкого типа с широко расставленными глазами, с непослушными прядями длинных черных волос могло бы назваться безобразным, если бы его не освещала внутренняя красота, сквозившая то в общем одушевленном выражении, то в доброй, львиной улыбке, то в огне и блеске говорящих глаз. Его движения были неровны и подчас неловки; нескладно сидел на нем адвокатский фрак, а пришепетывающий голос шел, казалось, вразрез с его призванием оратора. Но в этом голосе звучали ноты такой силы и страсти, что он захватывал слушателя и покорял его себе». Секрет ораторской неотразимости Плевако был не только и даже не столько в мастерстве слова. «Главная его сила, - вспоминал В.В.Вересаев18, - заключалась в интонациях, в неодолимой, прямо колдовской заразительности чувства, которым он умел зажечь слушателя. Поэтому речи его на бумаге и в отдельной мере не передают их потрясающей силы». Очень подходит к Плевако максима Ф. Ларошфуко19: «В звуке голоса, в глазах и во всем облике говорящего заключено не меньше красноречия, чем в выборе слов».

Однако, оригинальность его дарования импонировала не всем. Поэт Д.Д.Минаев, признав еще в 1883г., что Плевако - адвокат, «давно известный всюду, яко звезда родного зодиака», сочинил о нем хлесткую эпиграмму:

«Проврется ль где-нибудь писака,

Случится ль где в трактире драка,

На суд ли явится из мрака

Воров общественных клоака,

Толкнет ли даму забияка,

Укусит ли кого собака, Облает ли зоил - плевака,

Кто их спасает всех? - Плевако»

Не любил Федора Никифоровича М.Е.Салтыков-Щедрин, который, кстати, вообще называл адвокатуру «помойной ямой». В 1882г. Он так рассказывал о Плевако московскому нотариусу и литератору Н.П.Орлову (Северову):»Я встретился с ним и говорю:«Правда, что вы можете поставить на голову стакан с квасом и плясать?» А он вытаращил на меня свои глазища и отвечает:«Могу!»»

По свидетельству Д.П.Маковицкого20, Л.Н.Толстой в 1907г. Назвал Плевако «самым пустым человеком». Но ранее, в письме к жене, Софье Андреевне, от 2 ноября 1898г. Лев Николаевич писал:«Плевако - даровитый и скорее приятный человек, хотя не полный, как все специалисты». По воспоминаниям П.А.Россиева, Толстой «направлял мужиков именно к Плевако: «Федор Никифорович, обелите несчастных».

В личности Плевако сочетались цельность и размашистость, разночинский нигилизм и религиозность, житейская простота и разгульное барство (он устраивал гомерические пиры на зафрахтованным им пароходах от Нижнего Новгорода до Астрахани). Добрый к малоимущим, он буквально выколачивал огромные гонорары из купцов, требуя при этом авансы. Однажды некий толстосум, не уразумев слова «аванс», осведомился, что это такое. «Задаток знаешь? - вопросом на вопрос ответил Плевако. - «Знаю» - «Так вот аванс - тот же задаток, но в три раза больше».

В товарищеском кругу, среди коллег по адвокатскому цеху Плевако пользовался репутацией «артельного человека». Его сотоварищ, укрывшийся под псевдонимом-инициалом »С», писал о нем в 1895 г., «Он не может не вызывать к себе симпатий чертою своего неизмеримого добродушия и сердечной мягкости, которыми проникнуты насквозь отношения его к товарищам и ко всем окружающим вообще». Смолоду и до смерти он был в Москве непременным членом различных благотворительных учреждений - таких, как Общество призрения, воспитания и бучения слепых детей и Комитет для содействия устройству студенческих общежитий.

Симпатичной чертой характера Плевако была его снисходительность к завистникам и злопыхателям. На застолье по случаю 25-летия его адвокатской карьеры он приветливо чокался и с друзьями и с недругами. Когда его жена удивилась этому, Федор Никифорович с обычным своим добродушием вздохнул: «А что же мне их судить!»

Вызывают уважение культурные запросы Плевако. «Библиотека его всеобъемлюща», - свидетельствовал писатель Россиев. Правда, по воспоминаниям Утевского, Плевако, хоть и «был страстным любителем и собирателем книг», сам будто бы «мало читал». Смолярчук опровергал это мнение, доказывая, что читал Плевако много. Он увлекался литературой по истории, праву, философии и даже «в командировки брал с собой» книги И.Канта, Г.Гегеля, Ф.Ницше, Куно Фишера, Георга Еллинека.

Федор Никифорович был не просто начитан. Его смолоду отличало редкостное сочетание исключительной памяти и наблюдательности с даром импровизации и чувства юмора, что выражалось в каскадах острот, каламбуров, эпиграмм, пародий - и в прозе, и в стихах.

Очень широк был круг личных связей Плевако с мастерами культуры. Он общался и с И.С.Тургеневым, Салтыковым- Щедриным, Львом Толстым, дружил с В.И.Суриковым, М.А.Врубелем, К.А.Коровиным, К.С.Станиславским, М.Н.Ермоловой, Ф.И.Шаляпиным и другими литераторами, художниками, артистами, с книгоиздателем И.Д.Сытиным. Федор Никифорович любил все виды зрелищ от народных гуляний до элитных спектаклей, но с наибольшим удовольствием посещал два “храма искусств” в Москве - частную русскую оперу С.И.Мамонтова и художественный театр Вл.И. Немировича - Данченко.

Федор Никифорович имел двух сыновей с одним именем, причем они жили и адвокатствовали в Москве одновременно: Сергей Федорович Плевако-старший (род. в 1877 г.) был его сыном от первой жены, Е.А.Филлиповой, Сергей Федорович Плевако-младший (род. в 1886 г.) - от второй жены, МА.Демидовой. Первая жена Плевако была народная учительница из Тверской губернии. Брак оказался неудачным и, вероятно, по вине Федора Никифоровича, который оставил жену с малолетним сыном. Во всяком случае, Сергей Федорович Плевако-старший в автобиографии даже не упомянул об отце. Зато со второй женой Федор Никифорович прожил в согласии почти 30 лет, до конца своих дней. В 1879 г. Мария Андреевна Демидова, жена фабриканта, обратилась к Плевако за юридической помощью, влюбилась в адвоката и навсегда предпочла его фабриканту. Знаменитый двухтомник речей Федора Никифоровича вышел в свет на следующий год после его смерти в «Издании М.А. Плевако».

Одной из главных черт личности Плевако его биографы считают религиозность. Он был глубоко верующим человеком - всю жизнь, с раннего детства и до смерти. Плевако не только соблюдал религиозные обряды, молился в церкви, любил крестить детей всех сословий и рангов, служил ктитором (церковным старостой) в Успенском соборе Кремля, но и пытался примирить «богохульные» взгляды Л.Н.Толстого с догматами официальной церкви, а в 1904 г. На приеме у папы Римского Пия Х доказывал, что поскольку Бог один, то в мире должна быть одна вера и, следовательно, католики и православные обязаны жить в добром согласии.

Федор Никифорович Плевако умер 23 декабря 1908 г., на 67-м году жизни, в Москве. Похоронили москвичи «своего Златоуста» при громадном стечении народа всех слоев и состояний на кладбище Скорбященском монастыря. В 30-е годы останки Плевако были перезахоронены на Ваганьковском кладбище.21


Глава 2. Общественная значимость дел адвоката Ф.Н. Плевако.

2.1. Тайна ораторского искусства. Судебные ошибки.

Плевако-оратор был подчеркнуто индивидуален. Далеко не такой эрудит, как Урусов или Спасович, он был силен житейской смекалкой и хваткой, «народностью» истоков своего красноречия. Уступая Спасовичу в глубине научного анализа, Карабчевскому – в логике доказательств, Александрову – в дерзании, Урусову и Андреевскому – в гармонии слова, он превосходил их всех в заразительной искренности, эмоциональной мощи, ораторской изобретательности. Вообще, по авторитетному мнению Кони, «в Плевако сквозь внешнее обличие защитника выступал трибун», который, однако, идеально владел трояким призванием защиты: «убедить, растрогать, умилостивить». «Он был мастером красивых образов, каскадов громких фраз, ловких адвокатских трюков, отсроумных выходок, неожиданно приходивших ему в голову и нередко спасавших клиентов от грозившей кары».

Сам Федор Никифорович объяснял секреты своих удач в качестве защитника очень просто. Первый секрет: он всегда был буквально преисполнен чувством ответственности перед своими клиентами. «Между положением прокурора и защитника - громадная разница, - говорил он на процессе Мамонтова. - За прокурором стоит молчаливый, холодный, незыблемый закон, а за спиной защитника - живые люди. Они полагаются на своих защитников, взбираются к ним на плечи и … страшно поскользнуться с такою ношей!» К тому же Плевако (может быть, как никто) умел воздействовать на присяжных заседателей. Этот свой секрет он так объяснил В.И.Сурикову: «А ведь ты, Василий Иванович, когда пишешь свои портреты, стремишься заглянуть в душу того человека, который тебе позирует. Так вот и я стараюсь проникнуть взором в души присяжных и произношу речь так, чтобы она дошла до их сознания».

Был ли Плевако всегда убежден в безвинности своих подзащитных? Разумеется нет. Впрочем, заведомо неправых дел адвокат Плевако, судя по всему, избегал. Так, он отказался защищать скандально известную аферистку Софью Блювштейн, по прозвищу «Сонька - золотая ручка», и не напрасно слыл среди обвиняемых «Правыкой».

Разумеется, сила Плевако как судебного оратора заключалась не только в находчивости, эмоциональности, психологизме, но и в живописности слова. Хотя на бумаге его речи многое потеряли, они все-таки остаются выразительными. Плевако был мастер картинных сравнений (цензура: это - щипцы, которые «снимают нагар со свечи, не гася ее огня и света»); антитезы (о русском и еврее: «наша мечта - пять раз в день поесть и не затяжелеть, его - в пять дней раз и не отощать»; эффектные обращения (к тени убитого коллеги: «Товарищ, мирно спящий во гробе!»); к присяжным по делу П.П.Качки: «Раскройте ваши объятия - я отдаю ее вам!»

Тексты своих речей Плевако заранее никогда не писал, но после суда по просьбе газетных репортеров или близких друзей иной раз («когда не ленился») записывал уже произнесенную речь. Эти записи принадлежат, бесспорно, к лучшим текстам в его двухтомнике.

К недостаткам ораторской манеры Плевако критики относили композиционную разбросанность и, особенно, «банальную риторику» отдельных его речей22.

Кроме того, Плевако часто грешил тем, что изучал дела недостаточно внимательно (а иногда и вовсе довольствовался лишь чтением обвинительного заключения), не вдавался в подробности, нередко во время процесса путал имена свидетелей и сбивался сам. Как результат, в его речах не было детального разбора фактов. Похоже, юридические тонкости его вообще мало волновали. Он черпал вдохновение не в прозе судебных уставов, а в окружающей его жизни, морали, нравственности, религии. Если же почвы для вдохновения не находилось, речи его становились бессодержательными. 23


^ 2.2. Разносторонность дарования Ф.Н.Плевако как адвоката в малоизвестных делах.

Насколько непредсказуемы были защитительные находки Плевако, видно из двух его выступлений, о который в свое время ходили легенды: в защиту священника, отрешенного от сана за воровство, и старушки, укравшей жестяной чайник. Первый случай со слов известного российского и советского адвоката Н.В.Коммодова художественно описал не менее известный следователь и литератор Л.Р.Шейнин. (Спустя три десятилетия, уже в наши дни, М.Я.Лешинский, сославшись на то, что покойный Шейнин когда-то рассказал ему эту историю, дословно воспроизвел его публикацию в своем сочинении, как бы от себя).

Суть дела о проворовавшемся священнике вкратце излагали также Вересаев и Смолярчук. Вина подсудимого в хищении церковных денег была доказана. Он сам в ней признался. Свидетели были все против него. Прокурор произнес убийственную для подсудимого речь. Плевако, заключивший пари с фабрикантом-меценатом С.Т.Морозовым о том, что он вместит свою защитительную речь в одну минуту и священника оправдают, промолчал все судебное следствие, не задал никому из свидетелей ни одного вопроса. Когда же наступила его минута, он только и сказал, обратясь к присяжным с характерной для него задушевностью: « Господа присяжные заседатели! Более двадцати лет мой подзащитный отпускал вам грехи ваши. Один раз отпустите вы ему, люди русские!» Присяжные оправдали священника.

В деле о старушке, укравшей чайник, прокурор, желая заранее парализовать эффект защитительной речи Плевако, сам высказал все возможное в пользу обвиняемой (сама она бедная, кража пустяковая, жалко старушку), но подчеркнул, что собственность священна, нельзя посягать на нее, ибо ею держится все благоустройство страны, и «если позволить людям не считаться с ней, страна погибнет». Поднялся Плевако: «Много бед, много испытаний пришлось претерпеть России за ее больше чем тысячелетнее существование. Печенеги терзали ее, половцы, татары, поляки. Двунадесять языков обрушились на нее, взяли Москву. Все вытерпела, все преодолела Россия, только крепла и росла от испытаний. Но теперь, теперь… Старушка украла жестяной чайник ценою в 30 копеек. Этого Россия, уж, конечно, не выдержит, от этого она погибнет». Старушку оправдали.

Как видно из этих дел, русский адвокат великолепно владел речевыми стратегиями, мастерски выстраивая, казалось бы, простую и очень короткую речь. А ведь за этим стоит и прекрасное знание психологии, и владение такой наукой, как логика, и, безусловно, ораторское мастерство Плевако.


^ 2.3. Анализ адвокатской защиты по делу П.П. Качки
Заседание Московского Окружного Суда с участием присяжных заседателей 22 и 23 марта 1880 г. Обвинял Прокурор Окружного суда П. Н. Обнинский. Защищал Ф. Н. Плевако.


Следствие установило, что Качка, живя в Петербурге и будучи курсисткоу университета, познакомилась и близко сошлась с Б.Байрашевским. Он увлекся девушкой и дал обещание жениться, однако обещание не выполнил, полюбив другую девушку, близкую подругу Качки, О. Пресецкую. Заметив охлаждение любимого человека, явное его стремление избегать ее общество, Качка переменила свои дружеские отношения с Пресецкой, стала беспокойной, раздражительной и странной.

Так длилось около года. В феврале 1879 года Байрашевский выехал в Москву, рассчитывал пробыть здесь несколько дней, а потом уехать вместе со своей невестой, Пресецкой, к своим родным в Вильно. В тот же день в Москву отправилась и Качка, узнавшая об отъезде Байрашевского. В Москве она поселилась в гостинице, откуда дней за десять до совершения убийства, послала в Московское Жандармское Управление письмо с просьбой арестовать молоденькую, но очень опасную пропагандистку, Прасковью Качку, поместив в конце письма адрес своей квартиры.

15 марта 1879 г., около семи часов вечера, в меблированных комнатах Шмоль, у студента Гортынского собралось несколько человек гостей. Среди этого общества находились недавно приехавшие из Петербурга — бывший слушатель Петербургской Медицинской Академии дворянин Бронислав Байрашевский и восемнадцатилетняя девушка, дворянка Прасковья Петровна Качка. Молодежь пела песни: сначала хором, потом, по просьбе присутствовавших, Качка стала петь одна. В средине романса она внезапно оборвала пение, вынула из кармана револьвер и выстрелила прямо в висок Байрашевскому. Тот мертвым упал со стула.

По словам ее, покончить с Байрашевским она решилась еще за месяц до самого преступления, револьвер купила за неделю, а зарядила накануне. Убив Байрашевского, она хотела застрелить и себя, но оружие выпало у нее из рук. Суд квалифицировал дело как убийство из ревности. 24

Защитную речь произнес Ф.Н. Плевако. Характерной особенностью этой речи Плевако была в том, что в ней вообще не было никакого юридического анализа состава преступления. Плевако, дав психологический мастерский анализ всего пережитого обвиняемой за её 18 лет (трудное детство, «физическое нездоровье», предательство близкий людей), воззвал к милосердию присяжных: «Я знаю, что преступление должно быть наказано. Но присмотритесь к этой 18-летней женщине и скажите мне, что она - зараза, которую нужно уничтожить, или зараженная, которую надо пощадить?<…> Не с ненавистью, а с любовью судите, если хотите правды. Пусть по счастливому выражению псалмопевца, правда и милость встретятся в вашем решении, истина и любовь облобызаются! <…> Раскройте ваши объятия, я отдаю ее вам. Делайте, что совесть вам укажет».25

Присяжные заседатели признали факт преступления доказанным, а подсудимую — действовавшею в состоянии умоисступления.

Суд определил отдать П. П. Качку для лечения в больницу, и, вероятно оно пошло ей на пользу. Спустя пять лет В.Г. Короленко видел её на пристани в Нижнем Новгороде среди пассажиров - «нарумяненной и напудренной», жизнерадостной.


Заключение.

В данной исследовательской работе я рассматривала профессиональную и общественно-политическую деятельность Ф.Н. Плевако, одного из самых известных российских адвокатов. Недаром  современники называли Плевако "московским златоустом", а Гильдия российских адвокатов в 1997 г. учредила золотую медаль имени Ф. Н. Плевако для награждения деятелей адвокатуры и общественности за вклад в правозащитное движение.
Федор Никифорович Плевако (1842-1908) был внебрачным сыном таможенного чиновника и крепостной киргизки. Окончив гимназию, Федор Плевако поступил на юридический факультет Московского университета,  получив степень кандидата права, он начал служить присяжным поверенным. Плевако выступал защитником бунтовщиков - крестьян в нашумевшем Люторическом деле. Его защитительная речь прозвучала как обвинение господствовавшего тогда в России режима. А.Ф Кони считал, что "по условиям и настроениям того времени было гражданским подвигом".
 Федор Никифорович вел общественно-политическую деятельность. Он вступил в партию октябристов и в 1907 был избран членом Московского ЦК "Союза 17 октября" и депутатом 3-й Государственной думы от Москвы, членом думских комиссий по государственной обороне, законодательных предположений, церковной жизни. В Думе Плевако проявил себя как политик-дилетант, призывая заменить "песни о свободе песнями свободных рабочих, воздвигающих здание права и свободы". В 1885 Плевако участвовал в издании газеты "Жизнь", позже стал сотрудником газеты "Московский листок" (литературный псевдоним   Богдан Побережный), был почетным членом попечительного совета московского Комиссаровского технического училища, членом Комитета для содействия устройству студенческих общежитий имени императора Николая II.
Невзрачный, пришепетывающий, адвокат поражал искренностью, эмоциональностью, выразительностью. Он идеально владел тройной задачей защиты: "убедить, растрогать, умилостивить". В противоречивом характере Федора Никифоровича сочетались цельность и размашистость, нигилизм и религиозность, простота в быту и разгульное барство (он устраивал пиры на зафрахтованных пароходах). Получив огромные гонорары с состоятельных клиентов, Плевако мог бесплатно защищать крестьян, вступивших в конфликт с властями. Федор Никифорович никогда заранее не писал своих речей, но нередко записывал их после суда по просьбам друзей или судебных репортеров. Не имея стойких политических убеждений, он  всегда отстаивал принципы законности и равенства всех перед судом, обличал в своих речах произвол и злоупотребления.
Рассмотрев в данной работе деятельность Ф.В. Плевако, как блистательного страстного ораторы, эмоционального борца за истину, мы пришли к пониманию того, что судебная речь - одна из самых ответственных из всех речей. Ведь за выступлением судебного оратора часто стоит не просто судьба, а сама жизнь человека. Поэтому основная цель выступления оратора - юриста - воздействовать на суд, на присяжных заседателей, на аудиторию путем раскрытия новых фактов, расстановки соответствующих акцентов и, - главное - за счет обращения к воображению и эмоциям слушателей, Ф.Н. Плевако уделял первостепенной внимание факторам психологического воздействия, считал, что доказать еще не значит убедить.
Мною был исследован целый ряд речей Ф. Н.Плевако. Его речи с полным правом можно назвать прекрасными образцами судебного ораторского искусства, мастерского владения словом. Вместе с тем хочу отметить, что судебное красноречие в условиях дореволюционной России имело целью не только объективное исследование обстоятельств дела, но и воздействие на чувства присяжных заседателей. Следовательно, особое значение Плевако придавал психологическому анализу личности подсудимого. Это помогало не только объяснить его поведение, но и выявить обстоятельства, способствовавшие совершению преступления.
Очень показательна речь, произнесенная Плевако по делу Прасковьи Качки подробно рассмотренная мной, в данной исследовательской работе. Девушка обвинявшейся в умышленном убийстве, решением присяжных  была оправдана. Вне всякого сомнения, на их решение повлияла речь Плевако, являющаяся образцом судебной ораторской прозы. Несмотря на безупречную, строго аргументированную речь обвинителя П.Н. Обнинского, на ясные и четкие заключения экспертов. Вопреки фактам и здравому смыслу, 19-летняя Прасковья Качка была признана совершившей убийство в состоянии умоисступления. А интересно, как бы сегодня присяжные решили дело? Может ли молодой юрист взять на вооружение ораторские приемы и способы защиты Плевако, те же фигуры речи и мысли, те же образы и ту же аргументацию? Именно на эти вопросы я отвечала в своей исследовательской работе.
Анализ судебной речи Ф.Н. Плевако показал, что его язык ораторской прозы прост, доступен, богат художественными образами, может служить образцом речевого поведения для современных судебных ораторов. Вдумчивое, медленное прочтение текстов Ф.Н. Плевако было бы весьма поучительным не только для специалистов - юристов, но и для тех, кто устное публичное слово считает своим профессиональным долгом. В нашей школьной жизни, это могло бы послужить материалом для уроков истории и  обществоведения. Таким образом, мы пришли к выводу о необходимости чтения судебных речей выдающихся ораторов - юристов, в частности Ф.Н. Плевако, где все содержание судебной речи, ее воздействующий характер проявляются в языковых средствах и находиться в прямой зависимости от убежденности оратора, от богатства его языка, для того, чтобы, произнося речь, использовать слова обдуманно, с уважением, тем самым повышая качество и воспитательное значение судебных прений. Речи адвоката Плевако отличались большой психологической глубиной, житейской мудростью, простотой и доходчивостью. Сложные человеческие отношения, неразрешимые под час житейские комбинации освещал он проникновенно, в доступной для слушателей форме.
И в заключении, следует отметить, что необходимо уделять большое внимание развитию культуры судебной речи и общего ораторского искусства. На мой взгляд, основы красноречия нужно закладывать уже в период обучения детей в школе, так как именно школа должна воспитывать сознательное отношение учеников к языку. В связи с тем, что настало время, которое требует от нас, юных граждан правовой грамотности, то следует включить в школьный курс изучение речей судебных ораторов XIX - XX. вв.



Список литературы и источников:


Источник:

  1. Плевако Ф.Н. Избранные речи. - М. :Издательство «Юрайт», 2008. – 645 С

2. Кони А.Ф. Отцы и дети Судебной реформы. Собр. Соч. Т.5/ Князь Александр Иванович Урусов и Федор Никифорович Плевако. - М.: «Юридическая литература», 1968. – С. 123-138.


Литература:

1. Звягельский Р., Селедкин В. Тайны адвоката Федора Плевако// Вопр. истории. - 1997. – №4. – С. 40-50.

  1. Русева Л. Московский златоуст: об адвокате Ф. Н. Плевако // Смена. - 2000. - № 8. - С. 50 - 64.

  2. Смолярчук В. И. Адвокат Федор Плевако: очерк о жизни и деятельности адвоката Ф. Н. Плевако. – М., 1989. – 63 с

  3. Соболева, А. Образ русского судебного оратора: юрид. эссе // Рос. юстиция. – 2002. – № 2. – С. 63 - 66.

  4. Троицкий, Н. А. Федор Никифорович Плевако // Вопр. истории. - 2001. – № 4. – С. 33 - 49.



Приложение.


Речь Ф.Н. Плевако по делу П.П. Качки

Господа присяжные!

Накануне, при допросе экспертов, председатель обратился к одному из них с вопросом: «По-вашему выходит, что вся душевная жизнь обусловливается состоянием мозга?»

Вопросом этим брошено было подозрение, что психиатрия в ее последних словах есть наука материалистическая и что, склонившись к выводам психиатров, мы дадим на суде место материалистическому мирообъяснению.

Нельзя не признать уместность вопроса, ибо правосудие не имело бы места там, где царило бы подобное учение. Но вместе с тем надеюсь, что вы не разделите того обвинения против науки, какое сделано во вчерашнем вопросе г. председателя.

В области мысли, действительно, существуют, то последовательно, то рядом, два диаметральных объяснения человеческой жизни — материалистическое и спиритуалистическое. Первое хочет всю нашу духовную жизнь свести к животному, плотскому процессу. По нему наши пороки и добродетели — результат умственного здоровья или расстройства органов. По второму воззрению, душа, воплощаясь в тело, могуча и независима от состояния своего носителя. Ссылаясь на пример мучеников, героев и т. п., защитники этой последней теории совершенно разрывают связь души и тела.

Но если против первой теории возмущается совесть и ее отвергнет наше нравственное чувство, то и второе не устоит перед голосом вашего богатого опытом здравого смысла. Допуская взаимодействие двух начал, но не уничтожая одно в другом, вы не впадете в противоречие с самым высшим из нравственных учений, христианским. Это возвысившее дух человеческий на подобающую высоту учение само дает основания для третьего, среднего между крайностями, воззрения. Психиатрия, заподозренная в материалистическом методе, главным образом стояла за наследственность душевных болезней и за слабость душевных сил при расстройстве организма прирожденными и приобретенными болезнями...

На библейских примерах (Ханаан, Вавилон и т. п.) защитник доказывает, далее, что наследственность признавалась уже тогда широким учением о милосердии, о филантропии путем материальной помощи, проповедуемой Евангелием. Защитник утверждает то положение, что заботою о материальном довольстве страждущих и неимущих признается, что лишения и недостатки мешают росту человеческого духа: ведь это учение с последовательностью, достойною всеведения Учителя, всю жизнь человеческую регулировало с точки зрения единственно ценной цели — цели духа и вечности.

Те же воззрения о наследственности сил души и ее достатков и недостатков признавались и историческим опытом народа. Защитник припоминает наше древнерусское предубеждение к Ольговичам и расположение к Мономахови-чам, оправдавшееся фактами: рачитель и сберегатель мира, Мономах воскрешался в роде его потомков, а беспокойные Ольговичи отражали хищнический инстинкт своего праро-дича. Защитник опытами жизни доказывает, что вся наша практическая мудрость, наши вероятные предположения созданы под влиянием двух аксиом житейской философии: влияния наследственности и, в значительной дозе, материальных, плотских условий на физиономию и характер души и ее деятельности.

Установив точку зрения на вопрос, защитник прочитывает присяжным страницы из Каспара, Шульца, Гольцен-дорфа и других ученых, доказывающих то же положение, которое утверждалось и вызванными судом психиатрами. Особенное впечатление производят страницы из книги доктора Шюлэ из Илленау («Курс психиатрии») о детях-наследственниках. Казалось, что это — не из книги автора, ничего не знавшего про Прасковью Качку, а лист, вырванный из ис--тории ее детства.

Далее шло изложение фактов судебного следствия, доказывающих, что Прасковья Качка именно такова, какою ее представляли эксперты в период от зачатия до оставления ею домашнего очага.

Само возникновение ее на свет было омерзительно. Это неблагословенная чета предавалась естественным наслаждениям супругов. В период запоя, в чаду вина и вызванной им плотской сладострастной похоти ей дана была жизнь. Ее носила мать, постоянно волнуемая сценами домашнего буйства и страхом за своего груборазгульного мужа. Вместо колыбельных песен до ее младенческого слуха долетали лишь крики ужаса и брани да сцены кутежа и попоек.

Она потеряла отца, будучи шести лет. Но жизнь оттого не исправилась. Мать ее, может быть надломленная прежней жизнью, захотела прожить, подышать на воле, но она очень скоро вся отдалась погоне за своим личным счастьем, а детей бросила на произвол судьбы. Ее замужество за бывшего гувернера ее детей, ныне высланного из России, г. Битмида, который был моложе ее чуть не на десять лет; ее дальнейшее поглощение своими новыми чувствами и предоставление детей воле судеб; заброшенное, неряшливое воспитание; полный разрыв чувственной женщины и иностранца-мужа с русской жизнью, с русской верой, с различными поверьями, дающими столько светлых, чарующих детство радостей; словом, — семя жизни Прасковьи Качки было брошено не в плодоносный тук, а в гнилую почву.

Каким-то чудом оно дало — и зачем дало? — росток; но к этому ростку не было приложено забот и любви: его вскормили и взлелеяли ветры буйные, суровые вьюги и беспорядочные смены стихий.

В этом семействе, которое, собственно говоря, не было семейством, а механическим соединением нескольких отдельных лиц, полагали, что сходить в церковь, заставить пропеть над собой брачные молитвы, значит совершить брак.

Нет, от первого поцелуя супругов до той минуты, когда наши дети, окрепшие духом и телом, нас оставляют для новых, самостоятельных союзов, брак не перестает быть священной тайной, высокой обязанностью мужа и жены, отца и матери, нравственно ответственных за рост души и тела, за направление и чистоту ума и воли тех, кого вызвала к жизни супружеская любовь.

Воспитание было, действительно, странное. Фундамента не было, а между тем в присутствии детей, и особенно в присутствии Паши, любимицы отчима, не стесняясь, говорили о вещах выше ее понимания, осмеивали и осуждали существующие явления, а взамен ничего не давали.

Таким образом, воспитание доразрушило то, чего не могло разрушить физическое нездоровье. О влиянии воспитания нечего и говорить. Не все ли мы теперь плачемся, видя, как много бед у нас от нерадения семейств к этой величайшей обязанности отцов?..

В дальнейшем ходе речи были изложены, по фактам следствия, события от 13 до 16 лет жизни Качки.

Стареющая мать, чувствуя охлаждение мужа, вступила в борьбу с этим обстоятельством. При постоянных переездах с места на место, из деревни то в Петербург, то в Москву, то в Тулу, ребенок нигде не может остаться, освоиться. А супруги, между тем, поминутно в перебранках из-за чувства. Сцены ревности начинают наполнять жизнь гг. Битмидов. Мать доходит до подозрений к дочери и, бросив мужа, а с ним и всех детей первого брака, сама уезжает в Варшаву. Проходят дни и годы, а она даже и не думает о судьбе детей, не интересуется ими.

В одиночестве, около выросшей в девушку Паши, Битмид-отчим, действительно, стал мечтать о других отношениях. Но когда он стал высказывать их, в девушке заговорил нравственный инстинкт. Ей страшно стало от предложения и невозможно далее оставаться у отчима. Ласки, которые она считала за отцовские, оказались ласками мужчины-искателя; дом, который она принимала за родной, стал чужим. Нить порвалась. Мать далеко... Бездомная сирота ушла из дому. Но куда? К кому?.. Вот вопрос.

В Москве была подруга по школе. Она — к ней. Там ее приютили и ввели в кружок, доселе ею неведанный. Целая кучка молодежи живут, не ссорясь, читают, учатся. Ни сцен ее бывшего очага, ни плотоядных инстинктов она не видит. Ее потянуло сюда.

Здесь на нее ласково взглянул Байрашевский, выдававшийся над прочими знанием, обаятельностью. Бездомное существо, зверек, у которого нет пристанища, дорого ценит привет. Она привязалась к нему со всем жаром первого увлечения.

Но он выше ее: другие его понимают, а она нет. Начинается догонка, бег, как и всякий бег, — скачками. На фундаменте недоделанного и превратного воспитания увлекающаяся юность, увидевшая в ней умную и развитую девушку, начинает строить беспорядочное здание: плохо владеющая, может быть, первыми началами арифметики садится за сложные формулы новейших социологов; девушка, не работавшая ни разу в жизни за вознаграждение, обсуждает по Марксу отношения труда и капитала; не умеющая перечислить городов родного края, не знающая порядком беглого очерка судеб прошлого человечества, читает мыслителей, мечтающих о новых межах для будущего.

Понятно, что звуки доносились до уха, ко мысль убегала. Да и читалось это не для цели знания: читать то, что он читает, понимать то, что его интересует, жить им — стало девизом девушки. Он едет в Питер. Она — туда. Здесь роман пошел к развязке. Юноша приласкал девушку, может быть, сам увлекаясь, сам себе веря, что она ему по душе пришлась. Началось счастие. Но оно было кратковременно. Легко загоревшаяся страсть легко и потухла у Байрашевского. Другая женщина приглянулась; другую стало жаль, другое состояние он смешал с любовью, и легко и без борьбы он пошел за новым наслаждением.

Она почувствовала горе. Она узнала его. В словах, которые воспроизвести мы теперь не можем, изложено, каким ударом было для покинутой ее горе. Кратковременное счастье только больнее, жгуче сделало для нее ее пустую, бесприютную, одинокую долю. Будущее с того шага, как захлопнется навсегда дверь в покой ее друга, представлялось темным, далеким, не озаренным ни на одну минуту, неизвестным.

И она услыхала первые приступы мысли об уничтожении. Кого? Себя или его — она сама не знала. Жить и не видеть его, знать, что он есть, и не мочь подойти к нему, — это какой-то неестественный факт, невозможность.

И вот, любя его и ненавидя, она борется с этими чувствами и не может дать преобладания одному над другим.

Он поехал в Москву, она, как ягненок за маткой, — за ним, не размышляя, не соображая.

Здесь ее не узнали. Все в ней было перерождено: привычки, характер. Она вела себя странно; непривычные к психиатрическим наблюдениям лица, — и те узнали в ней ненормальность, увидели в Душе гнетущую ее против воли, свыше воли тоску.

Она собирается убить себя. Ее берегут, остаются с ней, убирают у нее револьвер. Порыв убить себя сменяется порывом убить милого. В одной и той же душе идет трагическая борьба: одна и та же рука заряжает пистолет и пишет на самое себя донос в жандармское управление, прося арестовать опасную пропагандистку, Прасковью Качку, очевидно, желая, чтобы посторонняя сила связала ее больную волю и помешала идее перейти в дело.

Но доносу, как и следовало, не поверили.

Наступил последний день. К чему-то страшному она готовилась. Она отдала первой встречной свои вещи. Видимо, мысль самоубийства охватила ее.

Но ей еще раз захотелось взглянуть на Байрашевского.

Она пошла.

Точно злой дух шепнул ему новым ударом поразить грудь полуребенка-страдалицы: он сказал ей, что приехала та, которую он любит, что он встретил ее, был с ней. Может быть, огнем горели его глаза, когда он передавал, не щадя чужой муки, о часах своей радости. И представилось ей вразрез с ее горем, ее покинутой и осмеянной любовью молодое чужое счастье. Как в вине и разгуле пытается иной забыть горе, пыталась она в песнях размыкать свое. Но песни или не давались ей, или будили в ней воспоминания прошлого, утраченного счастья и надрывали душу.

Она пела как никогда.

Голос ее был, по выражению юноши Малышева, страшен. В нем звучали такие ноты, что он, мужчина молодой, крепкий, волновался и плакал.

На беду попросили ее спеть ее любимую песню из Некрасова: «Еду ли ночью по улице темной».

Кто не знает могучих сил этого певца страданий; кто не находил в его звучных аккордах отражения своего собственного горя, своих собственных невзгод...

И она запела...

И каждая строка поднимала перед ней ее прошлое со всем его безобразием и со всем гнетом, надломившим молодую жизнь.

«Друг беззащитный, больной и бездомный, вдруг предо мной промелькнет твоя тень» — пелось в песне, — а перед воображением бедняжки рисовалась сжимающая сердце картина одиночества.

«С детства тебя не взлюбила судьба; суров был отец твой угрюмый» — лепетал язык, а память подымала из прошлого образы страшнее, чем говорилось в песне.

«Да не на радость сошлась и со мной»... поспевала песня за новой волной представлений, воспроизводивших ее московскую жизнь, минутное счастье и безграничное горе, сменившее короткие минуты света.

Душа ее надрывалась. А песня не щадила, рисуя и гроб, и падение, и проклятие толпы.

И под финальные слова: «или пошла ты дорогой обычной, и роковая свершилась судьба», — преступление было совершено.

Сцена за убийством, поцелуй мертвого, плач и хохот, констатированное всеми свидетелями истерическое состояние, видение Байрашевского, — все это свидетельствует, что здесь не было расчета, умысла, а было то, что на душу, одаренную силою в один талант, настало горе, какого не выдержит и пятиталантная сила, и она задавлена им, задавлена не легко, не без борьбы.

Больная боролась, сама с собой боролась. В решительную минуту, судя по записке, переданной Малышеву для передачи будто бы Зине, она еще себя хотела покончить. Но по какой-то неведомой для нас причине, одна волна, что несла убийство, перегнала другую, несшую самоубийство, и разрешилась злом, унесшим сразу две жизни, — ибо и в ней убито все, все надломлено, все сожжено упреками неумирающей совести и сознанием греха...

Я знаю, что преступление должно быть наказано и что злой должен быть уничтожен в своем зле силою карающего суда.

Но присмотритесь к этой, тогда 18-летней женщине, и скажите мне, что она: зараза, которую нужно уничтожить, или зараженная, которую надо пощадить?

Не вся ли жизнь ее отвечает, что она — последняя?

Нравственно гнилы были те, кто дал ей жизнь. Росла она, как будто бы между своими, но у ней были родственники, а не было родных, были производители, но не было родителей. Все, что ей дало бытие и форму, заразило то, что дано.

На взгляд практических людей — она труп смердящий.

Но правда людей, коли она хочет быть отражением правды Божией, не должна так легко делать дело суда. Правда должна в душу ее войти и прислушаться, как велики были дары унаследованные, и не переборола ли их демоническая сила среды, болезни и страданий?

Не с ненавистью, а с любовью судите, если хотите правды. Пусть по счастливому выражению псалмопевца, «правда и милость встретятся в вашем решении, истина и любовь облобызаются».

И если эти светлые свойства правды подскажут вам, что ее «я» не заражено злом, а отвертывается от него и содрогается и мучится, не бойтесь этому кажущемуся мертвецу сказать то же, что, вопреки холодного расчета и юдольной правды книжников и фарисеев, сказано было Великой и Любвеобильной Правдой четверодневному Лазарю: «Гряди вон»!

Пусть воскреснет она, пусть зло, навеянное на нее извне, как пелена гробовая спадет с нее, пусть правда и ныне, как прежде, живит и чудодействует.

И она оживет.

Сегодня для нее великий день. Бездомная скиталица, безродная, — ибо разве родная — ее мать, не подумавшая, живя целые годы где-то, спросить: а что-то поделывает моя бедная девочка, — безродная скиталица впервые нашла свою мать и родину, Русь, сидящую перед ней в образе представителей общественной совести.

Раскройте ваши объятия, я отдаю ее вам. Делайте, что совесть вам укажет.

Если ваше отеческое чувство возмущено грехом детища, сожмите гневно объятия, пусть с криком отчаяния сокрушится это слабое создание и исчезнет.

Но если ваше сердце подскажет вам, что в ней, изломанной другими, искалеченной без собственной вины, нет места тому злу, орудием которого она была; если ваше сердце поверит ей, что она, веруя в Бога и совесть, мучениями и слезами омыла грех бессилия и помраченной болезнью воли, — воскресите ее, и пусть ваш приговор будет новым рождением ее на лучшую, страданиями умудренную жизнь!..




1 Все даты приводятся по старому стилю.

2 По материалам статьи Звягельского Р., Селедкина В. Тайны адвоката Федора Плевако// «РА». - 1997. - №4.- С. 40-50

3 По материалам Россиева П. А. Памяти Ф. Н. Плевако // Исторический вестник-1995. № 2. С. 35

4 По материалам статьи Звягельского Р., Селедкина В. Тайны адвоката Федора Плевако// «РА». - 1997. - №4.- С. 40-50.


5 По материалам Троицкого, Н. А. Федор Никифорович Плевако // Вопр. истории. - 2001. - № 4. - С. 34.

6 Присяжным поверенным тогда по закону могло быть лицо не моложе 25 лет и с юридическим стажем не менее 5 лет.

7 Ф.Н. Плевако Избранны речи. - М.: Издательство «Юрайт», 2008 .

8 Шубинсикй Николай Петрович(1853-1920)- московский присяжный поверенный, юрист, общественный деятель, депутат III и IV Государственной Думы.

9 По материалам Ф.Н. Плевако Избранны речи.-М.: Издательство «Юрайт», 2008 .- С 587-603 (Дело Люторических крестьян).

10 Кони А. Ф. Собр. соч. Т. 5. С. 134.

11 По материалам Ф.Н. Плевако Избранны речи.-М.: Издательство «Юрайт», 2008 .- С 636-644 (Дело о беспорядках на Кошинской мануфактуре).

12 По материалам Кони А.Ф. Отцы и дети Судебной реформы. Князь Александр Иванович Урусов и Федор Никифорович Плевако.

13 Цит. по Смолярчук В. И. Адвокат Федор Плевако: очерк о жизни и деятельности адвоката Ф. Н. Плевако.

14 Четвёртый класс Табели о рангах, соответствующий воинскому званию генерал-майора

15 Плевако Ф. Н. Автобиография (цит. по: Смолярчук В. И. Адвокат Федор Плевако: очерк о жизни и деятельности адвоката Ф. Н. Плевако. )

16 Маклаков В.А.- выдающийся адвокат и политический деятель. Выдержал экстерном кандидатский экзамен по юридическому факультету и поступил в число помощников присяжного поверенного к Плевако. Позднее написал о нем книгу.

17 По материалам Смолярчук В. И. Адвокат Федор Плевако: очерк о жизни и деятельности адвоката Ф. Н. Плевако.


18 Викентий Викентьевич Вересаев (1867- 1945), русский советский писатель.

19 Франсуа VI де Ларошфуко(1613- 1680) — знаменитый французский моралист.

20 Душан Петрович Маковицкий (1866 — 1921)- врач, близкий друг Л.Н. Толстого. Позднее написал о нем книгу.

21 По материалам Троицкого, Н. А. Федор Никифорович Плевако // Вопр. истории. - 2001. - № 4. - С. 41-43

22 По материалам Смолярчука В. И. Адвокат Федор Плевако: очерк о жизни и деятельности адвоката Ф. Н. Плевако.

23 Соболева, А. Образ русского судебного оратора: юрид. эссе // Рос. юстиция. - 2002. - № 2. - С. 63 - 66.

24 По материалам Смолярчук В. И. Адвокат Федор Плевако: очерк о жизни и деятельности адвоката Ф. Н. Плевако. - М., 1989. - 63 с

25 Цит по Ф.Н. Плевако Избранны речи. - М.: Издательство «Юрайт», 2008 .- С 386- 397 (полная речь на стр. 21-27).





Скачать 376,15 Kb.
оставить комментарий
Дата16.10.2011
Размер376,15 Kb.
ТипИсследовательская работа, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх