Сущность и значение пересмотра приговоров в советском уголовном процессе icon

Сущность и значение пересмотра приговоров в советском уголовном процессе


Смотрите также:
Задачи и природа кассации в советском уголовной процессе...
Учебно-методический комплекс по дисциплине «Пересмотр судебных актов (в гражданском...
Программа дисциплины «Пересмотр судебных актов (в гражданском...
Программа дисциплины «Пересмотр судебных актов (в гражданском...
Программа дисциплины «Пересмотр судебных актов (в гражданском...
Вина и наказание в советском...
Д. О. Серов Среди неоспоримо значимых явлений в истории отечественного судопроизводства особое...
Программа дисциплины «Особые производства в уголовном процессе» цикл гос впо: сдм...
В. А. Якушин Субъективное вменение и его значение в уголовном праве...
В. А. Якушин Субъективное вменение и его значение в уголовном праве...
Учебно-методический комплекс по дисциплине: «Проблемы доказывания в уголовном процессе»...
Рабочая программа дисциплина «Проблемы теории и практики доказывания в уголовном процессе»...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
вернуться в начало
скачать
§ 1. Особенность показаний обвиняемого заключает­ся в том, что они исходят от лица, которое является субъектом права на защиту и которое непосредственно и ближайшим образом заинтересовано в исходе дела. Поэтому показания обвиняемого являются в советском уголовном процессе одновременно одним из источников доказательств, а также одним из средств защиты обви­няемого, что, в свою очередь, определяет подход суда к этим показаниям и даваемую им оценку.

Отрицание обвиняемым своей вины зачастую объяс­няется стремлением преступника избежать наказания за совершенное им преступление. Поэтому суд обязан под­вергать такого рода показания особо тщательному рас­смотрению и углубленному анализу, чтобы выявить на­личие или же, напротив, отсутствие в них существенных противоречий, а также для того, чтобы проверить их путем сопоставления со всеми обстоятельствами дела и со всей совокупностью других имеющихся в этом деле доказательств; принятие же показаний обвиняемого, от­рицающего свою вину, без такого анализа и проверки означает некритическое отношение суда к данному до­казательственному материалу и, как следствие этого, вынесение необоснованного приговора.

Рассмотрев в порядке надзора дело Иванова, оправ­данного по обвинению в допущении прогула без уважи­тельных причин, Пленум Верховного суда СССР нашел, что «не исследованы с достаточной полнотой обстоятель­ства, сопутствовавшие прогулу Иванова. Сам Иванов дал по этому поводу противоречивые показания. Вначале Иванов объяснил причину прогула тем, что должен был обратиться к содействию милиции против его жены, забравшей вещи и уехавшей в Ташкент; такую причину


- 177 -


прогула Иванов привел в своем письменном объяснении. На суде Иванов дал другое показание, заявив, что он был вызван в милицию в качестве свидетеля и в милиции его задержали до 8 часов вечера. Эти противоречия в показаниях Иванова не устранены по делу; хотя Иванов и представил справку о том, что он был в милиции, однако из этой справки не видно, в какие именно часы он был задержан и сколько времени он там находился». По этим основаниям приговор был отменен и дело пере­ждано на новое расследование1.

По делу Мартышкина, оправданного линейным судом по обвинению по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 г., Водно-Транспортная коллегия Верховного суда СССР, согласившись с кассационным протестом, указала: «Суд поверил голословному заявле­нию Мартышкина о том, что он якобы подавал заявле­ние об освобождении его от работы в связи с учебой в институте и после неудовлетворения заявления оставил работу, так как была необходимость продолжать учебу. Эти объяснения Мартышкина судом не проверены, и суд преждевременно вынес Мартышкину оправдательный приговор», почему приговор этот был отменен и дело передано на новое судебное рассмотрение2.

Такое же некритическое отношение к показаниям об­виняемого имело место в деле Злобина, преданного суду по обвинению в том, что он совместно с Дыриным и другими скрывшимися от следствия лицами совершил разбойное нападение на квартиру Давидова и Мухиной. Приговором областного суда Дырин был осужден, а Злобин оправдан. Верховный суд СССР при пересмотре дела в порядке надзора признал оправдательный при­говор в отношении Злобина необоснованным и указал: «Оправдание Злобина суд мотивировал тем, что Дырин и Злобин отказались в суде от своих признаний на пред­варительном следствии, а иных улик против Злобина не имеется». Между тем, будучи задержан, Злобин признал себя виновным в предъявленном обвинении, причем «описание разбойного нападения на квартиру Давидова и Мухиной Злобин дал такое же, как и Дырин, а пока-


- 178 -


зания потерпевших совпадают с заявлением Злобина и Дырина, что свидетельствует о правдивости повествова­ния. Более того, после передачи дела народному следо­вателю Дырин и Злобин дважды допрашивались в каче­стве обвиняемых и оба раза признали себя виновными в совершении разбоя. Лишь после того, как Новосибир­ский областной суд, рассматривая дело в подготови­тельном заседании, без достаточных оснований направил дело к доследованию, Дырин и Злобин отказались от своих показаний первоначальных и выдвинули версию, что они оговорили себя. При изложенных обстоятельст­вах, когда правдоподобность первоначальных показаний Дырина и Злобина подтверждена рядом объективных доказательств, точно совпадающих с ходом событий, суд без достаточных оснований счел отказ их от пока­заний на предварительном следствии заслуживающим уважения. Отвергнув показания Злобина на предвари­тельном следствии, а равно Дырина, изобличающие Зло­бина, суд нарушил ст. ст. 58 и 319 УПК. Суд, вынося обвинительный приговор Дырину и оправдательный Злобину, оказался непоследовательным в оценке доказа­тельств, ибо, признавая Дырина виновным в разбое, суд тем самым отверг его ссылку на то, что его первона­чальные показания ложны. Но если они не могут быть исключены как доказательство в отношении Дырина, то отпадает основание для отвода их в отношении Злоби­на... В основе непоследовательности и противоречивости выводов суда лежит ошибочное представление суда о процессуальном значении показаний обвиняемых по дан­ному делу, приведшее к тому, что суд не подверг пока­заний Дырина и Злобина надлежащей оценке в качестве доказательств по делу». Ввиду этого оправдательный приговор в отношении Злобина был отменен и дело в этой части передано на новое судебное рассмотрение1.

Но критическое и осторожное отношение к показа­ниям обвиняемого, отрицающего свою вину, вовсе не означает огульного к ним недоверия. Показания эти представляют собой один из видов доказательств и, сле­довательно, подлежат рассмотрению и оценке на общих


- 179 -


основаниях. Поэтому, если такие показания соответст­вуют обстоятельствам дела, то отклонение их судом только потому, что они исходят от обвиняемого, т.е. от лица, заинтересованного в исходе дела, является неправильным и противоречит исходным положениям совет­ского уголовного процесса.

Приговором народного суда Гуков был признан ви­новным в том, что, отправившись с Тимофеевым на гу­лянье в соседнюю деревню, убил в пути Тимофеева, на­неся ему несколько ударов палкой по голове. Действия Гукова были квалифицированы по ст. 136 УК РСФСР. Как видно из материалов дела, Гуков, признавая себя виновным в убийстве, утверждал, однако, на всех допро­сах, что во время возникшей между ним и Тимофеевым ссоры первый удар был нанесен Тимофеевым, который при этом грозил Гукову убийством. Поэтому Гуков, как он показал в суде, «предостерегая себя», ударил не­сколько раз палкой Тимофеева, который от этих ударов умер. Гуков также утверждал, что перед тем, как отпра­виться в соседнюю деревню, он и Тимофеев выпили много вина и были пьяны. При пересмотре приговора в порядке надзора Верховный суд СССР нашел: «Свидете­ли на суде показали, что во время выпивки Гуков и Ти­мофеев всегда ругались, причем Тимофеева свидетели характеризовали лишь с отрицательной стороны. Прожи­вая в бараке, он бил стекла, ломал табуретки и воровал у рабочих продукты питания. При наличии таких пока­заний свидетелей показания Гукова о том, что первый ему нанес удар Тимофеев, угрожая при этом убийством, заслуживают доверия, а при таких обстоятельствах ква­лификацию преступления Гукова нельзя признать пра­вильной» почему приговор был изменен и действия Гукова были квалифицированы по ст. 139 УК РСФСР со снижением наказания, назначенного судом первой инстанции2.

В тесной связи с вопросом об оценке показаний об­виняемого находится вопрос о бремени доказывания в советском уголовном процессе. В числе гарантий, кото­рые советский закон обеспечивает обвиняемому, видное место занимает презумпция невиновности, сущность которой заключается в том, что обвиняемый не может


- 180 -


быть осужден до тех пор, пока вывод суда о его винов­ности не будет установлен с достоверностью, исключаю­щей обоснованное сомнение в правильности этого вы­вода. Это значит, что бремя доказывания, обязанность представления доказательств виновности обвиняемого лежит на обвинителе и что, пока такие доказательства не представлены, обвиняемый не может быть осужден. Отсюда же следует, что если доказательства, представ­ленные обвинителем, недостаточны для получения до­стоверного вывода о виновности обвиняемого, то суд не вправе восполнять эту недостаточность доказатель­ства обвинения тем, что обвиняемый не представил до­казательств своей невиновности. «Решительно противоре­чат советскому принципу о бремени доказывания попыт­ки подменить обязанность обвинителя доказать вину обвиняемого обязанностью последнего доказывать свою невиновность. Такие попытки явно извращают природу советского процессуального права, исходящего из прин­ципа презумпции невиновности обвиняемого, доколе его вина не доказана»1.

Ввиду этого неправильными являются действия суда, который при недостаточности доказательств обвинения основал свой приговор на том, что обвиняемый, отрица­ющий свою вину, не представил доказательств в под­тверждение своих объяснений, так как тем самым суд возложил на данного обвиняемого обязанность доказы­вать свою невиновность.

При пересмотре в порядке надзора дела Гургенидзе, признанного виновным в краже вещей из комнаты гр-на Тавадзе, Верховный суд СССР нашел: «Из материалов дела видно, что кража была совершена 3 апреля 1940 г. В ноябре 1940 г. потерпевший узнал в одной из пошивочных мастерских свое пальто, которое было кем-то сдано на перелицовку. Вскоре в мастерскую явился сдавший пальто Гургенидзе, на котором Тавадзе узнал и свои брюки... На предварительном и судебном следствии осужденный заявил, что брюки и пальто он купил на рынке, что для этой цели он копил деньги. Это обстоя­тельство подтвердили свидетели. Суд в приговоре ука­зывает, что осужденный не доказал, что он купил эти


- 181 -


вещи, а не похитил их у потерпевшего Тавадзе. Такая мотивировка приговора должна быть признана несостоя­тельной, так как ничем не доказано, что осужденный совершил кражу», почему приговор был отменен и дело производством прекращено2.

Этот же вопрос о бремени доказывания и о правах обвиняемого в данной области получил четкое свое освещение в определении Верховного суда СССР по делу Кузнецова, признанного виновным в том, что, состоя в должности агента по снабжению завода «Дубитель», «принял от завода под сохранную расписку 612 мешков, которых при сдаче экстракта не оказалось. Кузнецов виновным себя не признал и объяснил, что экстракт был со склада похищен, но суд этих объяснений Кузнецова не принял во внимание и в основу приговора положил факт недостачи 40 мешков экстракта, а также и то, что о краже обвиняемый стал говорить только в момент об­наружения недостачи. Кроме того, суд сослался на то, что «обвиняемый веских доказательств в свое оправдание не представил».

При пересмотре дела в порядке надзора Верховный суд СССР нашел, что суд при вынесении приговора не учел ряд существенных обстоятельств и, в частности, не принял во внимание, что завод «Дубитель» организовал в доме Кузнецова склад для хранения экстракта, но не организовал при этом никакой охраны склада и что доступ в склад имел не только Кузнецов, но и другие работники завода; кроме того, по роду своей работы Кузнецов не мог постоянно быть при складе, который находился в Мордовской ССР, в то время как завод находился в Рязанской области. «Никаких доказательств, — указывает Верховный суд СССР, — которые изобличали бы Кузнецова в присвоении или растрате экс­тракта, в деле нет; объяснения же Кузнецова о том, что экстракт со склада похищен, остались непроверенными. Вместе с тем суд в подтверждение виновности Кузнецова привел мотив, который совершенно извра­щает положение обвиняемого в процессе. Следственные органы и суд должны собрать доказательства виновно­сти обвиняемого, а не обвиняемый должен представлять


- 182 -


суду доказательства своей невиновности». По этим осно­ваниям приговор был отменен и, ввиду нецелесообразности дополнительного расследования, дело было производством прекращено1.

§ 2. Один из основных вопросов, возникающих в связи с оценкой показаний обвиняемого, заключается в опре­делении ценности сознания обвиняемого как доказа­тельства. Сознание это очень часто соответствует дейст­вительности и устанавливает виновность обвиняемого в приписываемом ему преступлении, почему и является таким доказательством, которое может быть положено в основу обвинительного приговора. Но наряду с этим встречаются случаи, когда обвиняемый по тем или иным соображениям приносит ложное, неправильное сознание, имеющее своей целью ввести в заблуждение следствен­ные органы и суд. Поэтому сознание обвиняемого, каким бы оно ни казалось внешне убедительным, не может быть принято судом без проверки. Оно, как и всякое другое доказательство, подлежит оценке, для чего тре­буется анализ его содержания и сопоставление его со всеми обстоятельствами дела и со всеми другими дока­зательствами, собранными по данному делу. Отсюда следует, что неправильными являются действия суда там, где суд, придавая чрезмерно большое значение со­знанию обвиняемого, строит свой приговор на одном лишь этом сознании, несмотря на то, что оно не находит себе подтверждения в материалах дела, вследствие чего вынесенный при этих условиях приговор подлежит от­мене, как необоснованный.

Привлеченный в качестве обвиняемого в убийстве своей жены Джурабеков на предварительном следствии признал себя виновным, в судебном же заседании от ранее данных показаний отказался, заявляя, что убий­ства не совершал. Приговором суда Джурабеков был осужден. При пересмотре этого приговора в порядке надзора Верховный суд СССР указал, что «следствие проведено крайне неполно, важнейшие обстоятельства дела остались невыясненными. Поэтому, когда Джура­беков отказался от своих первоначальных показаний, то объективных данных, подтверждающих его вину, не ока-


- 183 -


залось. Между тем показание обвиняемого есть только одно из доказательств по делу и должно оцениваться в совокупности с другими доказательствами и обстоятель­ствами дела. Свидетели не дали никаких показаний о самом факте убийства. Хотя свидетели отрицательно характеризовали отношения Джурабекова к его жене, но эти показания не могли сами по себе служить доказательством виновности его в убийстве. По делу не установлено даже место совершения убийства. Вскрытие трупа не было произведено. Эксперт как на предвари­тельном следствии, так и на судебном следствии не допрошен, и все вопросы медицинского характера оста­лись невыясненными. Следствие и суд не выяснили, каким ножом были нанесены ранения потерпевшей, был ли такой нож у Джурабекова и где он находился; на месте происшествия нож не обнаружен». Остались не­выясненными и другие существенные обстоятельства дела, и, таким образом, приговор в конечном результате оказался основанным только на сознании обвиняемого, которое не было надлежаще проверено, почему приговор этот был отменен и дело передано на новое расследо­вание2.

Если не подтвержденное материалами дела сознание обвиняемого недостаточно для вынесения обоснованно­го приговора, то тем более неправильным является при­говор, основанный на таком сознании обвиняемого, которое этими материалами дела прямо опровергается либо содержит в себе существенные противоречия, лишающие его всякой доказательной силы и значения. При пере­смотре в порядке надзора дела Захаровой Верховный суд СССР установил следующее: «Захарова признана виновной в том, что, работая в хозяйственно-техническом отделе одного из учреждений в должности кассира, она систематически присваивала вверенные ей деньги. В ап­реле 1944 г. она присвоила 2000 руб., в июне — 2000 руб. и в июле 870 руб., но все эти суммы она по­гасила своими средствами. 4 октября 1944 г. у нее об­наружена недостача 15 059 р. 63 к. и, кроме того, допол­нительно установлена недостача 839 р. 74 к. по неопри­ходованным документам и неоплаченным расходным до-


- 184 -


кументам. Суд признал, что все эти суммы Захарова присвоила, как это подтверждается ее признанием во время расследования дела и свидетельскими показаниями. Из материалов дела видно, что Захарова при втором ее допросе в органах милиции действительно показала, что ее предыдущие ссылки на кражу денег в сумме свыше 21 000 руб. из несгораемого шкафа кассы являются неправильными, что на самом деле она эти день­ги растратила на свои нужды. Дав эти показания, Захарова собственноручно написала обязательство возместить растраченную сумму. Ссылаясь на это признание обвиняемой, суд не только не учел, что она уже на допросе у следователя отказалась от него, объяснив, что она его сделала потому, что в случае признания она рассчитывала освободиться из-под стражи, но, что еще важнее, суд не обратил внимания на то, что это призна­ние обвиняемой содержит указания на такие обстоя­тельства, которые не нашли себе подтверждения при их проверке. Как в протоколе допроса, так и в выданном обвиняемой обязательстве указано, что присвоенные деньги она израсходовала на приобретение двух зимних пальто для ее дочерей на 9500 руб., а остальную сумму, главным образом, на продукты питания. Между тем пу­тем допроса дочерей осужденной, а также других сви­детелей установлено, что никаких пальто для своих доче­рей она не приобретала, что никакого улучшения в мате­риальных условиях жизни этой семьи заметно не было, что для погашения обнаруженных у нее ранее недостач она прибегала к продаже своих вещей и к займу денег у знакомых. При наличии таких данных следует при­знать, что признание ею своей вины в присвоении является неправильным». Усматривая из материалов дела халатное отношение Захаровой к своим обязанностям, что выразилось в небрежном ведении отчетности по кассовым операциям и в непринятии должных мер к надлежащему хранению денег в кассе, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда СССР своим определением от 29 апреля 1945 г. изменила приговор, квалифицировала действия Захаровой по ст. 111 УК РСФСР и соответственно снизила наказание, назначенное приговором1.


- 185 -


Такая же неправильная оценка была дана сознанию обвиняемой в деле Кузьминой, которая была признана виновной в том, что в августе 1944 г., приехав в село Сельцы для свидания со своим мужем военнослужащим, похитила 75 м мануфактуры в квартире Чистюлина, у которого временно проживала вместе с мужем. При пересмотре дела в порядке надзора Верховный суд СССР нашел: «Обвинение Кузьминой в краже мануфак­туры основано на признании обвиняемой. Признание об­виняемой является одним из видов доказательств, но никакого изъятия из общих правил допуска, проверки и оценки доказательств закон для признания не делает. Признание может лечь в основу приговора только в соответствии со всеми обстоятельствами дела в их со­вокупности. Эти основные положения оценки признания как доказательства суд нарушил в данном деле и вынес приговор на основе признания обвиняемой, несмотря на то, что оно как по своему содержанию, так и по отношению к обстоятельствам дела не могло рассматривать­ся как бесспорное доказательство виновности осужден­ной. Уже в самом приговоре суд отметил один недоста­ток этого признания. Как указано в приговоре, подсуди­мая не могла объяснить, почему она совершила кражу мануфактуры. Этого объяснения нельзя найти и в пока­заниях свидетелей, характеризующих ее, а также в отзывах о ней с места ее работы. Но этим не ограничи­ваются недостатки этого признания. Суд не обратил вни­мания на противоречивость ее показаний по поводу совершенной кражи. Во время расследования дела Кузь­мина показала, что похищенную в квартире Чистюлина мануфактуру она положила в свою сумку и увезла с собой в автомашине, на которой она возвращалась в Орехово-Зуево. Прибыв в Орехово-Зуево, она по дороге домой продала похищенную мануфактуру на 2000 руб., хотя она считала, что эта мануфактура стоит около 6000 руб. Продажу мануфактуры она объясняла тем, что не могла отнести ее домой, так как боялась родителей. В судебном же заседании она показала, что она продала похищенную мануфактуру в г. Павлово-Посаде. У обви­няемой, признавшей совершение данной кражи и обязавшейся еще до суда возместить потерпевшему всю указанную им стоимость похищенного, не могло быть оснований скрывать от суда, как она использовала по-


- 186 -


хищенное. Поэтому указанное противоречие в ее пока­заниях и явная несостоятельность ее первоначальных показаний о продаже вещей из-за боязни перед родите­лями, побудившая ее, очевидно, изменить эти показания, могут лишь свидетельствовать о надуманности всех ее объяснений». Находя, что в деле нет вообще доказа­тельств совершения кражи из квартиры Чистюлина и что, таким образом, не установлено само событие пре­ступления, Судебная коллегия по уголовным делам Вер­ховного суда СССР своим определением от 7 апреля 1945 г. отменила приговор и дело производством пре­кратила1.

Сознание обвиняемого заключается по существу сво­ему в признании правильности предъявленного ему обвинения. Но формулировка обвинения содержит в себе наряду с указанием на определенные действия обвиняе­мого, также и юридическую квалификацию этих дейст­вий. Между тем обвиняемый не всегда вполне уясняет себе сущность этой юридической квалификации и вслед­ствие этого иногда, признавая совершение им определен­ных действий, одновременно признает правильной и квалификацию этих действий как преступных, хотя в действительности виновным себя в совершении данного преступления не считает; иными словами, в этих случаях обвиняемый приносит сознание, которое в известной своей части является ошибочным. Поэтому производи­мые судом анализ и оценка сознания обвиняемого долж­ны охватывать все содержание этого сознания и, в частности, должны установить, является ли ясной для обвиняемого юридическая квалификация предъявленного ему обвинения и насколько обоснованно он эту ква­лификацию признал правильной. Рассмотрев в порядке надзора дело Федорова, осужденного за растрату цен­ностей, вверенных ему, как председателю сельпо, Вер­ховный суд СССР нашел, что «суд признал Федорова виновным в растрате по его собственному показанию, которое, однако, не может служить доказательством ви­новности в растрате. Федоров, являясь колхозником и признавая себя виновным в растрате, не находил разни­цы между недостачей и растратой». Признав, что в деле


- 187 -


нет доказательств виновности Федорова в растрате вверенных ему ценностей и что установлено лишь халатное отношение Федорова к своим служебным обязанностям, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда СССР своим определением от 6 июля 1942 г. при­говор изменила, квалифицировала действия Федорова по ст. 111 УК РСФСР и соответственно снизила назна­ченное приговором наказание1.

§ 3. Особо осторожного и критического к себе отно­шения требуют показания обвиняемого, приписывающего совершение преступления другому лицу в качестве ли соучастника или единственного его виновника. Как из­вестно, обвиняемый не несет уголовной ответственности за дачу ложных показаний; в то же время такие ложные показания, приписывающие совершение преступления другому лицу, могут быть вызваны самыми различными мотивами, каковы: месть, стремление смягчить свою от­ветственность, желание скрыть подлинных участников преступления и др. Это иногда приводит к тому, что обвиняемый приписывает в своих показаниях соверше­ние преступления лицу, которое в действительности к этому преступлению непричастно, и тогда такое пока­зание обвиняемого представляет собой оговор, который должен быть отброшен судом. Поэтому всякий раз, когда в деле имеются показания обвиняемого, указывающего на совершение преступления другим лицом, требуется особо углубленный анализ этого показания и особо тща­тельное сопоставление его со всеми другими доказа­тельствами, имеющимися в данном деле. И если после такой проверки окажется, что это показание обвиняемо­го не подтверждается никакими другими данными дела, оно не может рассматриваться, как достаточный дока­зательственный материал, на котором может быть осно­ван обвинительный приговор.

Приговором линейного суда начальник вокзала Кодзаев и весовщик Бадоев были признаны виновными в том, что получили у пассажиров 400 руб. за компостиро­вание билетов. Рассмотрев дело по кассационной жалобе осужденных, Железнодорожная коллегия Верховного суда СССР признала, что «обвинение Кодзаева основано исключительно на голословном оговоре Бадоева, пока-


- 188 -


зания которого Кодзаев отрицает; других же доказа­тельств виновности Кодзаева по делу не добыто, а при таких данных нельзя считать доказанной виновность Кодзаева в получении взятки», почему приговор в отно­шении Кодзаева был отменен и дело в этой части пре­кращено производством2.

Трояновская и Горбачева приговором народного суда были признаны виновными в том, что при получении продуктов на московском мясокомбинате похитили кол­басу, с которой были задержаны. Горбачева виновной себя не признала. Трояновская же, признавая себя ви­новной, показала, что колбасу она положила в кабину автомашины по просьбе Горбачевой. Верховный суд СССР признал, что «никаких данных, которые подтвер­ждали бы хищение колбасы Горбачевой, в материалах дела нет. Обвинение ее основано на одних только пока­заниях Трояновской, которая, как заинтересованная в ходе дела и с целью смягчить свою вину, могла ого­ворить Горбачеву. Поэтому обвинение Горбачевой над­лежит признать недоказанным». Ввиду этого приговор в отношении Горбачевой был отменен и дело в этой части производством прекращено1.

Еще меньше имеется оснований рассматривать не подтвержденное никакими другими данными показа­ние одного обвиняемого в отношении другого как до­статочное доказательство виновности последнего в тех случаях, когда по делу установлены враждебные отно­шения между обвиняемыми, что и могло явиться моти­вом оговора. Приговором народного суда Файкерман был признан виновным в том, что, работая мастером базы Маслопрома, он по соглашению со сторожем базы Ко­валевым и кочегаром Петровым похитил с базы 15 кг сливочного масла. «Обвинение Файкермана,— указывает Верховный суд СССР,— основано на показаниях осужденных Ковалева и Петрова. Между тем из материалов дела видно, что Файкерман находился с Ковалевым и Петровым в неприязненных отношениях, что подтверж­дается имеющимися в деле заявлениями Файкермана на имя начальника базы Маслопрома, написанными за


- 189 -


шесть дней до задержания Ковалева с похищенным маслом. Никакими другими данными не установлено со­участие Файкермана в хищении масла». По этим осно­ваниям приговор в отношении Файкермана был отменен и дело в этой части производством прекращено2.

Если не подтвержденное материалами дело показание одного обвиняемого в отношении другого обвиняемого недостаточно для осуждения последнего, то в тех слу­чаях, когда показание это опровергается материалами дела, оно тем более лишено значения и доказательной силы. Заведующий магазином Дульнев и его замести­тель Грязнов были осуждены по ст. 109 УК РСФСР за продажа копировальной бумаги по повышенной цене. Рассмотрев дело в порядке надзора. Верховный суд СССР нашел, что «обвинение Дульнева основано на по­казаниях Грязнова..., который показал, что продал бумагу якобы по предложению Дульнева, присутствовав­шего при продаже. На суде было установлено, что бумага была продана Ножевщиковой, которая показала, что покупала бумагу у Грязнова, Дульнева же в то вре­мя не было. Это обстоятельство подтверждено свидете­лем Павловым. В своих объяснениях администрации и прокурору Грязнов об участии Дульнева ничего не пока­зал. При наличии таких данных для осуждения Дульнева у суда не было оснований. Никакие доказательств ви­новности Дульнева, кроме оговора его Грязновым, в материалах дела нет». Ввиду этого приговор в отноше­нии Дульнева был отменен и дело в этой части произ­водством прекращено3.

Такую же оценку получил оговор в деле Пачека, который приговором Военного Трибунала железной до­роги был признан виновным в том, что совместно с быв­шим кладовщиком материального склада Львовской железной дороги Стрепко и бывшим кладовщиком паровозного отделения Гуменным пытался похитить кро­вельное железо и вывезти его на автомашине со склада. Этот приговор был оставлен в силе Военно-Железнодо­рожной коллегией Верховного суда СССР, но при пере­смотре дела в порядке надзора Пленум Верховного суда


- 190 -


СССР признал приговор в отношении Пачека необосно­ванным по следующим соображениям. Как видно из материалов дела, первоначально Стрепко и Гуменный признали себя виновными в попытке похитить железо, причем заявляли, что никаких других сообщников у них не было; впоследствии же они свои показания изменили и каждый из них, отрицая свою вину, указывал на другого, как на совершившего хищение совместно с Пачеком, ко­торый поэтому был также привлечен к ответственности, Между тем «допрошенные в стадии предварительного следствия свидетели Майхрович, Гулящий и Ханас по­казали, что нанимал их грузить Гуменный и что ника­кого Пачека на складе они не видели и дел с ним не имели. В стадии судебного следствия свидетели Шельхвостов и Луцев показали, что пропуск на автомашину с железом вручал сторожу контрольных ворот Гуменный и что никакого Пачека они не знают. Свидетели Журавлев. Цепко, Куранов, Горбатов и другие также подтвер­дили, что они ни около автомашины, ни в самом складе гр-на Пачека не видели, но что Гуменный около авто­машины был, пропуск на автомашину предъявлял он и он же был с автомашиной задержан. Суд обязан был особо критически отнестись к показаниям Гуменного и Стреп­ко, которые четыре раза меняли свои показания, но суд этого не сделал, в результате чего Пачек оказался осужденным без достаточных к тому оснований, так как оговор Гуменного и Стрепко не нашел подтверждения в стадии судебного следствия». Ввиду этого приговор в отношении Пачека был отменен и дело в этой части про­изводством прекращено1.

Из сказанного, однако, вовсе не следует, что пока­зания обвиняемого, указывающего на другого обвиняе­мого как на участника преступления, всегда лишены доказательственной силы. Показания эти, как было уже отмечено выше, требуют особо тщательной и углублен­ной проверки, но если в результате такой проверки бу­дет установлено, что они подтверждаются другими имеющимися в деле доказательствами и соответствуют обстоятельствам данного дела, то они, как и всякий другой доказательственный материал, могут получить


- 191 -


положительную оценку суда и лечь в основу обвинитель­ного приговора.

Рассматривая дело по кассационной жалобе Парунакяна, осужденного линейным судом по закону от 7 августа 1932 г., Железнодорожная коллегия Верховно­го суда СССР признала, что «ссылка Парунакяна на оговор его Саркисьяном и Арутюняном, осужденными? по тому же делу, не заслуживает уважения, так как ни на предварительном, ни на судебном следствии не установ­лено между ними неприязненных отношений». По этим основаниям, а также ввиду того, что виновность всех подсудимых, в том числе и Парунакяна установлена имеющимися в деле документами, заключением судебно-бухгалтерской экспертизы и свидетельскими показания­ми, приговор был оставлен в силе2.

Такую же оценку получили показания обвиняемого в деле Павленашвили, который приговором линейного су­да был признан виновным в том, что, состоя в должности кассира, он совместно с осужденным по этому же делу Бурнотом присвоил 4329 руб. путем составления фиктивных ведомостей. «Ссылка осужденного,— ука­зывает Верховный суд СССР,— на оговор его Бурнотом не заслуживает уважения, так как о наличии неприяз­ненных отношений между ними в деле данных нет. Кро­ме того, виновность Павленашвили подтверждена пока­заниями свидетелей и приобщенными к делу фиктивными ведомостями», почему кассационная жалоба Лавленашвили была отклонена и приговор оставлен в силе3.

Таким образом, показание обвиняемого, уличающего другого обвиняемого в совершении преступления, может оказаться в одном случае лишенным всякой ценности а в другом — может в соответствии с обстоятельствам» дела установить виновность данного лица в совер­шении приписываемого ему преступления. Отсюда сле­дует, что если показание одного обвиняемого в отноше­нии другого обвиняемого нельзя принимать без проверки и строить на нем приговор, то в такой же мере непра­вильно отвергать это показание только потому, что оно исходит от обвиняемого и относится к другому обвиняе-


- 192 -


мому. И в том и в другом случае требуется углубленная я тщательная проверка, которая и должна определить значение и ценность такого показания по делу. Поэтому, если вышестоящим судом будет установлено, что при рассмотрении дела по существу показание одного обви­няемого в отношении другого обвиняемого было отбро­шено без надлежащего анализа и проверки, то такая неправильная оценка судом первой инстанции это­го показания может привести к признанию приговора необоснованным и, как следствие этого, к его отмене. Так, в приведенном выше деле Ободовой, которая была предана суду по обвинению в том, что, работая в сов­хозе на посеве пшеницы, совместно с осужденным по тому же делу трактористом Бабаевым похитила 114 кг пшеницы, суд вынес Ободовой оправдательный приговора ссылаясь на то, что обвинение ее ничем, кроме оговора Бабаева, не подтверждено. Верховный суд СССР при­знал этот приговор необоснованным по следующим со­ображениям: «Народный суд правильно считал, что оговор одного обвиняемого другим обвиняемым, не под­твержденный никакими другими данными дела, не может служить доказательством обвинения в отношении ого­воренного подсудимого. Однако ни органы следствия ни суд не приняли мер для того, чтобы проверить показания Бабаева. Так, Бабаев показал, что в первый день хище­ние пшеницы было произведено по его предложению, причем похищенная пшеница была всыпана в собственный его мешок, который он с этой целью принес из дому. Наследующий же день вновь похищенная пшеница была насыпана в мешок, который принесла из своего дома Ободова. Оба мешка были обнаружены и изъяты вместе с похищенной пшеницей. Однако никаких попыток уста­новить принадлежность обнаруженных мешков не было сделано. Не проверено, мог ли Бабаев по условиям ра­боты совершить хищение семенной пшеницы без участия Ободовой. Не проверены показания Ободовой о том, что после ухода ее с работы Бабаев оставался на месте работы, так же как оставались и другие работники, и та­ким образом вовсе не исключено, что хищение могло быть произведено в ее отсутствие»1.


- 193 -


Г л а в а 4

^ ЗАКЛЮЧЕНИЕ ЭКСПЕРТОВ





оставить комментарий
страница9/11
Дата15.10.2011
Размер2,77 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх