Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах icon

Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах



Смотрите также:
Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах...
Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах...
Www koob ru Р. С. Немов психология втрех книгах...
Р. С. Немов психология втрех книгах...
Www koob ru Р. С. Немов психология втрех книгах...
Леви-Брюль Л
Www koob ru Р. С. Немов психология Втрех книгах...
Библиотека психологии Р. С. Немов психология Втрех книгах...
Владимир Владимирович Личутин Раскол. Роман в 3-х книгах...
1 Человек и культура...
Книга рабби Леви Ицхака из Бердичева «Кдушат Леви»...
Владимир Леви



страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
скачать

Владимир Леви

ИСПОВЕДЬ ГИПНОТИЗЁРА

В трёх книгах

КНИГА ВТОРАЯ

КОТ

в

МЕШКЕ


МОСКВА

«СЕМЬЯ И ШКОЛА» 1993

ВЛАДИМИР

Л Е В И

ИСПОВЫЬ ГИПНОТИЗЁРА

ББК 88 Л36

л 3030200000-005 IIoflnifcHOe К94(03)-93

ISBN 5-88539-010-Х (кн. 2) ISBN 5-88539-008-8

)В. Леви. текст, рисунки, 1993 )"Семья и школа", оформление, 1993

Умных людей больше,

чем они того заслужи&ают.

(Наблюдение)

Чтобы быть счастливым, достаточно жить вниматель­но, утверждает Коллега. Чтобы не быть несчастным, согласен я.

Пространство магии, так называемый тонкий мир, беспреградно соединяющий все, ближе нам и доступ­нее, чем можно вообразить.

Казалось бы, не должно быть разницы в звучании телефонных звонков от разных людей на одном аппа­рате. Ее физически нет. Но некоторых звонящих мож­но узнать, не снимая трубки, по физиономии звука или какой-то сопровождающей волне. Еще до звонка кто-то уже входит в ваше пространство, уже здесь... Кто-то и прямо влазит, не сняв обуви. Весьма редки интеллигентные, не вторгающиеся звонки, а слишком потусторонних я не люблю.

— Алло.— (Не замечаю, что снял трубку.)

— ... (Микропауза, полная решительности; успеваю ощутить, как поймали мое настроение и послали свое, ввернув искорку иронического сочувствия.)— Конкури­рующая психофирма?

— А?.. То есть да?.. Привет.

— Дыхание ровное, мышцы расслаблены, слушаете внимательно. Конкурирующая психофирма имеет честь пригласить на завтрашнюю игру. Как всегда, чай, беседа. После одиннадцати можем на час остаться.

— Спасибо. Сегодня прислать человечка можно?

— Лезет на стенку?

— Ползает. Поднимите его, пожалуйста, пусть похо­дит по потолку. Можно гипномассаж. В больницу не хочется.

— С вас бутылка дистиллированной воды.

Может быть, помните: непредставительный, мальчи-кообразный... Остановился в зеркале, уто1гул в халате... Затылок топориком, шея полупрозрачная; рамка для

глаз цвета, зависимого от освещения; пульсирующий марсианский цыпленок ходит по кабинету, свежеет, рост и ширина спины увеличиваются, из тенорка выплывает выпуклый баритон, развивается в бас, туск­лый шатен вызревает в пронзительного брюнета...

Об этом человеке я рассказываю постепенно, корот­кими перебежками. Связности не получается. Иногда он рассказывает о себе сам, иногда отдаляется. Так мы условились, без посягательства на откровенность; так написали две книги: "Искусство быть Другим" и "Не­стандартный ребенок", единомысленные, но не равно­весные. (Первое издание HP имело даже подзаголовок: ИБД, книга вторая.) И вот решились в этом издании их срастить. HP возымел диктат и как магнит притя­нул к себе несколько кусков ИБД, остальное отбросил. Присвоил себе также название одной из собственных глав.

Вот и все предисловие. Остается, оставив шутки, по­благодарить всех, кто помог этой книге быть, малень­ких и больших,-— и главного вдохновителя, Януша Корчака, гения и святомученика детской вселенной. Мы ощущали его руку и взгляд.

Записки на рецептурных бланках

Зачем нужно детство



Единственная моя ошибка, что подозреваю родителей

в способности логично мыслить.

Януш Корчак

(Последующие эпиграфы, как и этот,— из произведений Януша Корчака)

Детский сад напротив никогда не мешал мне писать. Я их, чуть приподняв голову, вижу из окна — оглуши­тельно чирикающих, гикающих, победно визжащих, одетых заботливо и нелепо. Шквальные брызги их голосов сообщают моей голове одурелую ясность. Это весенний прибой жизни; а когда внезапным штилем смолкают — ухо сразу попадает в проходной ipo6 пере­улка, и от жирных шумов квартиры спасения уже нет. Приходится включать внутренние глушители, они ис­кажают мысли.

...Теперь я живу в Чертаново. Рядом, под боком — лес, почти настоящий. Окрестных детсадовцев выводят сюда на прогулки. Вот и опять — не успел присесть на самодеятельную скамеечку и поздороваться с весенней землей, как на поляну высыпал шум и гам, косички, колготки, розовеющие щеки, присохшие сопли — "В войну! — Маринка! — Ну-тебя-Игоряха! — Та-таам!.."

— СТРОИТЬСЯ ПАРАМИ! СЕЙЧАС УЙДЕТЕ ИЗ ЛЕСА! МОРОЗОВ, ТЕБЕ ЧТО, ОСОБОЕ ПРИГЛА­ШЕНИЕ? ГДЕ ТВОЯ ПАРА? ЕЩЕ ОДНО ЗАМЕЧА­НИЕ, И ВСЕ УЙДЕТЕ ИЗ ЛЕСА!

Морозова заталкивают в строй. Еще окрик, неохотное равнение, все стихает. И куда-то ведут их мимо при­пудренных зеленью берез, мимо вспышек первых оду­ванчиков, мимо меня...

Ловлю лица: у девочек сердито-серьезные, знаю­щие — кто-то виноват. У мальчишек туповато-угрю­мые...

Смотрю на воспитательницу — миловидные черты с легкой помятостью; наверное, сама молодая мать; в переносье какая-то тупая просонсчная боль: да, кто-то виноват перед ней еще со вчерашнего вечера, и адресу­ет она свой раневой взгляд в сторону вон тех серых громад...

На закате, если глядеть отсюда, громады эти кажутся домнами, в которых плавятся сработанные шлаки бытия. Наверное, живет где-то там и в какой-то из клетушек расплавилось ее настроение...

Дети, дети! Галдящее неподвластие, воплощенное расхождение желаемого с действительным!..

Спросить: "Кто вас обидел, девушка? За что вы их?.."

Молчу.

Мальчишка из последней пары, видно, что-то почув­ствовал, рассеянно отделился и подошел.

8

— Дядя, что это у вас — шкура?

— Это шарф.

— А он мягкий?

— Мягкий.

— Правда, мягкий. Нате вам витаминку,— сует мне в руку желтую горошину и бегом: оттуда уже крик...

Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич, моя подруга Галка и я учимся в 7-м классе, сидим на одной парте. Я тоже Галка. Учимся не так уж плохо, но и не так хорошо, как могли бы.

Вчера мы в первый раз в жизни задумались и спросили друг дружку, почему нам не хочется учиться. Я сказала: Я бы, может, и захотела, если б знала, что дальше будет. Мама все мне твердит в упрек, что была отлич­ницей и много читала. (Она и сейчас любит читать, только времени не хватает.) А работает в какой-то конторе, денег мало, болеет много. Жить ей не нра­вится, жить не умеет, сама говорит. Зачем было отлично учиться, а теперь заставлять меня? Не пони­маю ".

Галка сказала: "Да взрослые вообще глупые, ты что, не поняла еще? Хотят, чтобы и мы были такими же. Мы и будем такими же. Вот увидишь". Я говорю: "А я не хочу. Я не буду".— "Ха-ха. Заставят".— "Никто меня не заставит".— "Ха-ха. Ты уже и так дура порядоч­ная".— "А ты?" — "И я тоже. Только я уже понимаю, что я дура, а ты еще нет. Скоро и ты поймешь".

Разругались. А сейчас я думаю, что Галка права. Маленькой я была наивной, но ум свой какой-то у меня был, точно помню. А сейчас поглупела, правда. Это оттого, что всю жизнь старалась быть хорошей, а что такое ум, не поняла. Потому что жить меня заставляют чужим умом, а не своим.

Теперь я знаю, что взрослые не умнее детей, они только взрослые.

Скажите, пожалуйста, молено ли поумнеть?

Здравствуй, Галка,

есть от чего в жизни поглупеть, в этом вы с Галкой правы. А можно ли поумнеть (и нужно ли), над этим всю жизнь ломаю голову. И всегда, всегда кажется, что задумался первый раз в жизни. Хорошо учиться, по-моему, не обязательно, но если

не вредит здоровью, то почему бы и нет?.. Что менее глупо — учиться хорошо, учиться плохо, вообще не учиться?.. Приходится выбирать какую-то из глупо­стей и считать эту глупость своим умом. И вообще, ум кажется мне разнообразием глупостей.

Итак, Кстонов Дмитрий Сергеевич занимается инди­видуальной и групповой психотерапией, ведет клуб психологической взаимопомощи, который посещаю и я. За время нашего содружества несколько помолодел. Одна из причин — омоложение пациентов.

Прикинули как-то в цифрах. Когда начинали, ребен­ком оказывался приблизительно каждый пятый из принимаемых. Теперь — каждый второй.

В каждом третьем письме чьи-нибудь мама или папа бьют тревогу: не такое растет дитя, что-нибудь да не так... Дети тоже читают и тоже пишут жалобы на роди­телей.

У меня дома, за чашкой чая, Д. С. рассказывал:

— Как рождаются дети, я узнал в семь с половиной лет от одного образованного друга. А вот как сам поя­вился на свет — интересно ведь!— мама моя решилась мне рассказать, только когда я уже начал изучать аку­шерство. Мог и не появиться, чуть было не опоздал... Лежала в отчаянии: давно изошли воды, меня окружав­шие, а я все еще решал гамлетовский вопрос и, навер­ное, не решил бы, не подоспей опытная акушерка. "А ну-ка, милочка, давай рожать будем".— "Живой?" — "Не задавай вопросов, рожай. Тужься... Ну, еще немножко..." Решили секунды. Меня вытащили в состоянии белой асфиксии, то есть при последнем издыхании, схватили за ноги, перевернули вниз головой, немилосердно отшлепали — тогда только раздался крик, нет, жалоб­ное кряхтенье. Потом раскричался...

Человек так мало знает о человеке, что удивительно, как он все-таки умудряется быть человеком.

Всякий ли медик ответит, когда ребенок начинает ходить? Один студент из нашей группы, помнится, сказал на экзамене: "Маленькие дети ползают на четве­реньках, их носят на руках и возят в колясках. Потом отдают в детский сад, и там они начинают передви­гаться на нижних конечностях".— "А вы сами когда

10

пошли, молодой человек, случайно не помните?"— спросил экзаменатор, седой доцент, инвалид войны, на протезах. "Я сразу поехал. На велосипеде. У меня роди­тели спортсмены". — "Великолепно. А Илья Муро­мец?" — "Илья Муромец?.. Нам на лекциях не говори­ли".— "Стыдно, молодой человек, школьные сведения. Илья Муромец пошел в тридцать три года, затяжные последствия полиомиелита. Идите, двойка". Через год этот студент стал папашей.

Из дневника Д. С.

— Дмитрий Сергеич, ну хоть на минутку. Дарья хочет вас видеть.

— Я не педиатр, Машенька. В сосунках мало что по­нимаю.

— А ей и не нужно, чтобы вы понимали...

В автобусной толкотне вспомнились два случая, ког­да после таких же, казалось, бесцельных визитов у молодых мам вновь появлялось исчезнувшее молоко.

— Так-с, понятно... Ярко выраженная представитель­ница...

— А соску давать надо, когда орет?

— Папе обязательно. А малышке... Обман природы? Потом потребуются другие?..

— А зачем ногу в рот тянет?

— Упражнение вроде йоги, самопознание.

— Невозможно представить, что я тоже была такой... Млекопитаю-щейся... И вы?

...Этот первый год, эти несколько пеленочных месяцев кажутся вечностью. Так будет всегда: купать, стирать, пеленать, вставать ночью, болезни, диатезы, бутылоч­ки — бесконечно!..

И вдруг — встал и пошел, пошел... "Гу, а-гу" — и заговорил!..

Эти первые пять—семь лет, кажется, никогда не кон­чатся: маленький, все еще маленький, совсем глупый, забавный, но сколько нервов, сколько терпения... Дет­ский сад, он всегда будет ходить в этот детский сад, дошкольник, он всегда был и будет только дошкольни­ком. И болеет, опять болеет...

Эти школьные годы сначала тоже страшно медли­тельны: первый, второй, третий, седьмой... Все равно

11

маленький, все равно глупый и неумелый, беспомощ­ный, не соображает...

И вдруг: глядит сверху вниз, разговаривает тоном умственного превосходства.

Отчаянный рывок жизни, непостижимое ускорение.

Врасплох, все врасплох! Успеваем стареть, но не успеваем взрослеть. Кто же внушал нам эту дет­скую мысль, будто к жизни можно успеть подго­товиться?

Из вечности в вечность. Что происходит с нами в полном жизненном цикле, хорошо видится в сопостав­лении возрастных разниц. Сравним бегло. За девять утробных месяцев успеваем пробежать путь развития, равноценный миллиарду лет эволюции.

Разница в год между новорожденным и го­довалым безмерна, кажется, что это создания по мень­шей мере из разных эпох. Двухлетний и годовалый — тоже еще совершенно различные существа, трудно представить, что это практически ровесники. Двух- и трехлетний уже гораздо ближе друг к другу, но все-таки если один еще полуобезьянка, то другой уже приближается к первобытному дикарю. Та же разница делается почти незаметной между четырех- и пятилет­ним, пяти- и шести-, опять ощущается между шестью и семью или семью и восемью, опять скоро сглажива­ется, чтобы снова дать о себе знать у мальчиков с 13 до 17, у девочек — с 11 до 15, и окончательно уравнивает­ся где-то у порога двадцатилетия.

Разница в десять лет. О и 10, 1 и 11 — разные вселенные, другого сравнения не подберешь. 10 и 20 — разнопланетные цивилизации. 20 и 30 — разные страны. 30 и 40 — уже соседи, хотя один может полагать, что другой находится за линией горизонта. 40 и 50 — мужчины почти ровесники, между женщи­нами пролегает климактерический перевал. 50 и 60 — кто кого старше, уже вопрос. Семидесятилетний может оказаться моложе.

Так, стартуя в разное время, мы пораньше или по­позже догоняем друг друга.

Перелет из вечности в вечность. На пути этом мы превращаемся в существа, похожие на себя прежних меньше, чем бабочки на гусениц, чем деревья на семе­на. Перевоплощения, не охватимые памятью, не уме­щающиеся в сознании.

12

Т

Таинственное Что-то, меняющее облики,— душа человеческая — "Я" в полном объеме...

ВЫЖИТЬ - СБЫТЬСЯ - поход в Зачем-то...

Наука доказывает, что мой прадедушка в степени "эн" молился деревьям — могу поверить, ибо и сам в детст­ве доверял личные тайны знакомым соснам. Наука по­дозревает, что он к тому же еще и был людоедом, в это верить не хочется. Трудно представить, что прабабуш­ка Игрек жила на деревьях и имела большой волоса­тый хвост, что прадедушка Икс был морской рыбой и дышал жабрами...

Зачем нужно детство?

Великий поход в Зачем-то — великий Возврат.

Как прибойная волна, жизнь снова и снова откатыва­ется вспять, к изначальности, повторяется, но по-дру­гому... В цветах, почках и семенах прячутся первоисто-ки: жизнь происходит, жизнь не перестает начинаться. В мире есть детство, потому что Земля оборачивается вокруг Солнца, потому что есть времена года, прили­вы, отливы. Детство повторит все, но по-другому. Каждое семечко, каждая икринка несет в себе книгу Эволюции. И когда в молниеподобном разряде устрем­ляются к встрече две половинки человеческого сущест­ва — выжить, сбыться, — повторяется тот самый пер­вый вселенский миг зарождения жизни, повторяется, но по-другому...

О великом Возврате говорят нам и кисть художника, и рифма, и музыка, о великом Возврате — все песни любви.

Мало кто отдает себе отчет, что всякий раз, засыпая, возвращается в глубокое младенчество и еще дальше — в эмбриональность, за грань рождения. Наши сновиде­ния, с мышечными подергиваниями и движениями глаз, с изменением биотоков,— не что иное, как про­должение той таинственной внутриутробной гимнасти­ки, которая с некоторой поры начинает ощущаться матерью как шевеление. Возврат в то священно-беспо­мощное состояние, когда мы были еще ближе к расте­ниям, чем к животным...

Утомление, болезнь, травма — все жизненные кризи­сы, физические и духовные, возвращают нас к нашим корням и лонам...

Соединение времен — великое и страшное чудо жиз­ни. Вчерашнее принимает облик сегодняшнего, самое

13

древнее становится • самым юным. Половые клетки, средоточие прожитого — средоточие будущего, самое молодое, что есть в организме. Выход из материнского чрева зволюционно равнозначен выходу наших пред­ков из моря на сушу; каждый новорожденный — перво­открыватель земновоздушной эры, предкосмический пионер. Миллиард лет позади — и вот первый крик...

Сколько я видел вас?.. Скольких старался понять, пытался лечить? Со сколькими подружился?

Давно сбился со счета. Никогда не умел писать исто­рии болезни — все выходит вранье какое-то. ("Истории болезни пишутся для прокурора" — как напоминал мне коллега Н.) Другое дело — записывать для себя, живое. Из торопливых заметок выбегают внезапно повести, вырастают романы — никакой выдумки не требуется, если на месте глаза и уши.

Иногда кажется, что всю жизнь помогаю одному-единственному ребенку, в неисчислимых ликах.

Может быть, это всего лишь я сам?..

^ КАК ВАЖНО УМЕТЬ ГИПНОТИЗИРОВАТЬ

— Головешка, а вон твой папец!

Инженер Вольдемар Игнатьевич Головешкин повсю­ду появляется не иначе как с рюкзаком. С рюкзаком на работу. В театр тоже с рюкзаком — заядлый турист. Уже чего-то за спиной нехватает, если без рюкзака, и руки всегда свободные для текущих дел.

Все это бы ничего — и жена приспособилась, рюкзак так рюкзак, кому мешает рюкзак?..

Только вот сын Вольдемара Игнатьевича, шестиклас­сник Валера Головешкин, с рюкзаком по примеру папы ходить никак не желает.

И стесняется своего папы, когда, например, он явля­ется с рюкзаком в школу, на родительский актив.

— Головешка, а чего твой папец с рюкзаком? Он турист, да? Или интурист?— любопытствует Редискин, въедливый приставала.

— Альпинист,— бурчит Головешкин, краснея. И тут же понимает, что зря он спорол эту ерунду.

— Уй-я, альпини-ист! Иди врать-то! Альпинисты в горах живут.

14

— На Эверест ходит. Килимандж-ж-жаро,— мечта­тельно комментирует классный конферансье Славка Бубенцов.— Пр-рошу записываться на экскурсию.

Все. Килиманджаро. Головешкин мало что всегда был Головешкой, теперь еще и Килиманджаро, отныне и вовеки веков! Килиманджаро — хвост поджало... А через неделю уже пришлось ему стать просто Килькой.

Головешкин Валера не силен и не слаб, не умен и не глуп. Особых склонностей не имеет, техникой интере­суется, но не очень. Серенький, неприметный, тихий. Он и хочет этого — быть просто как все, не выделять­ся, потому что стоит лишь высунуться, на тебя обяза­тельно обращают внимание, а он этого страшно стес­няется, до боли в животе.

В детском саду немного заикался, потом прошло...

— Килька, а твой опять с рюкзаком. Опять на Ересвет собрался? Или на тот свет?

Ну так вот же тебе, наконец, получай, редиска пога­ная!

Растащили. Редискин против Головешкина сам по себе фитюлька, но зато у него оказалось двое прияте­лей из восьмого, такие вот лбы...

Идет следствие по поводу изрезанного в клочки рюкзака, останки которого обнаружены уборщицей Марьей Федотовной на соседней помойке.

— Ты меня ненавидишь,— тихо и проникновенно говорит Вольдемар Игнатьевич, неотрывно глядя сыну прямо в глаза.— Я знаю, ты меня ненавидишь. Ты уже давно меня ненавидишь. Ты всегда портишь самые нужные мои вещи. Ты расплавил мои запонки на газо­вой горелке. Это ненависть, самая настоящая нена­висть. А что ты сделал с элекробритвой? Вывинтил мотор для своей... к-кенгуровины!.. (Так Валера назвал неудавшуюся модель лунохода.) Теперь ты уничтожил мой рюкзак. Т-такой рюкзак стоит шестьдесят рублей. Ты меня ненавидишь... Ты ненавидишь... (Телесные наказания он принципиально не применяет.)

"Гипнотизирует,— с тоской понимает Головешкин, не в силах отвести взгляда.— Гипнотизирует... Как удав из мультфильма... Вот только что не ненавидел еще... нисколечко... А теперь... Уже... Не... На... Ви..."

— НЕНАВИ-И-ЖУП!— вдруг кто-то истошно выкри­кивает из него, совершенно без его воли.— Дд-а-а-а!!! Ненави-и-ижу!!! И рюкзак твой!! Ненавиж-ж-жууу!!!

15

И за... И бри... И Килиманджа-жж... He-нави!.. Нена... Не-на-на...

Лечить Валеру привела мать. Жалобы: сильный тик и заикание, особенно в присутствии взрослых мужчин. Нежелание учиться, невнимательность, непослуша­ние...

Не требовалось большой проницательности, чтобы догадаться, что Валера и меня готов с ходу причислить к разряду Отцов, Ведущих Следствие, ведь детское восприятие работает обобщенно, да и не только дет­ское...

Нет-нет, никакого гипноза. Три первых сеанса пси­хотерапии представляли собой матч-турнир в настоль­ный хоккей, где мне удалось проиграть с общим сче­том 118:108 — учитывая высокую квалификацию парт­нера, довольно почетно. Потом серия остросюжетных ролевых игр с участием еще нескольких ребят, каждый по своему поводу... Я играл тоже, был мальчиком, обезьяной, собакой, подопытным кроликом, роботом, а он всегда только человеком и только взрослым, само­стоятельным, сильным. Был и альпинистом, подни­мался на снежные вершины, без всякого рюкзака...

Играючи, косвенно и раскрутилась постепенно вся эта история.

Новый оранжевый рюкзак Вольдемар Игнатьевич купил себе в следуюуг/ю получку. С ним и явился ко мне в диспансер, прямо с работы, пешком, спортив­ный, подтянутый.

— Спасибо, доктор, за вашу п-помощь, заикаться стал меньше Валерка, вроде и с уроками п-получше. Я тоже заикался в детстве, собака испугала, потом п-прошло, только когда волнуюсь... Спасибо вам. Только вот что делать? Эгоист растет, т-тунеядец. Не знает цены труду, вещи п-портит, ни с чем не считается. Вчера телефон расковырял, теперь не работает, им­портный аппарат. Спрашиваю: "Зачем?" Молчит. "Ты что,— спрашиваю,— хотел узнать, откуда звон?" А он: "Я и так знаю". Ну что делать с ним? Избаловали с п-пеленок, вот и все нервы отсюда. Наказывать нельзя, а как воздействовать? П-подскажите.

— Вы преувеличиваете мои возможности, Вольдемар Игнатьевич. Мое дело лечить. Ваше дело воспитывать, а мое лечить...

— Вы п-психолог, умеете гипнотизировать. Я читал,

16

гипноз п-применяют в школах, рисовать учат, овладе­вать... Отличная вещь. Если бы немного...

— Если вас интересует гипноз как средство воспита­ния сознательной личности, а заодно и сохранения имущества, то п-проблема неразрешима. Я, между про­чим, тоже в детстве немного страдал... Знаете что? Вот этот ваш рюкзак, отличная вещь... Вы бы не могли с ним расстаться?

— К-как расстаться? А, в раздевалку? Я сейчас...

— Нет, нет, вы не так поняли. Оставьте его здесь. Мне в аренду, по-дружески, под расписку... На полгода, не меньше.

(Этот случай в ряду прочих послужил поводом для бе­сед о детской внушаемости.)

ЗНАЮ, ЧТО НЕ ЗНАЮ

— Подождите, одну секунду, забыл сказать... СДЕЛАЙ­ТЕ ПОПРАВЬСУ НА ТО, ЧТО Я НЕ ГОСПОДЬ БОГ. Я понятно выразился?..

Момент, сбивающий с толку. В энном проценте слу­чаев, давая совет, желаю, чтобы меня не послушались.

Три недели назад мать одиннадцатилетнего Гриши Д. пришла посоветоваться, отправлять ли сына на лето в пионерлагерь. Лагерь с неплохой репутацией, обыч­ного типа. А мальчик не очень обычный: потолще других и расходящееся косоглазие, за что получил прозвище Арзамас ("Один глаз на вас, другой в Арза­мас").

Одно время и ногти грыз, и чуть что — истерики...

Основное страдание: человекобоязнь. Не умеет и не любит общаться. Притом обожает животных, неплохо учится, многое понимает не по возрасту глубоко. И все-таки с двумя товарищами находит общий язык, только вот не со всеми... Да и разве со всеми можно? "Один на вас, другой в Арзамас..."

Но в жизни-то надо привыкать — пусть не дружить, но жить и как-то общаться... Чем раньше, тем лучше.

Так я подумал (да и сейчас так же думаю) и, приняв во внимание, что за последний год Гриша окреп и физически и морально, адаптировался в моей игровой

17

группе, уже и в секции вольной борьбы начал зани­маться, решительно посоветовал:

— Отправляйте.

Гляжу, мама расстроилась. Видимо, она хотела дру­гого совета.

— Понимаете... Он... Прямо не говорит... Боится он лагеря.

— Боится, понятно. А все-таки отправляйте. Пора, пусть привыкает.

— Доктор, мне так его... В школе, сами знаете, мало радости. Отец тоже не понимает... Я уж стараюсь... Внушаю, что он будет чемпионом, самым...

— Не перестарайтесь, мой вам совет. Приготовите к райским кущам, а жизнь... (Увы, сбывшееся пророчест­во.)

— Да, но ведь он уже... Детство кончается, как же без веры в лучшее. Что же, сызмальства подрезать кры­лышки?

— Наоборот, укрепляйте. Для этого и приходится выталкивать из гнезда.

Вытолкнули.

Сегодня узнал обо всем в подробностях.

Из лагеря он сбежал на восьмые сутки. Не понравился вожатому, не понравился всем или только двоим-троим... Два дня пропадал без вести — заплутался где-то, ночевал на автобусной остановке. Когда вернулся, грязный, измотанный, на себя не похожий, был тут же выпорот отцом и заболел воспа­лением легких.

Три года лечения насмарку.

— Вы все правильно советовали, доктор, но так нехо­рошо вышло.

— Да, я советовал правильно, но лучше бы я дал неверный совет. Я поддался гипнозу своего опыта и пренебрег вашей интуицией; я прав в девяти случаях из десяти или в девяноста из ста — а вы правы в своем. Теперь я опять знаю, что ничего не знаю.

Ничего этого я не сказал...

^ ПОДОЖДИ, КРАСНЫЙ СВЕТ

Вчера вечером, выйдя из диспансера, встретил Ксю­шу С. Вел ее с пяти лет до одиннадцати — некоторые

18

странности, постепенно смягчившиеся. (Мать лечилась у меня тоже.)

Года три не появлялась. Бывший бесцветный воро­бышек оказался натуральной блондинкой, с меня рос­том.

— Здрасьте.

— Ксюша?.. Привет. Кстати, сколько сейчас... Мои стали.

— Двадцать две девятого.

— Попробовать подзавести... А где предки?

— Дома. Опять дерутся из-за моего воспитания.

— А что же не разняла?

— Надоело.

— Понятно. Ну пошли, проводишь? Мне в магазин. Ты сюда случайно забрела?

— Угу.

— Подожди, красный свет... А помнишь, кукла у тебя была... Танька, кажется?

— Сонька.

— Мы еще воевали, чтобы тебе в школу ее разреши­ли...

— Я и сейчас еще. Иногда...

— Жива, значит, старушка. Заслуженная артистка.

— Уже без рук, с одной ногой только. И почернела. Я ее крашу... Хной.

Плачет.

— Ксюша. Ну расскажи.

— Ничего... Ничего не понимаю... Школу прогули­ваю... Не могу... Развелись, а все равно еще хуже, ни­когда не разъедутся... Каждый день лаются. Мама кри­чит, что положит в больницу или сама ляжет. Папа сказал, что я расту... таким словом прямо и сказал, а у меня один Сашка, они его и не видели... Мы с ним только в лагере, и не целовались, и ничего... Только письмо одно написал и звонил два раза, один раз папа подошел, а другой мама, и не позвала... А другие звон­ки — парни какие-то и девчонки, доводят... Один раз отец подошел, а они: "Ваша Ксения... в воскресенье". Трубку бросил, смотрел страшно, а потом как заорет. И слово это самое повторил..'. И ударить хотел... А в дру­гой раз сама подошла, и как закричит кто-то: "Ча-а-ай-ник!" — и трубку повесили. Я знаю, это Архимов, из нашего дома, ему уже восемнадцать, он мне два раза уже... Один раз из лифта не выпускал. "Ты, сказал, уже

19

раскупоренная бутылочка, по тебе видно..." А что вид­но?! Что? Что?

— Ну, Ксюша... Ну ты же знаешь. Это же все ерунда, Ксюша, это все чушь собачья. Ты взрослая, все пони­маешь... Архимов этот дурак, скотина. А папа... он просто устал. И мама нездоровая, ты понимаешь... Ты уже красивая стала, Ксюша.

— Собаку так и не завели... В больницу...

— Никакой не будет больницы, я тебе обещаю. А в школу ты ходить можешь. А папу с мамой мы успоко­им, помирим, вразумим как-нибудь... Хоть сейчас, хочешь? Зайдем?..

— Лучше потом... Вам в магазин... Лучше я с вами, вам в продуктовый, да?

Весь дальнейший наш разговор шел главным обра­зом об артистах современного кино и о знаменитом певце... Пока подошла очередь за кефиром, меня успе­ли порядочно просветить.

— Я им напишу две записочки, каждому персональ­но, ладно?.. Приглашения... Вот черт, опять ни одной бумажки... На рецептурных бланках, сойдет?.. Так... Это маме... А это папе.

— Лучше в почтовый ящик. Поправила волосы взрослым жестом.

Из-за моего воспитания тоже велись сражения, некото­рые я наблюдал. Это смахивало на то, как если бы хирурги на операции, не поделив кишку или кусок сердца, поссорились, забыли о больном и начали ты­кать друг в друга скальпелями. Больной меж тем, быстренько собрав внутренности, спрыгивал с опера­ционного стола погонять в футбол...

^ "Я - САНГВИНИК1

...Пока Д. С. ведет прием, разгребаю письма.

"Здравствуйте, В. Л. пишу вам как психиатору и пуб-лецисту..."

Приходится наводить орфографическую косметику. Попытаемся сохранить хотя бы кое-что из стилистики.

"...Для начала я должен описать кратко свою жизнь, чтобы понять свою существенность.

По характеру я — сангвиник. Мне говорят, что у меня

20

есть талант, который я хороню заживо, но суть дела не в этом. Сначала об обстановке...

Мать у меня женщина тихая, и если бы не порок сердца да ссоры с отцом из-за всякой ерунды, она бы не расстроила нервы... Я с детских лет был довольно правдивым и честным. За первые семь лет только два раза подрался. Один раз мне исцарапали лицо, это ерунда, я тоже не остался в долгу, хотя ревел от злости на себя. Но второй случай... Лица того маль­чишки не помню, но помню горку, крик, кровь на лбу... Помню, как он дразнил меня и валял, доведя до крите­рия злобы. Помню бегущую фигурку в свитере и шта­нах... Он остановился около горки, и в этот миг на глаза мне попалась гармошка, вернее, ее обломок, и я швырнул им в него. Меня ругала воспитательница, била по губам за то, что я назвал ее дурой. Била она меня и раньше. После этого случая я презирал ее.

Пошел в школу... Прошло два года, и началась полоса неудач. Я попался на воровстве, да-да. Случилось это так. Я пошел за молоком, взяв бидон и сумку. Разливно­го молока не было, я взял бутылочное и вылил в бидон, а бутылки положил в сумку. Подошел к кассе. Кассир-контролер спросила, что у меня в бидоне. Я ответил, что молоко, она меня отпустила, но спохватившись, остановила. Посмотрела в сумку и увидела бутылки. Не знаю почему, я сказал, что купил в другом магазине... Возможно, потому, что мечтал объесться мороже­ным, а возможно, потому, что она сказала, что я вор, я пытался защититься...

С этого дня отношения в семье изменились. Меня стали бить. Били жестоко, но я все равно делал все наперекор, воровал деньги из шкафа, пряники, пирож­ные в магазинах. Перешел в другую школу. Здесь вот и началось. Все беды — игра на деньги...

Я дружил с одной девчонкой, но дружбу она выжгла в сердце моем раскаленным кинжалом. Началось это так: мы играли на улице, и она ударила меня резино­выми прыгалками, когда я сказал, что она не поборет меня. Я хотел ударить ее, но что-то меня остановило, не смог... Обозвала меня дураком и ушла. Дома отец сказал, что я сам виноват. Мост, соединявший меня с ним, раскололся. Я потерял Веру в него... Позже, играя с той же девчонкой, я случайно ее ударил. Прибежала ее мать, крича, что у нее синяк, чуть не до крови. Меня

21

жестоко избили. А на другой день она заявила, что ей ни капли не было больно... В тот день термоядерным взрывом уничтожены мосты между мной и моими родителями. Между нами теперь каменная пропасть, голые скалы!!!

Дела в школе обстояли еще хуже. Не знаю, за что меня били. Из меня сделали козла отпущения, это продолжалось 6 лет... Хотел уехать на север сплав­лять лес. Трудно, знаю!.. В комиссии по делам несовер­шеннолетних мне сказали, что все устроится. А через два дня пришли к нам домой из горисполкома и спроси­ли, почему у непьющих родителей такой сын, не глупой ли я...

После нового года со мной случилось то, что должно было случиться. Из меня снова хотят сделать козла отпущения, но я уже никого и ничего не боюсь. Теперь если я стану драться, то я убью того, с кем буду драться. Он будет бить меня не один, но что-то гово­рит мне, что я его убью, мой организм и подсознание знают об этом. Не хожу в школу 10 дней. Не боюсь убийства, нет! Я боюсь другого: испачкать руки об эту мразь. Нет, я не сумасшедший, я никогда не болел ни одним психическим заболеванием. Я сангвиник.

Сижу и думаю: печка прогорела. И тут же ответ: ну и черт с ней, жизнь горит... ВЫ ДОЛЖНЫ ПОНЯТЬ".

МАЛЫЙ И БОЛЬШОЙ МИР (Перевод с детского)

Помните ли?

Сперва эта кроватка была слишком просторной, по­том как раз, потом тесной, потом ненужной.

Но расставаться жалко...

И комната, и коридор были громадными, полными чудес и угроз, а потом стали маленькими и скучными.

И двор, и улица, и эта вечная на ней лужа, когда-то бывшая океаном, и чертополох, и три кустика за пус­тырем, бывшие джунгли...

Помните ли времена, когда травы еще не было, но зато были травинки, много-много травин, огромных, как деревья, и не похожих одна на другую? И сколько по ним лазало и бродило удивительных существ — такие большие, такие всякие, куда они теперь делись?

22

Почему все уменьшается до невидимости?

Вот и наш город, бывший вселенной, стал крохотным уголком, точкой, вот и мы сами делаемся пылинками... Куда все исчезает?

Может быть, мы куда-то летим?

Отлетаем все дальше — от своего мира — от своего уголка — от себя...

...Тьмы, откуда явился, не помню.»

Я не был сперва убежден, что ваш мир — это мой мир: слишком много всего... Но потом убедился, пове­рил: этот мир — мой, для меня. Он большой, и в нем есть все, что нужно, и многое сверх того. В нем можно жить и смеяться — жить весело, жить прекрасно, жить вечно!

Если бы только не одна штука, называемая "нельзя"...

ЭТОТ МИР НАЗЫВАЛСЯ ДОМОМ. И в нем были вы — большие, близко-далекие, и я верил вам.

Никого не было между нами — мы были одно.

А потом что-то случилось. Появилось ЧУЖОЕ.

Как и когда — не помню; собака ли, с лаем бросив­шаяся, страшилище в телевизоре или тот большой, белый, схвативший огромными лапищами и полезший зачем-то в рот: "А ну-ка, покажи горлышко!»"

Вы пугали меня им, когда я делал "нельзя", и я стал его ждать, стал бояться. Когда вы уходили, Дом стано­вился чужим: кто-то шевелился за шкафом, шипел в уборной...

Прибавилось спокойствия, когда выяснилось, что Дом, мир мой и ваш, может перемещаться, как бы переливаться в Чужое, оставаясь целым и невреди­мым,— когда, например, мы вместе гуляли или куда-нибудь ехали. С вами возможно все! Чужое уже не страшно, уже полусвое.

Как же долго я думал, что мой Дом — это мир единственный, главный и лучший — Большой Мир! А все Чужое — пускай себе, приложение, постольку по­скольку... Как долго считал вас самыми главными и большими людьми на свете!

Но вы так упорно толкали меня в Чужое, отдавали ему — и Чужого становилось все больше, а вас все меньше.

Когда осваиваешься — ничего страшного, даже без вас. Есть и опасности, зато интересно. Здесь встречали

23

меня большие, как вы, и маленькие, как я, и разные прочие.

Говорили и делали так, как вы, и не так...

Школа моя — тоже Дом: строгий, шумный, серди­тый, веселый, скучный, загадочный, всякий — да, це­лый мир, полусвой, получужой. Среди моих сверстни­ков есть чужие, есть никакие и есть свои. Я с ними как-то пьянею и забываю о вас...

Почему мой Дом с каждым годом становится все теснее, все неудобнее, неуютнее?

Почему вы год от году скучнеете?

Да вот же в чем де™о наш Дом — это вовсе не Большой Мир, это маленький! Только один из мно­жества и не самый лучший...

Вы вовсе не самые большие, не самые главные. Вы не можете победить то, что больше вас, вам не увидеть невидимого. Вы не можете оградить меня от Чужого ни в школе, ни во дворе, ни даже здесь, дома, вон его сколько лезет, чужого — из окон, из стен, из меня самого!.. А у вас все по-прежнему — все то же "нельзя" и "давай-давай"...

Не самые большие — уже перегнал вас, не самые сильные, не самые умные. Это все еще ничего, с этим можно... Но знали бы вы, как больно и страшно мне было в первый раз заподозрить, что вы и не самые лучшие. Конец мира, конец всему... Если мне только так кажется, думал я, то я изверг и недостоин жизни. Если не вы, давшие мне жизнь, лучше всех, то кто же? Если не верить вам, то кому же?..

Значит, полусвой и вы?.. Где же мой мир, мой насто­ящий Дом?

Где-то там, в Большом Мире?..

Но как без вас?

Я еще ничего не знаю и ничего не умею, а Большой Мир требователен и неприступен; все заняты и все занято — в Большой Мир надо еще пробиться, в Боль­шом Мире страшно...

У меня есть друзья, но они будут со мной лишь до той поры, пока не найдут своего Дома, мы в этом не признаемся, но знаем: мы тоже полусвой.

„А вы стали совсем маленькими — невидимыми: потерялись.

Я ищу вас, родные, слышите?.. Ищу вас и себя...

Чертополох и три кустика за пустырем...

Испорченный телефон

О трудных родителях





оставить комментарий
страница1/15
Дата13.10.2011
Размер3,79 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх