Собрание сочинений•том IV герменевтика и теория литературы перевод с немецкого под редакцией в. В. Бибихина и Н. С. Плотникова icon

Собрание сочинений•том IV герменевтика и теория литературы перевод с немецкого под редакцией в. В. Бибихина и Н. С. Плотникова


Смотрите также:
Лев толстой полное собрание сочинений издание осуществляется под наблюдением государственной...
Лев толстой полное собрание сочинений издание осуществляется под наблюдением государственной...
Лев толстой полное собрание сочинений издание осуществляется под наблюдением государственной...
Собрание сочинений том шестой научное наследство под редакцией М. Г...
Эрих Мария Ремарк. Три товарища...
Собрание сочинений в пяти томах том третий...
Собрание сочинений в пяти томах том четвертый...
Собрание сочинений в трех томах. Том первый П. П. Бажов. Собрание сочинений в трех томах...
Вшести томах Том 1 эргономика комплексная научно-техническая дисциплина под-редакцией канд...
П. П. Бажов. Собрание сочинений в трех томах. Том Второй...
Собрание сочинений в 10 т. - м.: Гихл, 1956-1962 Книга на сайте...
Принятие решения в интенсивной терапии перевод с английского А. В...



Загрузка...
скачать
ВИЛЬГЕЛЬМ ДИЛЬТЕЙ

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ•ТОМ IV

ГЕРМЕНЕВТИКА

И ТЕОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ

ПЕРЕВОД С НЕМЕЦКОГО ПОД РЕДАКЦИЕЙ

В. В. Бибихина и Н. С. Плотникова

ДОМ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ КНИГИ МОСКВА 2001

^ ВОЗНИКНОВЕНИЕ ГЕРМЕНЕВТИКИ

В одном из прежних своих трудов2 я обсуждал изображение индивидуа-ции в человеческом мире — как творится оно искусством, в особенно­сти же поэзией. Теперь же перед нами встает вопрос о научном позна­нии отдельных лиц и даже великих форм единичного человеческого существования вообще. Возможно ли такое познание и какие средства имеются у нас для его достижения?

Вопрос огромного значения. Мы действуем, и это уже предполагает разумение других лиц, а человеческое счастье возникает по большей части оттого, что мы прочувствуем душевные состояния других; вся филология и история зиждется на той предпосылке, что подобное ра­зумение неповторимого может быть возвышено до объективности. Все историческое знание, возводимое на таком основании, позволяет со­временному человеку обладать в себе, как настоящим, всем прошлым человечества: возвышаясь над любыми ограничениями современной культуры, он смотрит на прошлые культуры, вбирая в себя их силу и наслаждаясь их чарами; великое умножение счастья воспроисходит отсюда. И если систематические науки о духе выводят из такого объек­тивного постижения единичного всеобщие закономерные отношения и общие взаимосвязи, то все же и для них основу составляют процессы разумения и экзегезы. Вот почему науки эти не менее истории зависят, что до их надежности, от возможности возвысить разумение единич­ного до общезначимости. Так что у врат наук о духе нас встречает про­блема, свойственная им в отличие от любого познания природы.

Конечно у наук о духе есть преимущество перед любым познанием природы: их предмет — это не данные в чувствах явления, не простое

Это эссе впервые опубликовано в Festschrift: Philosophische Abhandlungen,
Christoph Sigwart zu seinem 70. Geburtstag 28 März 1900 gewidmet, Tübin­
gen 1900, S. 185-202. Перепечатка: W. Dilthey, Gesammelte Schriften, Bd. V, S.
317-338. (

Имеется в виду эссе Die Kunst als erste Darstellung der menschlichgeschicht­lichen Welt in ihrer Individuation в сборнике: Beiträge zum Studium der Indi­vidualität (1895-1896). Перепечатка: W. Dilthey, Gesammelte Schriften, Bd. V, S. 273-303.

237

отражение чего-либо действительного в сознании, но)сама непосредст­венная внутренняя реальность, причем как взаимосвязь, переживаемая изнутри.1 Однако уже вследствие способа данности этой действитель­ности во внутреннем опыте для ее объективного постижения возникают немалые трудности. Сейчас не станем обсуждать их. Кроме того, внут­ренний опыт, в каком я осознаю свои собственные состояния, все же никогда не может довести до моего сознания мою же собственную ин­дивидуальность. Лишь сравнивая себя с другими, я постигаю в опыте индивидуальное в самом же себе; только теперь я сознаю то в своем индивидуальном существовании, что отклоняется от других, и Гёте следовательно прав, когда полагает, что нам лишь с большим трудом дается это самое важное во всем нашем опыте и что наше усмотрение меры, природы и пределов наших сил всегда лишь крайне несовер­шенно. Чужое же существование дается нам первым делом в чувствен­ных фактах, жестах, звуках, действиях, что приходят извне. Лишь в процессе воссоздания того, что в виде отдельных знаков замечается на­шими чувствами, мы восполняем это внутреннее. Все — материю, струк­туру, самые индивидуальные черты этого дополняемого — мы вынуж­дены переносить сюда изнутри собственной жизненности. Так как же индивидуально сложенное сознание может путем такого воспроизве­дения доводить до объективного познания чужую, совершенно иначе устроенную индивидуальность? Что это за процесс, который как нечто столь чужеродное занимает свое место среди иных процессов позна­ния?

Процесс распознавания внутреннего по знакам, даваемым нам чув­ствами извне, мы называем разумением. Таково словоупотребление, а твердая психологическая терминология, в какой мы так нуждаемся, мо­жет быть достигнута лишь тогда, когда всякое выражение, четко отпе­чатлевшееся и ясно и практично ограниченное со всех сторон, будет однообразно фиксироваться всеми авторами. Разумение природы — interpretatio naturae — это образное выражение. Однако и постижение своих собственных состояний мы лишь в переносном смысле именуем S разумением. Правда, иной раз я говорю: не понимаю, как мог я так по­ступить, сам себя не понимаю, не разумею. Этим я хочу сказать, что такое-то проявление моей сущности, выступившее в чувственном мире, предстает передо мной как проявление кого-то чужого и что я не в со­стоянии интерпретировать его как таковое, или же в ином случае я хочу сказать, что очутился в состоянии, какому дивлюсь как чужому. Так что, согласно изложенному, разумением мы называем процесс, в

238

котором на основании чувственно данных знаков мы познаем нечто психическое, выражением чего эти знаки служат.

Такое разумение простирается от понимания младенческого лепета до постижения «Гамлета» или «Критики чистого разума». Один и тот же человеческий дух, нуждающийся в экзегезе, обращается к нам в кам­нях, мраморе, музыкально оформленных звуках, в жестах, словах и письменах, в действиях, хозяйственных уставах и укладах. Причем процесс разумения во всех случаях, где только определяется он общи­ми условиями и средствами такого способа познания, обязан обладать и общими признаками. Он остается все тем же в своих основных чер­тах. Если, к примеру, я намереваюсь уразумевать Леонардо, то тут взаимодействует интерпретация действий, картин, полотен, письмен­ных сочинений, причем в процессе гомогенном, едином.

Разумение отличается разными степенями. Таковые первым делом обуславливаются интересом. Если интерес ограничен, таким же будет и разумение. С каким нетерпением следуем мы, бывает, за какой-нибудь дискуссией; мы держимся в ней лишь какого-то одного ставшего важ­ным для нас пункта, а внутренней жизнью говорящего не интересуемся. В иных же случаях мы всеми силами стремимся проникнуть во внут­ренний мир говорящего, следя за каждым выражением его лица, за всяким его словом. Но даже и самое напряженное внимание обратится в многоискусный процесс, достигающий контролируемой степени объ­ективности, лишь при условии, что известное жизненное проявление зафиксировано, а потому мы можем снова и снова обращаться к нему. Такое искусное разумение длительно фиксируемых жизненных проявлений мы называем экзегезой или интерпретацией. В этом смысле бывает искусство экзегезы, предметом которого выступают скульптуры или картины, и уже Фридрих Август Вольф3 выдвинул требование археологической герменевтики и критики. Велькер4 высказался в ее пользу, а Преллер пытался провести в жизнь. Однако уже Преллер5 подчеркивает, что интерпретация безъязыких созданий зависит от объяснений, даваемых в литературе.

Фридрих Август Вольф (1759-1824), античник, всвоих Prolegomena ad Ho-merum (1795) основавший немецкую школу классической филологии как науку.

Карл Теодор Велькер (1790-1869), законовед и политик. " Людвиг Преллер (1809-1861), немецкий филолог и историк.

239

В том-то и заключено неизмеримое значение литературы для разу­мения духовной жизни и истории, что^лишь в языке человеческое внутреннее обретает свое полное, исчерпывающее, объективно уразу­меваемое выражение. Так что самый центральный пункт искусства разумения — это экзегеза или интерпретация сохраняющихся в письменном виде следов человеческого существования. '

Исходной точкой для филологии и стала экзегеза и неразрывно свя­занная с нею критическая обработка таких следов. Филология в самом своем существе и есть личное искусство, виртуозность в обработке всего письменно сохранившегося, и всякая иная интерпретация памятников или иных действий, сообщаемых исторической традицией, может процве­тать лишь в связи с таким искусством и его результатами. Мы можем заблуждаться относительно движущих причин поступков исторических личностей, сами действующие в истории личности могут проливать на них обманчивый свет. Но творение великого поэта или первооткрыва­теля, религиозного гения или же подлинного философа может быть лишь истинным выражением его душевной жизни; в человеческом об­ществе, полном лжи, такое творение — вечно истинно, и оно, в отличие от любого иного проявления в фиксируемых знаках, доступно полной и объективной интерпретации, и более того — оно впервые проливает сззет на иные художественные памятники эпохи, на исторические дея­ния своих современников.

Такое искусство интерпретации развивалось столь же постепенно, закономерно и медленно, что, к примеру, и вопрошание природы пу­тем эксперимента. Оно возникло и сохранялось в личной гениальной виртуозности филолога. И, что совершенно естественно, оно преиму­щественно и передается благодаря личному соприкосновению с вели­ким виртуозом экзегезы или же его творчеством. Одновременно же всякое искусство поступает согласно правилам. Правила учат преодоле­вать трудности. Поэтому из искусства экзегезы рано сложилось изложе­ние его правил. А из спора между такими правилами, из борьбы разных направлений относительно экзегезы жизненно важных творений и из обусловленной всем этим потребности обосновывать правила возникла герменевтическая наука. Такая наука есть учение о правилах экзегезы пись­менных памятников.

Последнее, определяя возможность общезначимой экзегезы на ос­нове анализа разумения, в конце концов достигает разрешения той самой совершенно всеобщей проблемы, с обсуждения которой мы всё нача­ли, — к анализу внутреннего опыта добавляется анализ разумения, а тот

240

и другой анализ дают в своей совокупности подтверждение того, что в науках о духе возможно общезначимое познание — в границах, задавае­мых тем способом, каким изначально даны нам психические факты. [

Сейчас же мне хотелось бы дать подтверждение столь закономер­ного хода на основе истории герменевтики. Как из потребности в глу­боком общезначимом разумении возникла филологическая виртуоз­ность, отсюда же — составление правил, подчинение их общей цели, конкретнее определяемой положением науки в такую-то эпоху, — пока, наконец, в анализе разумения не был обретен надежный исходный пункт для составления самих правил.

1.

Искусное истолкование (upn^veta) поэтов развилось в Греции из по­требностей школьного обучения. В эпоху просвещения тут — всюду, где только говорили по-гречески, — весьма любили остроумно-глубоко­мысленную игру в толкование и критику Гомера и других поэтов. Более твердое основание было создано софистами и школами риторов, когда истолкование пришло в соприкосновение с риторикой. Ибо в ритори­ке, примененной к красноречию, заключалось более общего свойства учение о писательской композиции. Аристотель, этот великий класси­фикатор и аналитик органического мира, государств и литературных созданий, — Аристотель в своей «Риторике» учил тому, как надо разла­гать на части целое литературного продукта, различать формы стиля, распознавать воздействие ритма, периода, метафоры6. В «Риторике к Александру» в еще более простом рядоположном виде содержатся по­нятийные определения действенных элементов речи, как-то: парабо­лы, энтимемы, сентенции, иронии, метафоры, антитезы. А аристоте­левская «Поэтика» во вполне явной форме предметом своим сделала внутреннюю и внешнюю форму поэзии и ее действенных элементов, выводимую из определения сущности и цели поэзии и ее видов.

Следующий важный шаг искусство интерпретации с его правилами сделало в александрийской филологии. Литературное наследие Греции было собрано в библиотеках, составлялись критически просмотренные тексты, а с помощью искусной системы критических знаков результаты критической работы особо отмечались. Вычленялись неподлинные

Аристотель, Риторика, кн. Ill (1403b 5 слл.).

Аристотель, Риторика к Александру, гл. 11 слл. (1430а 23 слл.).

16 — 6344

241

тексты, составлялись предметные каталоги всего книжного хранения. Уже наличествовала филология как основанное на углубленном разу­мении языка искусство критического издания текстов, высшей крити­ки, истолкования и определения ценности — одно из последних, самых искусных творений греческого духа, для которого уже со времен Гоме­ра одним из самых мощных импульсов служила доставляющая ему ра­дость человеческая речь. Кроме того, александрийские филологи уже начали осознавать правила, содержавшиеся в их вдохновенной техни­ке. Аристарх8 уже сознательно действовал согласно принципу строгого и всеобъемлющего установления гомеровского языкового узуса, на чем и основывалось его объяснение, определение текста. Гиппарх с пол­ным сознанием дела основывал реальную интерпретацию на литера­турно-историческом исследовании, — так, он раскрыл источники «Феноменов» Арата и на их основании интерпретировал эту поэму8. Если же среди сохраненных традицией поэм Гесиода были выявлены неподлинные, из эпических поэм Гомера было исключено большое число стихов, а последняя песнь «Илиады» и — с еще большим едино­душием — последняя песнь «Одиссеи» были признаны более поздними текстами, то все это происходило вследствие виртуозного владения принципом аналогии, согласно которому устанавливался как бы канон языкового употребления, круга представлений, внутреннего взаимосо­гласия и эстетической ценности поэмы, и вычленялось все противоре­чащее такому канону. Ведь Зенодот10 и Аристарх пользовались подоб­ным нравственно-эстетическим каноном, что совершенно ясно вытекает из их обоснования своих атетез" — 6icc то шсрелб;, т.е. quid

Аристарх Самофракийский (ок. 220 — ок. 143 до н.э.), грамматик и лите­ратурный критик, исследователь Гомера, ок. 153 управляющий знаменитой библиотекой в Александрии.

Гиппарх (ок. 190-180 — 125 до н.э.), один из основоположников астроно­мии, создатель системы географических координат, критик и комментатор современника Платона Евдокса и автора астрономических поэм Арата.

Зенодот (ок. 323 — 260 до н.э.), александрийский филолог, создал крити­ческие издания обеих гомеровских поэм, первый руководитель александ­рийской библиотеки.

Атетеза, букв, отказ в полагании — термин классического литературоведе­ния, «отвод» определенного смысла или толкования.

242

heroum vel deorum gravitatem minus decere videbatur1*. К тому же Ари­старх ссылался на Аристотеля.

Методичное сознание правильности интерпретации еще усилива­лось в александрийской филологии вследствие противостояния ее фи­лологии Пергама. Вот противоположность герменевтических направ­лений со всемирно-историческим значением! Ибо в христианской теологии она же выступила в новой ситуации, обусловив два великих исторических взгляда на поэтов и религиозных писателей.

Кратес из Малла занес в пергамскую филологию принцип аллего­рической „интерпретации. Долговечность такого принципа истолкова­ния прежде всего основывалась на том, что он сглаживал противоре­чия между религиозными писаниями и очищенным взглядом на мир. Вот почему метод такой был равно необходим истолкователям Вед, Гомера, Библии, Корана, — искусство столь же неизбежное, сколь и бесполезное. Однако в основе этого метода в то же самое время лежал и глубокий взгляд на поэтическое и религиозное творчество. Гомер — это визионер, и противоречие между его глубокими воззрениями и чувственно грубыми представлениями можно объяснить, лишь пони­мая последние просто как средства поэтического изображения. Однако как только такое отношение начинали понимать как преднамеренное облачение духовного смысла образами, возникала аллегорическая ин­терпретация.

2.

Если только я не ошибаюсь, та же самая противоположность только в изменившихся условиях, повторяется в борьбе александрийской и ап-тиохийской богословских школ. Было общее основание, — естественно, то, что Ветхий и Новый Завет соединены внутренней взаимосвязью пророчествования и осуществления. Такая взаимосвязь требовалась Новым Заветом с его пользованием предсказаниями и прообразами. Как только христианская церковь стала исходить из такого принципа, она оказалась в трудном положении в отношении к своим противни­кам, что касается истолкования Священного Писания. Перед лицом иудеев она нуждалась в аллегорическом истолковании, чтобы внести в

«Через неподобие», «что представлялось неподобающим для героев или богов» (лат.).

Кратес из Малла в Киликии (3-2 вв. до н.э.), современник Аристарха, ос­нователь Пергамской грамматической школы.

243

Ветхий Завет теологию логоса; перед лицом гностиков надо было на­оборот противиться слишком далеко заходящему применению аллего­рического метода. Следуя по стопам Филона14, Юстин15 и Ириней по­пытались установить ограничительные правила пользования аллегори­ческим методом. Тертулиан в своей борьбе с иудеями и гностиками подхватывает метод Юстина и Иринея, однако, с другой стороны, раз­вивает правила лучшего, более плодотворного искусства истолкования, которым он, правда, не всегда бывал верен. В греческой церкви дошли до принципиального постижения этой противоположности. Антиохий-ская школа объясняла тексты лишь согласно грамматически-историче­ским принципам. Так, антиохиец Феодор в Песни Песней видел лишь эпиталаму. В Книге Иова он усматривал только поэтическую обработку исторической традиции. Он отвергал заголовки псалмов и в отноше­нии значительной части мессианистских пророчествований отрицал прямую их связь с Христом. Он не признавал двоякого смысла текстов и допускал лишь более высокую взаимосвязь между событиями. В про­тивоположность чему Филон, Климент и Ориген в самих текстах различали духовный и действительный смысл.

Для герменевтики же, которая возвышает искусство истолкования до научного сознания, новым шагом было то, что из всей этой борьбы вышли первые последовательные герменевтические теории, о каких только имеются у нас сведения. Уже согласно Филону существуют tcctvo-veg и vöuoi xfjt; aXkvffopiac,™, применяемые в Ветхом Завете, знание кото-

Филон Александрийский (21 или 28 до н.э. — 41 или 49 н.э.), известней­ший иудейско-греческий мыслитель, религиозно-философский аллегори­ческий толкователь Торы и Платона.

Иустин Философ, Иустин Мученик (ок. 100 — ок. 165), ранний апологет христианства в античной культуре.

Ириней, еп. Лионский (2 в. н.э.), ранний отец Церкви, борец против ересей.

Тертуллиан, Квинт Септимий Флоренс (ок. 160 — ок. 240), первый запад­ный отец Церкви, блестящий апологет христианства с солидной обще­культурной и философской (стоицизм) базой.

Климент Александрийский (ок. 140 — ок. 220), александрийский фило­соф-мистик и христианский писатель. Климент и его ученик Ориген свои­ми разработками заложили основу почти всего последующего христи­анского богословия.

Ориген (ок. 185 — 254), разносторонний христианский писатель алек­сандрийской герменевтической школы. 20 «Каноны и законы аллегории», (грсч.).

244

рых и должно полагаться в основу его интерпретации. Ориген в 4-й книге своего сочинения Flepi ctp%6}V и Августин в 3-й книге De doctrina Christiana" и основали на этом свою взаимосвязно изложенную герменев­тическую теорию. Против таковой выступали два, к сожалению, утра­ченные сочинения антиохийской школы, — Диодор Tu; Stowpopoc Betopicu; Kai ctM-tr/opia*;23, и Феодор De allegoria et historia contra Origenem \

3.

Начиная с Ренессанса, интерпретирование и правила такового вступили в новую стадию. Язык, условия жизни, национальность — все отделяло людей этого времени от классической и христианской антич­ности. Поэтому, в степени куда большей, нежели некогда в Риме, ин­терпретировать означало теперь переноситься в чужую духовную жизнь посредством штудий грамматических, реальных, исторических. Нередко этой новой филологии, полиматии и критике доводилось ра­ботать лишь со свидетельствами и остатками текстов. Так что им при­ходилось быть по-новому и творческими и конструктивными. Вследст­вие этого филология, герменевтика и критика поднялись на более высокую ступень. Последующие четыре столетия принесли обширную герменевтическую литературу. Она составляет два различных потока, ибо теми великими силами, какие тут стремились усвоить себе, были сочинения классические и библейские. Правила классической филоло­гии именовались ars critica. Сочинения, среди которых выдавались

ттт 25 г- 2В л 27

труды Шоппиуса , Клерика и незаконченный труд Валезия , в первых своих частях излагали учение о герменевтических правилах. Бесчис­ленные статьи и предисловия трактовали de interpretatione. Из таких со-

21 Ориген, О началах. Казань 1899 (есть перепечатки).

Августин, О христианском учении // Творения блаженного Августина, ч. 1-7. Киев 1907-1912 (есть перепечатки).

«В чем различие между созерцанием и аллегорией» (греч.), соч. Диодора, предположительно еп. Тарсийского (ум. до 394), в своей экзегезе Ветхого и Нового Заветов отвергавшего аллегоризм.

«Об аллегории и истории против Оригена», (лат.).

25 Гаспар Шоппий (1576-1649), один из создателей новоевропейской фило­логии, комментатор «Минервы» Санкция, латинист. 2GJohann Clericus (1657-1736), голландский богослов (арминианин). Генрих Валезий (1603-1676), церковный историк.

245

чинений первым значительным и, вероятно, самым глубоким был «Clavis» Флация (1567)28.

В нем вся совокупность обретенных до той поры правил интерпре­тации впервые обратилась в целое здание учения, причем через по­средство следующего постулата— искусно-методичное следование этим правилам должно непременно привести к общезначимому разумению. Эта принципиальная точка зрения, каковая на деле управляет всей герменевтикой, была доведена до сознания Флация в итоге той борьбы, какая заняла весь XVI век. Самому Флацию приходилось воевать на два фронта. Как анабаптисты, так и переживший свою реставрацию като­лицизм одинаково настаивали на темноте Священного Писания. Фла-ций же выступает против этого, более всего учась у Кальвиновой экзе­гезы, нередко восходившей от интерпретации к ее принципам. Самым настоятельным занятием лютеранина тех дней было опровержение католического учения о традиции, тогда только что заново сформули­рованного. Право традиции определять истолкование Священного Писания могло в споре с протестантским принципом первенства Пи­сания основываться лишь на том, что из самих библейских книг невоз­можно вывести достаточную и общезначимую интерпретацию^ Прохо­дивший в 1545-63 годах в Триесте Собор обсуждал эти вопросы, начиная с 4-й сессии, а в 1564 году было опубликовано первое подлин­ное издание его постановлений. Позднее Беллармин29, представитель тридентского католицизма, проницательнее всех оспаривал понят­ность Библии — в памфлете 1581 г., спустя незначительное время после выхода в свет труда Флация, — стремясь доказать необходимость тра­диции, дополняющей Писание. В ходе этой борьбы Флаций предпри­нял попытку герменевтического обоснования возможности общезна­чимой интерпретации. Мучаясь над разрешением такой задачи он сумел осознать такие средства и такие правила, какие прежняя герме­невтика не способна была выдвинуть.

Для толкователя, который наталкивается в своем тексте на трудные места, всегда существует отмеченное особой утонченностью средство, — это данная в живой христианской религиозности взаимосвязь Писа­ния. Если это перевести с языка догматической мысли на наш язык, то

О Флаций подробно см. конкурсную работу Дильтея «Герменевтическая система Шлейермахера в ее отличии от предшествующей протестантской герменевтики».

29

Св. Роберт Беллармин (1542-1621), кардинал, богослов-иезуит.

246

герменевтическая ценность религиозного опыта выступит лишь как частный случай принципа, согласно которому во всякой методичной интерпретации, в качестве одного из факторов таковой, содержится толкование на основе реальной взаимосвязи. Однако наряду с таким религиозным принципом истолкования имеется и иной — сообразно рассудку. Ближайший ее принцип — грамматический. Но наряду с ним Флаций первым схватывает значение и того психологического или технического принципа истолкования, согласно которому отдельные места должны интерпретироваться на основании намерения и компо­зиции целого. Он же первым методично использует для такой техниче­ской интерпретации выводы риторики — те, что относятся к внутрен­ней взаимосвязи литературного продукта, его композиции и его эффективно воздействующих элементов. Предшественником его вы­ступил Меланхтон, своим переустройством аристотелевской риторики-выполнивший для него предварительную работу. Сам Флаций хорошо сознает, что впервые методически использует вспомогательное сред­ство однозначного определения отдельных мест, что заключено в кон­тексте, цели, пропорции, совпадения отдельных частей, или членов целого. Он рассматривает герменевтическую ценность такого средства с точки зрения общего учения о методе. «Ведь и вообще отдельные части целого уразумеваются по их сопряженности с этим целым и с другими его частями». Он прослеживает такую внутреннюю форму сочинения вплоть до его стиля и отдельных функциональных элемен­тов, набрасывая при этом уже весьма тонко прочувствованные харак­теристики стиля Павла или Иоанна. То был огромный прогресс, — правда, в рамках риторического постижения. Ведь любое сочинение в глазах Меланхтона30 и Флация и сделано по правилам, и уразумевается тоже по правилам. Каждое — что-то вроде логического автомата, обла­ченного в одежды стиля, образов, фигур речи.

Формальные недочеты Флациева труда были преодолены герме­невтикой Баумгартена . В «Известиях об одной библиотеке в Галле» Баумгартена в горизонт немецкой мысли начали вступать, наряду с голландскими толкователями и английские вольнодумцы и толковате­ли Нового Завета на основе этнографических данных. Землер и Миха-

О Меланхтоне также подробно см. указ. конкурсную работу Дильтея.

Об авторах, трудах и биографических обстоятельствах, упоминаемых да­лее вплоть до конца данной работы, подробнее см. указ. конкурсную работу Дильтея.

247

элис сложились в общении с ним через участие в его трудах. Михаэлис первым приложил к интерпретации Ветхого Завета единый историче­ский взгляд на язык, историю, природу и право. Землер, предтеча ве­ликого Кристиана Баура, разрушил единство новозаветного канона, поставил правильную задачу — каждое отдельное из входящих в него сочинений постигать в его локальном характере, затем привел все эти сочинения в новое единство, заключающееся в живом историческом постижении раннехристианской борьбы между иудеохристианством и христианством более вольного толка и в своем «Приуготовлении к бо­гословской герменевтике» с прямой решительностью возвел всю эту науку к двум моментам — интерпретации на основании языкового узуса и к интерпретации на основании исторических обстоятельств. Тем самым было завершено освобождение от догмата, — грамматическо-историческая школа была основана. Эренсти с его тонким, осторож­ным умом создал вслед за тем классический труд этой новой герменев­тики — своего «Интерпретатора». И даже еще Шлейермахер развил свою собственную герменевтику, читая это сочинение. Конечно, и эти шаги вперед совершались в известных твердых рамках. В руках назван­ных экзегетов и композиция и мыслительная ткань всякой книги, отно­сящейся к такой-то эпохе, раскладывается все на одни и те же нити, — на круг представлений, обусловленный местом и временем. Согласно та­кому прагматическому постижению истории человеческая природа, в религиозном и моральном отношении устроенная везде одинаково, ограничивается лишь извне — местом и временем. Сама же она неисто­рична.

До той поры герменевтика классическая и библейская развивались параллельно. Так не следовало ли понимать их как применения одной общей герменевтики? Вольфианец Мейер так и поступил в своем «Опыте всеобщего искусства истолкования» (1757). Он действительно разумел понятие своей науки столь общо, насколько то было возможно, — ее дело предписывать правила, которые необходимо будет сонаблю-дать при любом истолковании знаков. Однако эта книга лишний раз показывает, что новую науку — не изобрести, опираясь на точку зрения архитектоники и симметрии. Иначе возникнут слепые окна, через ко­торые никто не увидит ничего. Эффективная герменевтика могла воз­никнуть лишь в голове человека, соединявшего виртуозность филоло­гической интерпретации с подлинно философским дарованием. Таким человеком был Шлейермахер.

248


4.

Условия, в каких он работал — винкельмановская интерпретация творений искусства, гердеровское конгениальное вчувствование в душу эпох и народов и работающая на новых эстетических позициях фило­логия Гейне, Фридриха Августа Вольфа и учеников последнего, из чис­ла которых Хейндорф жил в самой тесной общности платоновских штудий с Шлейермахером, — все это соединялось в нем с методом трансцендентальной философии, заходящим за данное в сознании и восходящим к творческой способности — к той, что действуя едино и не сознавая себя, производит в нас всю форму мира. Именно из соеди­нения двух этих мотивов и возникло как его искусство интерпретации, так и окончательное обоснование научной герменевтики.

До той поры герменевтика в лучшем случае была зданием правил, части которого, отдельные правила, связывались воедино целью обще­значимой интерпретации. Взаимодействующие в процессе интерпре­тации функции такая герменевтика разделяла — в виде истолкования грамматического, исторического, эстетически-риторического и реаль­ного. Из филологической виртуозности многих веков эта герменевтика вывела осознанные правила, согласно которым обязаны действовать все эти функции. Теперь же Шлейермахер, переходя границы этих правил, обратился к анализу самого разумения, т.е. к познанию самого этого целевого действия, и уже из такого познания он вывел возмож­ность общезначимого истолкования, все его вспомогательные средст­ва, границы и правила. Однако само разумение как повторное слагание и конструирование он мог анализировать лишь в его живой сопряжен­ности с процессом самого литературного творчества. В живом созер­цании творческого процесса, в каком возникает жизнеспособное лите­ратурное создание, он распознал условие для познания другого процесса — того, что на основе письменных знаков постигает целое творения, а на основе целого — намерение и духовный склад его созда­теля.

Однако чтобы решить так поставленную проблему, потребовался новый психолого-исторический взгляд. Мы прослеживали ту сопря­женность, о какой тут идет речь, начиная со связи, какая образовалась между греческим способом интерпретации и риторикой как учением о правилах особого вида литературного творчества. Однако разумение всех этих процессов оставалось логико-риторическим. Категории, в каких оно совершалось, были все теми же — делание, логическая взаи-

249

мосвязь, логический порядок, затем же облачение такого логического продукта в одежды стиля, фигур речи, образов. Теперь же, чтобы ура­зумевать литературный продукт, применяются совершенно новые по­нятия. Тут выступает наконец единосогласно и творчески действующая способность, какая, не сознавая своей деятельности, своего слагания, вбирает в себя и начинает выстраивать первые веяния творения. Для этой способности нераздельны восприятие и самодеятельное слагание. Индивидуальность действует тут до самых кончиков пальцев, до от­дельных слов. Величайшее изъявление ее — внешняя и внутренняя форма литературного творения. А затем навстречу такому творению выступает ненасытная потребность дополнить свою индивидуальность созерцанием иных. Так что разумение и интерпретация постоянно деятельны в самой жизни, а своего полного завершения они достигают в искусном истолковании жизнеспособных творений и взаимосвязи таковых в духе их создателя. Вот в чем заключается новое созерцание в особенной его форме, какую приняло оно в Шлейермахеровом духе.

Дальнейшее же условие для этого великого акта создания всеобщей герменевтики заключалось в том, что новые психологически-историче­ские воззрения были разработаны и доведены товарищами Шлейер-махера и им самим до филологического искусства интерпретации. Вот только что немецкий дух в лице Шиллера, Вильгельма фон Гумбольдта, братьев Шлегелей от поэтического творчества обратился к новому ура­зумению исторического мира. Могучее движение, — Бёк, Диссен, Вель-кер, Гегель, Ранке, Савиньи — все они были обусловлены им. Фридрих Шлегель направлял Шлейермахера в движении к филологическому искусству. Понятия, какие руководили Шлегелем в его блестящих ра­ботах о греческой поэзии, Гёте, Боккаччо, были понятиями внутрен­ней формы творения, истории развития как писателя, так и почленен-ного в себе целого литературы. А за такими отдельными достижениями конструирующего задним числом филологического искусства для него выступал замысел науки критики — ars critica, какую надлежало осно­вать на теории творческой литературной способности. Как тесно со­прикасался такой замысел с герменевтикой и критикой Шлейермахера.

От Шлегеля же исходил и замысел перевода Платона. При перево­де его и складывалась техника новой интерпретации, техника, какую Бёк и Диссен применили затем к Пиндару. Платона должно разуметь как философа-художника. Цель интерпретации — единство характера платоновского философствования и художественной формы его тво­рений. Философия продолжает оставаться тут жизнью, она срослась с

250

I

беседой, а изложение ее на письме лишь фиксирует ее для памяти. Так что она обязана быть диалогом, причем столь искусным по своей фор­ме, чтобы последняя побуждала каждого к собственному воспроизведе­нию живого сцепления мыслей. Одновременно же, в соответствии со строгим единством Платонова мышления каждый диалог обязан про­должать начатое ранее, подготавливать позднейшее и вести нити раз­ных разделов философии. Если прослеживать такие существующие между диалогами сопряжения, то между главными творениями возни­кает та взаимосвязь, какая раскрывает самую внутреннюю интенцию Платона. В постижении же такой искусно образованной взаимосвязи согласно Шлейермахеру возникает подлинное разумение Платона, и в сравнении с таковым менее существенно установление хронологиче­ской последовательности его творений, хотя, впрочем, последняя не­редко попросту совпадает с той самой их взаимосвязью. Бек в своей знаменитой рецензии имел право сказать, что шедевр этот впервые раскрыл Платона для филологической науки.

Однако с подобной филологической виртуозностью в Шлейер-махеровом духе впервые соединялась гениальная философская способ­ность. Причем школой для нее была трансцендентальная философия — та самая, которая впервые предложила вполне достаточные средства именно для всеобщего уразумения и разрешения герменевтической проблемы, — так и возникла всеобщая наука истолкования, возникло учение, излагавшее правила истолкования.

За чтением «Интерпретатора» Эрнести Шлейермахер осенью 1804 г. впервые разработал первый эскиз такого учения — в намерении на­чать с него свой курс лекций по экзегетике в Галле. Эта герменевтика дошла до нас в чрезвычайно неэффективной форме. Действенность же ей придал прежде всего один из учеников Шлейермахера, слушавший его в Галле, Бёк, — в великолепном разделе своих лекций по филологи­ческой энциклопедии.

Приведу из герменевтики Шлейермахера те ее положения, от ко­торых зависит, как представляется мне, все дальнейшее развитие.

Любое истолкование письменных творений есть лишь разработка и развитие, по мере искусства, того процесса разумения, какой занимает собою всю жизнь и распространяется на любой вид речи и письма. По­этому анализ разумения есть основание для правил истолкования. По­следнее может осуществляться лишь в соединении с анализом создания писательских творений. На таком отношении между разумением и

251

творчеством и может основываться то соединение правил, какое опре­деляет метод и границы истолкования.

Возможность общезначимой интерпретации выводима из природы разумения. В разумении индивидуальность толкователя и индивидуаль­ность автора не противостоят друг другу как два несопоставимых фак­та, — обе индивидуальности сложились на основе всеобщей человече­ской природы, и это делает возможным общность людей между собою — для речей и их разумения. Тут схематичные выражения Шлеиермахера могут быть прояснены с помощью психологии. Любые индивидуальные различия в конечном счете обусловлены не качественными различия­ми между личностями, но лишь различием их душевных процессов по их степеням. Когда же толкователь, как бы пробуя, переносит свою собственную жизненность в историческую среду, он в состоянии неза­медлительно подчеркнуть и усилить одни, отставить на задний план другие душевные процессы и таким путем произвести в себе воспроиз­ведение чужой жизни.

Если обратить теперь взор на логическую сторону этого процесса, то в нем распознается, на основе всего лишь относительно определен­ных знаков, целая взаимосвязь, причем при постоянном содействии на­личного грамматического, логического и исторического знания. Выра­жаясь терминами нашей логики, эта логическая структура разумения состоит, следовательно, во взаимосвязи индукции, применения более общих истин к особенному случаю и сравнительного метода. Следую­щей задачей было бы установление особенных форм, какие принимают тут названные логические операции и их сочетания.

И тут заявляет о себе центральная трудность любого искусства ис­толкования. Целое творение должно быть понято на основании отдель­ных слов и их сочетаний, а ведь уже полное понимание отдельного предполагает понимание целого. Круг такой повторяется в отношении отдельного произведения к духовности и к развитию его автора, и точ­но так же он вновь возвращается в отношении этого отдельного произ­ведения к литературному жанру. Эту трудность Шлейермахер изящнее всего разрешил в своем введении к Платонову «Государству», а в сту­денческих конспектах его лекций по экзегетике передо мною иные образцы того же метода. <Он начинал с обзора членения, что можно сравнить с беглым чтением, он двигаясь с осторожностью схватывал взаимосвязь целого, освещал трудности, он останавливался с разъясне­ниями на всех местах, дающих возможность разобрать композицию целого. Лишь после этого начиналась интерпретация в собственном

252

смысле слова.> Теоретически тут наталкиваешься на пределы интер­претации, она выполняет свою задачу лишь до известной степени, и так все разумение не перестает быть лишь относительным и никогда не может быть доведено до завершения. Individuum est ineffabile.

Шлейермахер отвергал разделение процесса истолкования на ин­терпретацию грамматическую, историческую, эстетическую, реальную — то, что он застал при своем появлении. Все эти различения означают лишь одно — чтобы приступить к истолкованию, необходимо обладать грамматическим, историческим, реальным и эстетическим знанием, какое может оказывать свое воздействие на всякий акт истолкования. Однако сам процесс истолкования раскладывается лишь на две сторо­ны — те, что содержатся в познании духовного творения на основе язы­ковых знаков. Истолкование грамматическое следует в тексте от одной связи к другой, пока не достигает наивысших взаимосвязей во всем целом произведения. Истолкование психологическое начинает с того, что переносит во внутренний творческий процесс и продвигается впе­ред к внешней и внутренней форме произведения, отсюда же — еще и дальше, к постижению единства творений в духовном складе и в разви­тии их создателя.

Тут достигнута точка, начиная с какой Шлейермахер мастерски развивает правила искусства истолкования. Основополагающим высту­пает его учение о внешней и внутренней форме, особенно же глубоко­мысленны подступы ко всеобщей теории литературного творчества — учении, в каком заключен был бы целый органон литературной исто­рии.

Последняя же цель герменевтического метода — понимать автора лучше его самого. Тезис, служащий необходимым выводом из учения о бессознательности творчества.

5.

Подведем итоги. Разумение лишь в отношении языковых памятни­ков становится истолкованием, достигающим общезначимости. Если филологическая интерпретация осознает в герменевтике свой метод и свои правовые основания, то пусть Фр. А. Вольф и не особенно высоко расценивает практическую полезность такой дисциплины — в сравне­нии с живым упражнением в истолковании. Но ведь в стороне от этой практической полезности для дела истолкования остается еще иная — главная задача, которая, как мне представляется, заключается в следую-

253

щем: герменевтика обязана теоретически обосновывать всеобщность интерпретации, на чем покоится вся надобность истории, перед лицом постоянных набегов романтического произвола и скептической субъ­ективности в область истории. Будучи принятым во взаимосвязь уче­ния о познании, логики и методологии наук о духе, это учение послу­жит важным соединительным звеном между философией и историче­скими науками — как главная составляющая часть обоснования наук о духе.

^ ДОПОЛНЕНИЯ ИЗ РУКОПИСЕЙ

I.

Разумение подпадает под всеобщее понятие познания, причем по­знание в самом широком смысле слова, постигается как процесс, в ка­ком осуществляется стремление к общезначимости знания.

(Тезис 1) ^ Разумением мы называем процесс, в котором осознается духовная жизнь на основании чувственно данных проявлений таковой.

(Тезис 2) Сколь бы различны ни были чувственно схватываемые проявле­ния душевной жизни, разумению таковых должны быть присущи общие при­знаки, благодаря указанным условиям »того способа познания.

(Тезис 3) ^ Разумение, согласно правилам искусства, письменно фиксируе­мых проявлений жизни мы называем истолкованием, интерпретацией.

Истолкование — дело личного искусства, и полное владение им обу­словливается гениальностью толкователя; причем истолкование опи­рается на родство, возрастающее вследствие тесной жизни с автором, постоянство изучения. Таков Винкельман через посредство Платона (Юсти ), Платон Шлейермахера и т. д. На этом основывается момент дивинации в истолковании.

Такое истолкование в согласии с указанной его трудностью и зна­чением есть предмет безмерного труда рода человеческого. Вся фило­логия и история трудятся ради [этого]. Не легко составить себе пред­ставление о безмерном накоплении ученой работы, каковая потрачена была на это. Причем сила такого разумения возрастает в роде человеческом столь же постепенно, закономерно, медленно и тяжко, что и сила по­знания природы и овладения ею.

Имеется в виду немецкий историк конца 19 в. Карл Юсти (Karl Justi), ав­тор труда «Винкельман и его современники» (5-е изд. Кельн 1956).

254

Однако именно потому, что такая гениальность встречается столь редко, само же истолкование должно выучиваться и практиковаться и менее одаренными, необходимо,

(Тезис 4а) чтобы искусство гениального интерпретатора закреплялось в виде правил, какие содержатся в методе интерпретации или же осознаются самим искусством. Ибо все человеческое искусство утончается и возвы­шается вследствие пользования им, если только удается передать по­томству, в какой-либо форме, жизненный результат, достигнутый ис­кусным мастером. Лишь тогда возникают средства к оформлению разумения сообразно с искусством, когда сам язык дает прочную основу и когда наличествуют долговечные и ценные создания, вызывающие споры вследствие различной своей интерпретации, — вот тогда-то и соперничество между гениальными мастерами искусства истолкования вынуждено искать своего разрешения в общезначимых правилах. Разу­меется, для большинства наибольшим побуждением в деле их собст­венного искусства истолкования будет соприкосновение с гениальным интерпретатором или его творчеством. Однако краткость жизни тре­бует того, чтобы путь совершался за счет твердого закрепления най­денных методов с их практическими правилами. Такое искусство разу­мения письменно зафиксированных жизненных проявлений мы назы­ваем герменевтикой (Тезис 46).

Так может быть определена сущность герменевтики, и — в извест­ном объеме — оправдано занятие ею. Если же сегодня герменевтика вроде бы не вызывает того интереса, какого желают ей представители этого искусства, то происходит это, кажется мне, оттого, что она не восприняла в своей практике те проблемы, какие проистекают из сего­дняшнего положения науки и какие способны доставить ей высокую степень интереса. Судьба этой науки была странной. Она удостаивается внимания лишь во время великих исторических движений, когда на­стоятельным делом науки становится понимание единичного истори­ческого существования, — впоследствии же она вновь погружается в тень. Так было в ту пору, когда истолкование священных книг христи­анства стало для протестантизма жизненным вопросом. Затем в нее на какое-то время вливают жизнь, в контексте развития исторического сознания уже в нашем веке, Шлейермахер и БекАЯ, и я еще застал время, когда «Энциклопедия» Бёка, всецело проникнутая этими проблемами.

Август Бёк (Boeckh) (1785-1867), классический филолог и историк антич­ности.

255

считалась необходимыми вратами в святая святых филологии. Если же уже и Фр. Авг. Вольф*1 пренебрежительно высказывался о ценности герменевтики для филологии, и фактически эта наука с той поры поч­ти не находила своих продолжателей и представителей, то, значит, прежняя ее форма просто изжила себя. Однако заявлявшая о себе в ней проблема выступает перед нами сегодня в новой, более всеобъемлю­щей форме.

(Тезис 5) ^ Разумение, взятое в широком объеме, какой необходимо будет сей­час указать, есть основополагающий метод для всех дальнейших операций в науках о духе... Подобно тому как в науках о природе любое закономер­ное познание возможно лишь благодаря заключающимся в экспери­ментах с их правилами измеримости и счетности, так в науках о духе любое абстрактное положение в конечном счете может быть оправдано лишь сопряженностью его с той душевной жизненностью, какая дана в переживании и разумении.

Если разумение оказывается основополагающим для наук о духе, то (Тезис 6) одна из главных задач в деле обоснования наук о духе - гносеологиче­ский, логический и методологический анализ разумения. Все значение такой задачи выступает лишь тогда, когда начинаешь осознавать заключен­ные в природе разумения трудности, что касается общезначимости этой науки.

Каждый человек как бы замкнут в свое индивидуальное сознание, таковое индивидуально и любому постижению сообщает свою субъек­тивность. Уже софист Горгий так выразил заключенную тут проблему: если бы существовало знание, то знающий не мог бы никому передать его36. Правда, для Горгия вместе с этой проблемой кончается и мышле­ние. Нужно разрешить ее. Возможность воспринимать нечто чужое — это прежде всего одна из самых глубоких проблем теории познания. Как может индивидуальность довести до общезначимого объективного понимания жизненное проявление чужой индивидуальности, чувст­венно данное ей? Условие, с каким такая возможность связана, заклю­чается в следующем — ни в каком чужом жизненном проявлении не может выступить чего-либо такого, что не содержалось бы в жизненно-

Фридрих Август Вольф (1759-1824), один из оснозателей современной филологии, исследователь гомеровского эпоса.

Горгий из Леонтин в Сицилии (ок. 480 — ок. 380 до н.э.), софист, «отец риторики» как искусства убеждения.

Поскольку «вещи — не слова, и никто не вкладывает [в слова] тот же смысл, что другой» (MXG 980Ь 18-19).

256

сти постигающего. Во всех индивидуальностях те же функции, те же составные, и лишь задатки разных людей отличаются по степени их силы. Один и тот же внешний мир отражается в образах их представ­лений. Так что в жизненности заключена некая способность. Связыва­ние и т. д., усиление, ослабление — транспозиция есть трансформация.

^ Вторая апория. Из отдельного — целое, из целого же вновь отдельное. Причем целое творения требует перехода к индивидуальности [авто­ра], к литературе, с которой взаимодействует индивидуальность. Срав­нительный метод в конце концов позволяет мне глубже, чем раньше, понимать каждое отдельное произведение, даже отдельную фразу. Так на основе целого — понимание, между тем как целое — на основе от­дельного.

^ Третья апория. И всякое отдельное душевное состояние уразумева­ется нами лишь со стороны тех внешних раздражений, какие вызвали его. Я разумею ненависть, потому что она наносит ущерб жизни. Не будь подобной сопряженности, и я не мог бы и представить себе какие-либо страсти. Так что для понимания неизбежно необходима среда. На своих высотах разумение неотличимо от объяснения, коль скоро тако­вое возможно в этой области. А объяснение в свою очередь требует в качестве своей предпосылки завершенности разумения.

Во всех этих вопросах обнаруживается следующее — тема теории по­знания во всем одна и та же: общезначимое знание на основе опыта. Однако в науках о духе она выступает в особых условиях самой природы опыта. Вот эти условия: структура как взаимосвязь — это в жизни души живое, известное, из какого и все отдельное.

Так что у самых врат наук о духе в качестве главной проблемы тео­рии познания стоит анализ разумения. ^ Герменевтика, исходя из такой гносеологической проблемы и ставя перед собой разрешение ее в качестве своей последней цели, вступает в самые тесные внутренние отношения к великим вопросам, волнующим сегодня науку, - вопросам конституирования и правового основания наук о духе. Проблемы и положения герменевтики становятся живой действительностью.

Разрешение такого гносеологического вопроса приводит к логиче­ской проблеме герменевтики.

Естественно, и эта последняя повсюду одинакова. Само собою разу­меется (это — против того, как понимает меня Вундт), что в науках о духе и в науках о природе выступают одни и те же логические опера­ции. Индукция, анализ, конструирование, сравнение. Однако теперь все дело в том, какую особенную форму примут они в пределах опыт-

17 — 6344

257

ной области наук о духе. Индукция, данными для которой служат чувст­венные процессы, здесь, как и повсюду, осуществляется на основе зна­ния взаимосвязи. В физико-химических науках таково математическое знание о количественных отношениях, в науках биологических — жиз­ненная целесообразность, в науках о духе — структура душевной жиз­ненности. Так что самим основанием служит [в последних] не логиче­ская абстракция, а реальная взаимосвязь, данная в жизни; однако такая взаимосвязь — индивидуальна, а посему субъективна. Этим обусловлены задача и форма индукции. Более конкретный облик ее логические опе­рации получают затем благодаря природе языкового выражения. Тем самым в этой более узкой языковой области теория такой индукции получает более специфический облик благодаря теории языка — грам­матике. Особенная природа обусловливания, исходя из известной (из грамматики) взаимосвязи, в определенных границах неопределенных (вариативными) значений слов и элементов синтаксической формы. Дополнение такой индукции для понимания единичного как целого (взаимосвязи) благодаря сравнительному методу, какой определяет единичное, а свое постижение его делает более объективным благода­ря отношениям его к иному единичному.

Разработка понятия внутренней формы. Однако необходимо движе­ние в сторону реальности = внутренняя жизненность, скрывающаяся за внутренней формой отдельного произведения и взаимосвязью таких произведений. В различных отраслях творчества таковая различна. Для поэта это творческая способность, для философа — взаимосвязь его воззрений на жизнь и на мир, для великих практических деятелей — их практическое целеполагание относительно реальности, для религи­озного деятеля и т. д. (Павел, Лютер).

Тем самым — взаимосвязь филологии с наивысшей формой истори­ческого разумения. Истолкование и историческое изложение — не бо­лее, чем две стороны углубления, охваченного энтузиазмом. Бесконеч­ная задача.

Так исследование взаимодействия общих для всякого познания про­цессов и их спецификации в особых условиях передает свой итог в рас­поряжение учения о методе. Предмет такового — это историческое выст­раивание метода и спецификация его в отдельных областях герменев­тики. Один только пример. Толковать поэтов — особая задача. На осно­вании правила — понимать автора лучше, чем сам он понимал себя, — решается и проблема идеи поэтического произведения. Такая идея наличествует — не в смысле абстрактной мысли, но в смысле неосоз-

258

нанной взаимосвязи, деятельной во всей организации творения и ура­зумеваемой по его внутренней форме; от поэта не требуется, чтобы он осознавал ее, да он никогда ее полностью и не осознает; толкователь ее вычленяет, и вот, вероятно, величайшее торжество герменевтики. Так что существующие в настоящее время правила, единственный способ достичь общезначимости, должны быть дополнены изложением творческих методов гениальных истолкователей, действовавших в различных областях. Ибо в этом — сила побуждения. Необходимо проводить это во всех методах наук о духе. Тогда взаимосвязь такова — метод творческой гениалъности[;] уже обретенные в нем абстрактные правила, что обусловлены субъективно^,] выведение общезначимого правила из гносеологического основания.

Наконец, герменевтические методы находятся во взаимосвязи с литературной, филологической и исторической критикой, и это целое подводит к объяснению единичных явлений. Между истолкованием и объяснением — различие лишь по степени, и нет твердой границы. Ибо разумение — задача бесконечная. Однако в дисциплинах граница пола­гается так, что психология и наука о системах применяются теперь как абстрактные системы.

Согласно принципу неотделимости постижения и оценивания с герменевтическим процессом необходимо связана литературная критика, она даже имманентна ему. Без чувства ценности не бывает разумения — од­нако лишь путем сравнения ценность устанавливается объективно и общезначимо. Это требует затем установления нормативного, к при­меру, в жанре драмы. Отсюда в дальнейшем и будет исходить филоло­гическая критика. Устанавливается сообразность целого, а исключают­ся лишь противоречащие части. Лахман , Гораций Риббека и т.д. Или же норма на основании других произведений, не соответствующие ей произведения исключаются, — шекспировская критика. Критика Пла­тона.

Так что [литературная] критика — предпосылка филологической: она получает импульс, спотыкаясь о невразумительное и лишенное ценности, и критика [литературная], в качестве эстетической стороны критики филологической, пользуется последней как своим вспомога­тельным средством. Критика историческая — это только одна отрасль

Карл Лахман (1793-1851), основатель современной критики текста как методологии установления аутентичной формы памятника письменности. Комментатор Лукреция, издатель Катулла и Тибулла, историк немецкого языка и литературы.

Отто Риббек (1827-1898), историк литературы Древнего Рима.

259

критики, подобно критике эстетической в ее исходной точке. Как и тут, теперь во всем дальнейшем развитие, в одном случае — в сторону теории литературы, эстетики и т. д., в другом, в сторону историогра­фии и т. д.

II.

Филология — это, как по праву говорит Бёк, «познание произведен­ного человеческим духом» («Энциклопедия», 10). Но если он парадок­сальным образом добавляет еще — «т. е. познанного», — то парадокс этот зиждется на ложной предпосылке, будто познанное и произведен­ное — это одно и то же. В действительности в производстве взаимодей­ствуют все духовные силы, а в поэтическом создании или в послании Павла заключено нечто большее, нежели познание.

Если постигать понятие предельно широко, то филология — не что иное, как взаимосвязь деятельностей, через посредство которых пони­мается историческое. Тогда филология — это взаимосвязь, направлен­ная на познание единичного. И государственный строй афинян — это ведь тоже единичное, даже если он и выступает как система, предста-вимая во всеобщих отношениях.

Трудности, заключенные в подобных понятиях, решаемы — на ос­новании самого протекания развития дисциплины 'филология' и дис­циплины 'история'.

Всякий обязан согласиться с глубоко проходящим различием между познанием единичного как ценного и познанием всеобщей системати­ческой взаимосвязи наук о духе. Такое упорядочивание границы совершенно ясно. А что при этом существует взаимодействие и филология тоже ну­ждается в систематическом знании политики и т. д., само собой разу­меется (против Вундта).

Филология сложилась как познание данного в письменных созда­ниях. Если же сюда добавлялись еще и памятники, то предметом ее становилось то, что Шлейермахер называл деятельностью символиза­ции. История со своей стороны начинала с политических действий, войн, ..., укладов. Однако такое содержательное разделение было преодо­лено, когда филология как практическая дисциплина вовлекла в свою область и государственные древности. С другой стороны развилось различие между методической деятельностью и изложением истории. Но и такое различие было преодолено практической дисциплиной, как только она вовлекла в свою область литературу и историю искусства.

260

Так что тут, между филологией и историей происходит упорядочивание грани­цы. А оно возможно лишь при условии, что практические интересы факультетской науки будут полностью отставлены в сторону. Это всего лучше [показывает] Узенер э.

Если же теперь мы обязаны понимать весь процесс познания еди­ничного как единую взаимосвязь, то тогда возникает вопрос, возможно ли разделять разумение и объяснение в обычном словоупотреблении. Нет, не возможно, поскольку во всяком разумении всеобщие воззрения тоже действуют, в качестве реального знания, но только уже не как разде­ленные, посредством метода, аналогичного дедукции, — не одни только психологические, а также и ... и т.д. Так что тут мы имеем дело с из­вестной последовательностью ступеней: повсюду, где всеобщие воззрения применяются, сознательно и методично, для всестороннего познания единично­го, выражение 'объяснение' обретает свое место как такой вид познания еди­ничного. Но оно тут оправдано, только если мы продолжаем сознавать, что не может быть и речи о полном разрешении единичного во всеоб­щем.

Тут и решается спорный вопрос о том, чту есть всеобщее, лежащее в основе разумения, — осознанность психического опыта или же наука психология. Если техника познания единичного получает свое завер­шение в объяснении, то психологическая наука точно так же служит для нее основой, как и все иные систематические науки о духе. Отно­шение это я уже показал на примере истории.

III.

Отношение учения о правилах истолкования к самому методу ис­толкования — то же самое, какое являют нам логика или эстетика. Ме­тод благодаря учению сводится к формулам, а формулы возводятся к целевой взаимосвязи, в какой возникает метод. Благодаря такому уче­нию всякий раз усиливается энергия духовного движения, чьим выра­жением оно служит. Ибо учение поднимает метод до сознательной виртуозности и развивает его до тех выводов, какие становятся воз­можными благодаря формуле; познавая правовые основания методов, оно укрепляет уверенность, с какой пользуются методом.

Герман Узенер (1834-1905), зять Дильтея, в своих исследованиях эпику­рейства сочетал филологический подход с новой методологией сравни­тельного изучений религий и этнографией. Среди его многочисленных учеников историк искусства Аби Варбург.

261

Однако, иное воздействие учения о правилах заходит куда глубже. Чтобы распознать его, нам следует от отдельных герменевтических си­стем перейти к их исторической взаимосвязи. Всякое учение сужено до определенного метода, принятого в такую-то эпоху, и развивает его формулу. Так, как только историческое мышление созревает для этого, для герменевтики и критики, для эстетики и риторики, этики и поли­тики возникает задача — дополнить свое прежнее обоснование, опи­рающимся на целевую взаимосвязь, обоснованием новым, историче­ским. Историческое сознание обязано возвыситься над методом от­дельной эпохи, и этого возможно достичь, если только собрать в себе все прежде возникавшие направления в рамках целевой взаимосвязи интерпретации и критики, поэзии и красноречия, — если затем взве­сить их, отграничить друг от друга, прояснить ценность их из отноше­ния к их же целевой взаимосвязи, определить границы, в каких удовле­творяют они человеческой глубине такой взаимосвязи, и наконец по­стичь все эти исторические направления в рамках одной целевой взаи­мосвязи как ряд заключенных в ней возможностей. А для такой исто­рической работы наделено решающим значением то, что она может сочетаться с формулами учения о правилах как аббревиатурами исто­рических направлений. Так что в размышлении о методе, с помощью которого такая-то целевая взаимосвязь способна решать содержащиеся в ней задачи, заключена своя внутренняя диалектика, и эта диалектика позволяет мышлению пройти через исторически ограниченные на­правления, через отвечающие им формулы и подойти к универсально­сти, какая всегда и везде связана с историческим мышлением. Так что здесь, как и повсюду, само историческое мышление становится творче­ским, — поднимая деятельность человека в обществе над границами момента и места.

Вот точка зрения, которая историческое изучение герменевтиче­ского учения о правилах связывает с изучением методов истолкования, а то и другое соединяет с систематической задачей герменевтики.

262




оставить комментарий
Дата13.10.2011
Размер0,49 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх