Задача этого текста рассмотреть, из каких понятий складывался “женский вопрос” в межвоенное двадцатилетие (1921-1939) в процессе формирования национальных субъектов в Советской Белоруссии и в Западной Беларуси (входившей в то время в состав Польши). icon

Задача этого текста рассмотреть, из каких понятий складывался “женский вопрос” в межвоенное двадцатилетие (1921-1939) в процессе формирования национальных субъектов в Советской Белоруссии и в Западной Беларуси (входившей в то время в состав Польши).



Смотрите также:
«Использование информационных технологий в исследовании конфессиональной истории Западной...
17 сентября 1939 г...
70-летие воссоединения западной Белоруссии...
70-летие воссоединения западной Белоруссии...
70-летие воссоединения Западной Белоруссии с Белорусской Социалистической Республикой...
Первое упоминание о Кореличах и Мире в летописях относится к 1395 году...
Столица Чехословакии государства, образованного в 1918 г на развалинах Австро-Венгрии...
Комплексный лингвистический анализ текста на уроках русского языка...
Материалы постоянно действующего семинара по актуальным вопросам социально-экономического...
Иван Степанович Мазепа, подданный русского царя, избранный гетманом Левобережной Украины...
С. П. Перегудов перегудов сергей Петрович, доктор экономических наук, имэмо ран...
Публикации до, во время и после Недели устойчивого развития Эксперт: Раскрепощение регионов даст...



скачать





МЕЖДУ ВОЙНАМИ:

ЖЕНСКИЙ ВОПРОС И НАЦИОНАЛЬНЫЕ ПРОЕКТЫ В СОВЕТСКОЙ БЕЛОЛРУССИ И ЗАПАДНОЙ БЕЛАРУСИ


Елена Гапова


Постановка проблемы

Задача этого текста - рассмотреть, из каких понятий складывался “женский вопрос” в межвоенное двадцатилетие (1921-1939) в процессе формирования национальных субъектов в Советской Белоруссии и в Западной Беларуси (входившей в то время в состав Польши). Сформулированная таким образом проблема выделяет «национальное» в качестве основания для сравнения двух разных стран - одной буржуазной, другой находящейся в периоде построения социализма и деконструкции традиционного гендерного порядка. Речь, однако, не идет о сравнении ситуаций единой нации, политически разделенной в результате “исторической несправедливости”, потому что тогда мы столкнулись бы с серией вопросов. Считали ли эти люди себя в то время единой нацией? Или мы видим их таковыми, глядя из “сегодня”? Когда они начали рассматриваться в качестве единой нации? Кто “придумал” этот проект? Каковы были его цели? Речь идет о созидании нации как политическом проекте, и поставленные проблемы создают контекст для дальнейшего обсуждения женского вопроса как его необходимой составляющей.


Исторический контекст

Когда около ста лет назад политизированные интеллектуалы заговорили о легитимизации беларусской нации и ее присутствии в европейской цивилизации, они рассматривали белорусско-литовскую языковую территорию как “арену политической, национальной, религиозной и культурной борьбы”(1) между Польшей и Россией. Точка зрения, что корень белорусского национального комплекса в географии и истории (2) - во-первых, в расположении этих земель между империями и культурными мирами западного и восточного христианства, во-вторых, в отсутствии отдельного национального государства в течение нескольких последних столетий – действительно, популярна. Даже в начале нынешнего века, после нескольких десятилетий государственности (в рамках СССР) представление, что белорусы являются нацией, многим кажется противоречивым. Развернувшаяся в конце 1980-х дискуссия о независимости более всего вращалась вокруг вопросов о том, является ли белорусский самостоятельным языком и можно ли выражать современные понятия на этом крестьянском наречии, имели ли белорусы досоветскую историю, какова быль роль Советской власти - созидательной или разрушающей, и т.п. Газеты того периода предоставляют богатый материал на эту тему. Когда идея независимого белорусского государства начала проговариваться впервые, вопросы были в целом те же, а потому “авторы проекта” были озабочены поиском материальных доказательств существования того, что теперь назвается Беларусью.

Многие сторронники политической независимости, как современные, так и жившие ранее, считают, что Беларусь как нечто вполне определенное существовала по крайней мере в течение писаной истории, но под разными названиями. В 1517г. Франциск Скорина перевел на белорусский язык и напечатал Библию. В 1588г. канцлер Лев Сапега издал по-белорусски Статут (свод законов) Великого Княжества Литовского. Историки, ищущие отправную точку для современной белорусской державности, склонны рассматривать это самое большое государство средневековой Европы как золотой век белорусской государственности (эта точка зрения оспаривается многими участниками дискурса, но на разных основаниях). Радикальные литераторы видят “белорусом”, вернее, литвином, осознававшим свои белорусские корни, Адама Мицкевича, считающегося создателем польского литературного канона. Его главное произведение “Пан Тадеуш” начинается словами “O, Литва, моя отчизна” ("O Litwa, oiczyzno moje"); написанные по-польски, они обращены к землям, на которых он вырос и которые назывались Литвой. Местные крестьяне говорили по-белорусски и считались литвинами. С 1939 г. земли Мицкевича входят в состав Беларуси, но город Вильнюс (древняя Вильня), который белорусские интеллектуалы считали своим духовным центром (там печаталась когда-то первая национальная газета и, более четырехсот лет назад, первые книги) стала столицей Литвы. Здесь же находится основанный иезуитами один из известнейших польских университетов. Очевидно, Шломо Авинери прав, говоря, что границы республик бывшего СССР, ставших независимыми государствами после 1991г., “отражают прихоти бывших правителей и весьма мало связаны с исторической реальностью или языковыми ареалами”(3). Неясно, однако, как такие границы вообще могут быть проведены “правильно”, учитывая тот факт, что государства, народы и этнические группы меняли свои очертания, мифы о происхождении и исторической непрерывности. Еще менее ясна сама идея соотнесения народа (как определить народ?) с некоторой территорией (и соответствующего «распределения» территорий).

Очевидно, что разговор об исторически определенной и неоспоримой Беларуси невозможен (если представить, что он возможен вообще в отношении какого бы то ни было национального государства); более продуктивными представляются теории, рассматривающие нацию как результат социального конструирования, связанного с модернизационными процессами. Вероятно, в то время, когда в XIXв. формировалась первая волна национального возрождения, белорусская ситуация весьма напоминала Руританию Эрнеста Геллнера:

Руратане были крестьянским населением, говорившим на нескольких более или менее взаимопонятных диалектах и населявшим… несколько ареалов Мегаломанской Империи. Руританский язык или, вернее, диалекты, из которых он мог бы быть создан, не использовался более никем, кроме этих крестьян. Аристократия и чиновничество говорили на языке мегаломанского двора, принадлежавшего к иной группе, чем тот, от которого отпочковались руританские диалеты.

^ Большинство, но не все, руританские крестьяне принадлежали

церкви, чья служба происходила на языке еще одной лингвистической

группы… Мелкие торговцы городков и местечек, обслуживавшие руританскую сельскую местность, входили в еще одну этническую группу и исповедавали еще одну религию, и были презираемы руританскими крестьянами. (4)

Это описание (возможно, не применимое целиком ни к одному народу Восточной Европы и вместе с тем очень точно характеризующее многие) включает как минимум два момента. Во-первых, оно отмечает наличие некоторого культурного “сырья”, которое может служить основой для последующего национального строительства. Во-вторых, явное классовое неравенство в качестве еще одного ресурса. Что, в таком случае, необходимо для возникновения нации как “воображаемого сообщества” (используя классическое определение Бенедикта Андерсона)? Очевидно, деятельность, в рамках модернизационного процесса, определенных групповых элит, испытывающих неравенство, которое они обозначают как «национальное угнетение» (и интересно было бы рассмотреть переплетение их культурных и политических инициатив).

В 1897г. правительство Российской Империи, стремясь модернизировать управление огромной державой, осуществило Первую всеобщую перепись населения. Цель метрополии состояла в научной классификации имперских субъектов. Основой для категоризации племен и народностей стал «родной язык» – следствие пришедшей из Германии идеи идентификации нации с языком. Согласно результатам переписи, большинство (от 70 до 95%) тех, кто назвал своим родным языком белорусский, жили в сельской местности; городские же жители Северо-Западного края были евреями, не имевшими права владеть землей (до 60% в некоторых городах и местечках), русскоязычными либо поляками. Очевидно, такое самоопределение в какой-то степени является следствием имперской политики после восстаний 1830г. и особенно 1863г., в частности, запрета на национальное образование: получившие русское или польское образование «становятся» русскими или поляками.

Подобно тому, как это происходило с другими крестьянскими угнетенными сообществами, национальная идея возникла как средство для достижения политической власти. Главная цель была обозначена в терминах признания родного языка и национальной культуры в государственных институтах и образовании, в освобождении от невежества, отсталости, нищеты и присоединении к европейскому цивилизационному процессу. Возникшее на рубеже веков национальное движение предполагало “разбудить народ”, создать национальное государство и вернуть его в Европу, которой оно якобы когда-то принадлежало.

Ниже будут приведены самые основные факты, относящиеся к истории оформления современной белорусской государственности и необходимые для исторической контекстуализации проблемы. При этом полностью опущена та интрига, в которой в 1917-1921гг. участвовали российское Временное правительство, большевики, сторонники национальной независимости, немцы, которые временно оккупировали территорию, наступавшие и отступавшие поляки, а также правительства западных стран, стремившиеся после окончания Первой мировой войны установить в регионе, в соответствии с идеями Вудро Вильсона (и Ленина) о праве на национальное самоопределение, “истинные” границы согласно распространению этнических общностей.

В марте 1918г. во время немецкой оккурации сторонники независимости провозгласили Белорусскую Народную Республику; она просуществовала несколько месяцев, а в 1919 была образована Белорусская Советская Социалистическая Республика. В ее конституции Россия даже не упоминалась, и по приказу из Москвы она была объединена с Литвой в государство под названием Литбел, при этом к России отошли значительные восточные территории. Когда в марте 1919г. польская армия начала наступление на Литву, Беларусь и Украину, польское правительство объявило, что будущее страны будет решаться “свободным волеизъявлением народа, чье право на самоопределение ни в коем случае не может быть ограничено” (5), и генерал Пилсудский выступал в Минске с речью на белорусском языке. Затем, однако, процесс развивался в сторону польских притязаний на белорусскоязычные территории (основанием для чего служила общая среневековая государственность): польский язык был объявлен в качестве единственного официального. Польша видела свою миссию в том, чтобы быть “апостолом свободы и форпостом западной цивилизации… на границе варваского востока” (6), в то время как Россия рассматривала оспариваемые земли в качестве буфера между собой и враждебным западом. В 1921 г. в тот момент, когда Польша не имела сил для дальнейшего продвижения на восток, а Россия опасалась, что ее продвижение на запад может поставить под угрозу собственную пролетарскую революцию, в Риге был подписан договор о разделе оспариваемых территорий, на который белорусские представители не были приглашены. Западные земли отошли к Польше, восточные были включены в состав РСФСР (позднее перешли к БССР), а центр был закреплен за Белорусской ССР.

Далее я предполагаю рассмотреть, как белорусские национальные проекты по разные стороны польско-советской границы структурировали формы женской коллективной идентичности в соответствии со своими политическими целями.


«Героические труженицы Советской Белоруссии»

Новая власть, установившаяся в 1921г. на территории Советской Белоруссии, стремилась поднять страну из разрухи, в которой та находилась после семи лет войны, перемен властей и правительств, и одновременно создать новое, невиданное ранее общество. Как женский вопрос, так и национальный (унаследованный от Российской империи) включались в более “общую задачу” освобождения рабочего класса. Как пишет Дэвид Марплз, ирония состоит в том, что именно Советская власть укрепила и расширила БССР (присоединив некоторые восточные земли). В 1920-е она целенаправленно поддерживала и развивала национальную культуру и, таким образом, способствовала укреплению у белорусов чувства отдельной национальной принадлежности (7). 1930-е были отмечены индустриализацией, механизацией сельского хозяйства, ликвидацией безграмотности, распространением образования и книгопечатания на родном языке и почти полным уничтожением интеллигенции, как белорусской, взращенной на идеях дореволюционного национального возрождения, так и польской и еврейской. Те, кто не погиб, не имели, за редким исключением, белорусской идентичности вне советского контекста. Трагизм эпохи состоит в противоречии между несомненными модернизационными достижениями и подавлением любых попыток несанкционированного или несоветского национального самоосмысления.


В одном из стихотворений тех лет Янка Купала рисовал образ свой страны (до того обездоленной и страдающей в популярном литературном воображении) как хозяйки, наконец-то, благодаря Советской власти, обретшей свой собственной дом, сытой и веселой (перевод подстрочный):

Беларусь в углу в хате своей села,

Кубок меда в руке, назирает (смотрит) смело…

С течением времени в символическом пространстве эпохи белорусская нация все более артикулировалась как нация советская, равная среди равных, обладающая полной грамотностью, развитой экономикой и модернизированным сельским хозяйством, и в этом контексте женщины являлись как необходимым ресурсом, так и источником проблем. С одной стороны, они должны были стать строительницами нового общества: именно такую цель поставил Первый съезд работниц и крестьянок Беларуси (1924). В его повестке дня наряду с такими пунктами как “О международном и внутреннем положении СССР и укреплении Белоруссии” или “Вопросы просвещения в деревне” значилось: “О работе среди крестьянок и батрачек, задачи комсомола среди девушек”. Ожидалось, что “Женщины … будут проводить заветы Ильича” (8) при созидании нового, социалистического образа жизни, а для того, чтобы не произошло отклонений от намеченного курса, были созданы разнообразные руководящие и идеологические структуры. Для волостных организаторов (вновь введенная должность идеологических работников) были составлены специальные “Инструкции по работе среди женщин” (9).

С другой стороны, в качестве объекта социальной инженерии женщины были куда более сложной задачей, чем мужчины. Еще среди революционеров Российской империи существовало устойчивое убеждение в женской отсталости: “ мужчина… мог служить в армии; он мог ездить на поезде; он мог бывать в городе. Но… женщины оставались тесно связанными с традиционной сельской жизнью, даже если попадали в город, поэтому они в большей степени были неграмотны, суеверны, религиозны и привязаны к старому жизненному укладу” (10).

Большевики рассматривали освобождение женщин как “одно из измерений более широкой трансформации всех экономических, социальных и политических институтов”(11). Врядли можно оспаривать эту точку зрения, однако сегодняшние теоретики гендерного равенства по-другому смотрят на причины необходимости “более широкой” трансформации, чем могли себе вообразить жители двадцатых годов. Современная социальная теория исходит из того, что гендерная стратификация (иерархия) лежит в основе любой социальной организации и даже самой человеческой цивилизации; мы не знаем, каким образом должно быть организовано общество полного гендерного равенства и достижимо ли оно вообще: для этого потребовалась бы абсолютная и тотальная деконструкция культуры.

Большевикам эти соображения еще не были известны (и, возможно, по этой причине они были большими социальными оптимистами, чем наши современники), но предложенная ими гендерная трансформация была поистине глобальной. Политическая цель достижения равенства требовала решения множества якобы неполитических проблем в сфере регулирования сексуальности и распределения ресурсов: сохранения семьи при выходе женщин за ее пределы и работе вне дома, обеспечения дешевых (т.е. государственных) услуг по присмотру за детьми (без чего женское участие в общественном производстве было бы невозможным), организации общественного питания и проживания (эти практики включаются, в той или иной форме, во все проекты переустройства мира, о чем свидетельствуют организация жизни в израильских кибуцах, религиозных сообществах или коммунах хиппи), контроля над телесными практиками и их последствиями (включая брак, развод и нежелательные беременности), осмысления новых подходов к телесности (красоте, моде и женственности) и пропаганды равенства в отношениях между полами.

Ключевым вопросом, который определял все остальные отношения, считалось достижение экономического равенства с мужчиной, а для этого требовалось включение женщин в общественное производство. Такая точка зрения исходила из марксистских взглядов на проблемы семьи, сексуальности и “новой женщины”. Вообще весь проект превращения людей в “активных строителей социализма” основывался на том, что в человеческой природе нет ничего “биологического” и что все пороки произрастают на почве капиталистической эксплуатации и экономического неравенства. Если их устранить, то при соответствующем воспитании и социальной справедливости люди превратятся в новых мужчин и женщин. Как писал в одном из своих романов Андрей Платонов, им просто будет некуда деться. Если же оставить женщин дома, в семье, т.е. сохранить традиционный порядок, то внедрение в их сознание марксистской идеологии будет куда мене эффективным. Иначе говоря, “в этот период экономические и идеологические (культурные) цели оказались тесно связанными” (12).

Бесспорным культурным свидетельством того, как женский вопрос оказался встроенным в приоритеты политического момента является женский журнал “Белорусская работница и крестьянка”. Основаннный в 1924г., в 1931г. он был переименован в “Работницу и колхозницу Беларуси” и под этим названием издавался до 1941г., а затем был возобновлен после окончания войны. В свое время журнал являлся основным средством пропаганды среди женщин партийной линии. Она выстраивалась в соответсвии с представлением, что освобождение женщин является вопросом классовым, во-первых, и что только под руководством более “грамотной” партии женщины смогут освобождать себя правильно. В одном из своих первых номеров журнал писал (выделено как в оригинале):

^ Женщина свободна только в Советской стране.

…Наша же Коммунистическая партия в советской стране уже многими делами показала, что она работницу и крестьянку действительно ведет к лучшей жизни.

^ Наш путь верен, потому, что мы, коммунисты, зовем самих крестьянок дружно, организованно взяться за устройство жизни по-новому своими руками. Мы не приходим сверху как господа, и не беремся освобождать крестьянку своими добрыми делами. Мы всегда говорим прямо каждой крестьянке:

«Рабочий класс под руководством Коммунистической партии, ведя за собой крестьянство, разбил помещиков, буржуев, и всех бар. Крестьянка, сама берись за работу своими руками, только ты сможешь устроить лучшую жизнь, научиться общественной работе, стать грамотной, выдуть весь дым из головы, которым начадили попы и прочие затемнители. Рабочие, работницы, коммунисты более передовые, чем ты, тебе помогут, иди за ними».

Таким путем Коммунистическая партия и рабоче-крестьянская власть ведет женщину к действительному освобождению и к лучшей жизни. Советская страна – единственная на всей земле страна, где тысячи крестьян собираются обсуждать и учиться делу освобождения трудящихся от бедности, темноты и отсталости.

^ Крестьянка уже пошла по этому пути. Но только тронулась. (13)

При чтении первых выпусков журнала семидесятипятилетней давности очевидна корявость языка и неожиданно ощущение dejа vu - как если бы все это уже читалась, вернее, как если бы это читалось всю жизнь. Однако после 1991г. мне не приходилось видеть подобных текстов и то обстоятельство, что я их “узнала”, означает, что их идеи сохранены в той части моей идентичности, которая, как я полагала, давно разрушена. В свое время эти идеи оказались чрезвычайно важны, как в положительном, так и в отрицательном смысле, для моего феминистского самосознания. С одной стороны, я привыкла считать само собой разумеющимся, что имею право на образование и получаю равную с коллегами-мужчинами зарплату. С другой, в то время, когда я только начинала осваивать феминисткую теорию как политику идентичности и нащупывала идеи, которые могли быть значимы для меня, образованной и “свободной” женщины, именно доктрина примитивного равенства казалась мне не более чем коммунистической пропагандой; прежде всего от нее казалось необходимым освободиться. Но именно память об этой пропаганде отозвалась на тексты белл хукс (американской черной феминистки, пишущей свое имя с маленькой буквы) и феминисток постколониальной волны, когда я впервые прочла у них о связи между капитализмом и порабощением женщин в семье или о необходимости работы и образования для достижении равенства. белл хукс, обращаясь к цветным и бедным женщинам Америки и всего мира, пишет о том, как важно уметь читать(14); ее тексты, появись они раньше, были бы так же значимы для белорусских женщин двадцатых годов. В то время в сельской местности на тысячу человек грамотных мужчин было 215 человек, а женщин 70 (15), если только доверять советским источникам в реперзентации состояния в народном образовании до начала борьбы с неграмотностью.

В середине двадцатых годов ликвидация безграмотности была объявлена стратегической задачей, и повсеместно начали организовываться школы для взрослых и ликпункты. В Белоруссии в 1924 г. их было 1373; сельских женщин особенно поощряли к учебе:

^ Ликпункт открылся в колхозе “Рассвет новой жизни”. Все женщины

посещают занятия… Все женщины обязались до 1 мая ликвидировать свою

неграмотность.

Учитель тов. Новик очень хорошо развернул культработу среди женщин”

(16)


Несмотря на искренний энтузиазм к учебе многих женщин, изменения происходили не так быстро и беспроблемно, как ожидалось:

В деревне Подречье Подреческого райсельсовета при помощи шефа открыта изба-читальня для крестьян … Есть кружки по естествоведению, по сельскому хозяйству, политический, драматический, приезжают доктора, ветеринарные фельдшера читают лекции. Мужчины стали более сознательными. Посещают собрания, принимают активное участие в работе.

Но женщины еще отстали, несознательны, мало посещают собрания, лекции, мало принимают участие в работе. Между ними до этого времени не проводили никакой работы. Следовало-б нашим женщинам взяться за ученье и общественную работу. (17)

Причина женской “пассивности” гораздо сложнее, чем то казалось автору заметки: овладение чтением не сводится просто к составлению букв. Подобно “овладению языком” или “обретению своего голоса”, оно означает нормативную трансформацию, ломку старых канонов, создание новой практики, прежде для женщин недоступной. Как пишет современная французская философ феминистской ориентации Элен Сиксу: “Чтение… вовсе не такая безделица, как принято считать. Сначала надо украсть ключ от библиотеки. Чтение - это провокация, вызов… Читать - это поедать запретный плод, любить запретной любовью, сменять эпохи, сменять семьи, сменять судьбы…” (18).

Чтобы читать, женщине нужно найти то место, где можно читать, обрести ту самую “свою комнату” (что эквивалентно “похищению ключа от библиотеки” у Элен Сиксу), о которой Вирджиния Вульф писала в своем знаменитом эссе 1929г. или, по крайней мере, утвердить себя в чьей-то комнате. В белорусском случае, женщины входили в новое пространство сельского клуба или избы-читальни, т.е. мужской публичной жизни; в этом пространстве говорили на новом языке и одновременно этот язык создавался каждым речевым актом. Женщины признавались в этом пространтсве как ищущие освобождения работницы и крестьянки, потому что весь освободительный проект был ориентирован на класс.

Вначале язык, на котором пытались говорить участники проекта, был заметно коряв и неуклюж (ранее отмеченная черта): те, у кого прежде не было своего голоса, учились речи и искали слова и грамматические конструкции, при помощи которых можно было бы описать их мир, вдруг ставший достойным того, чтобы о нем говорить. Одновременно они легитимизировали этот мир, свое крестьянское наречие и себя как субъектов речи и действия. Они создавали себя в качетсве (национальных) субъектов, у которых есть имя, и это имя было “советские белорусы”. Принятие «крестьянского диалекта» в качестве языка прессы и школы являлось серьезным политическим преобразованием.

Среди пишущих в женский журнал были как профессионалы и партийные функционеры, так и местные активисты - политически грамотные рабкоры и селькоры. Они описывали школы для взрослых, курсы ликбеза, кружки и лекции - часть той огромной структурной трансформации, которая происходила в это время. В 1914г. на территории Беларуси было 88 средних школ, в 1941 - 894 средние школы и 2848 семилеток (19). В 1925 издавалось 20 газет и 15 журналов; в 1938 -199 газет, причем 149 из них на белорусском языке, общим тиражом 976 тысяч или одна газета на 6 человек (20), не считая центральной российской прессы. К началу войны процент грамотных в восточных областях достиг 85%: социализм как форма модернизационного процесса нуждался в системе образовании для реализации технологии власти. Иначе говоря, модернизация и распространение грамотности происходили одновременно (или через) с насаждением партийной линии, а в 1930-х - с чистками и репрессиями. Научившиеся читать крестьяне получили партийные газеты.

Известно (в Национальном архиве хранятся соответствующие свидетельства), что в двадцатых годах члены семьи (обычно отцы и мужья) нередко пытались удержать женщин от посещения курсов или участия в кружках. Такое поведение считалось для женщин “неприличным” - что, конечно, не более чем наивный эвфемизм, скрывающий более общий конфликт между старым и новым. Женщина, вышедшая в публичное пространство, становилась публичной женщиной, “принадлежавшей” всем: приличные женщины принадлежат одному мужчине. Истинная же суть конфликта состоит в разрушении традиционного социального порядка посредством изменения способа производства и функции женщины.

В традиционном крестьянском хозяйстве женщина выполняет как репродуктивную функцию, так и производительную: “крестьянские женщины были вовлечены в производственный процесс еще до коллективизации” (21), отмечает американский исследователь Оя Матт. При социализме семейное сельскохозяйственное производство должно было исчезнуть и быть заменено на общественное, что подразумевает изменение всей общественной структуры. Необходимость перехода к коллективному производству вызвалась и культурной причиной: считалось, что у крестьян, в отличие от промышленного пролетариата, нет коллективистского сознания (солидарности), причем у женщин в большей степени, чем у мужчин.

Устная история моей семьи сохранила следующее свидетельство конфликта между “личным и общественным”. Чтобы создать колхоз, деревенская беднота решила поставить свой скот в один сарай, и дедушка велел бабушке участвовать в общем деле. Он был местным активистом, учителем и верил в коммунистические идеалы (и любил повторять “я пролетариат, мне собственность не нужна”). Бабушка имела два класса образования и происходила из зажиточной крестьянской семьи (в начале 1930-х ее драгоценности сдали в торгсин в обмен на муку), и ей идея не понравилась, но тем не менее она поступила так, как велел ученый муж. Как гласит семейное предание, дня через три бабушка увидела, что теперь, чтобы кормить четверых детей и интеллектуала-мужа, ей надо отсутствовать из дому значительное время и что весь семейный порядок распался. Будучи женщиной с характером, она привела корову обратно (муж не противоречил).

Это частная иллюстрация общей тенденции - гендерно маркированного отношения к коллективизации деревни. Разница в мужском и женском поведении была столь заметной, что в 1930г. проблему обсуждали на XVI съезде партии. Сталин в своем докладе отмечал, что в авангарде протестов против коллективизации находятся женщины и что их мелкобуржуазные интересы вращаются вокруг семьи и дома. Партия считала, что причины такого поведения лежат в культурной (а не структурной) сфере, а именно “низком культурном и политическом уровне и отсталости сельских женщин, неправильном отношении местных властей… и, наконец, использовании зажиточными крестьянами женских иррациональных страхов, чтобы вызвать массовую истерию” (22). Для исправления положения было решено повышать образовательный уровень женщин и более активно вовлекать их в общественную жизнь.

В 1930-х годах было организовано несколько массовых кампаний по вовлечению женщин в новые профессии (например, “Женщины на трактор”). Но так как структурные изменения еще только начинались и образ (и роль) грамотной и квалифицированной женщины еще не стал полностью социально приемлимым, политика продвижения женщин встречала сопротивление на местах:

В «Палеспечати» работает около 300 женщин по всем цехам. Однако совсем небольшая часть из них работает на квалифицированной работе, большинство находится на неквалифицированной и средней. Женщину-печатника или помощника печатника вы тут не найдете.

И это не потому, что здесь некого сделать печатником. Есть. Здесь работают такие работницы как (даются имена), которые работают в качестве накладчиц по 15 и больше лет. Почему нельзя их сделать печатниками?

Тов. Цехов (начальник машинного цеха) объясняет это тем, что нет женщин, которые смогут работать печатником, да и вообще они не хотят. «Меня заставят, а я все равно не поставлю женщину в качестве печатника». Это нельзя расценить иначе, как упрямое нежелание исполнять постановление партии и правительства о квалификации работниц. (23)

Очевидно, таким понятиям как “стеклянный потолок” и положительная дискриминация (политика благоприятствования по отношению к некоторым группам) по крайней мере 70 лет. Несомненно также, что женщинам как группе более выгодна централизованная власть, у которой есть серьезная программа выдвижения женщин и борьбы с профессиональной сегрегацией по признаку пола, чем либеральная экономическая политика.

Женщины составляли, выражаясь марксистским языком, резервную армию труда, и их работа была необходима в рамках той стратегии экстенсивного использования трудовых ресурсов (вовлечения в экономику все большего количества населения при низкой производительности), на которой основывалось построение социализма. Идеология эпохи поощряла самопожертвование и пренебрежение личным ради общественных интересов. Журнал свидетельствует:


^ Женская ударная бригада в количестве 11 человек объявила себя ударной по борьбе со снегом.

Эти женщины-ударницы явились к начальнику станции Могилев и добровольно высказали желание очистить стрелки от снега. Ударницы проработали с 11 часов утра до 4 часов дня… Всего проработали 55 часов.

(24)

55 сверхурочных часов (в дополнение к обычному рабочему дню) могли, конечно, быть отработаны под нажимом администрации или партийного руководства, но часто подобное было следствием искреннего энтузиазма, который у новых советских людей вызывала идея созидания рабочекрестьянского государства. Личное переходило в сферу пережитков капитализма, которые при коммунизме отомрут. В литературных документах эпохи можно найти тому немало свидетельств; пресса и литература социалистического реализма прославляли прежде всего женщину-труженицу. Линн Этвуд утверждает, что требования, которые западные общества обычно предъявляют к женщинам во время войны, когда женщины начинают выполнять “мужскую работу” и когда труд на благо родины выступает на первое место перед всеми остальными социальными или личными обязанностями, выдвигались по отношению к советским женщинам во весь период правления Сталина (25).

Правительство и пресса постоянно настаивали, что “женщинам сейчас живется лучше, чем до революции, потому что партия приняла для этого новые законы и организовала жизнь по-другому” (26). В межвоенное двадцатилетие произошли огромные структурные и культурные изменения: с одной стороны, был создан миф о новых, свободных женщиах, героинях социалистического труда - работницах и колхозницах. С другой, произошел массовый приток женщин в профессиональную деятельность, была ликвидирована безграмотность и создана такая система социальной защиты, при которой развод и материнство вне брака перестали быть экзистенциальными вопросами.

Многие из женщин, эмоционально и интеллектуально сформированных в межвоенное двадцатилетие, затем ушли добровольцами на фронт. Одной из них была Вера Хоружая, “новая женщина”, откликнувшаяся на социалистические идеалы своей эпохи. В 1924г. ее нелегально заслали в Западную Беларусь помогать организовывать коммунистическое подполье: она создавала партийные ячейки, распространяла партийную литературу, основала журнал “Молодой коммунист”. В письмах матери Хоружая писала: “Дорогая мама, я здесь не одна, у меня много друзей, и какие они все замечательные, энергичные, смелые! Разве нас, молодых и смелых, могут испугать трудности жизни!” (27). Это не строчки из романа социалистического реализма, а личная переписка молодой женщины.

Веру Хоружую дважды арестовывали и в 1928 приговорили, вместе с другими подпольщиками, к восьми годам тюрьмы. Ее имя обрело известность, особенно после того, как была опубликована (под названием “Письма на волю”) ее переписка с родными и друзьями. В 1932г. СССР обменял Веру Хоружую на заключенных поляков. Ее арестовывали и в СССР, в конце тридцатых, однако кратковременно, а после присоединения Западной Беларуси к БССР отправили туда налаживать советскую власть: проводить насильственную (и часто репрессивную) коллективизацию и организовывать национальную школу.

В июле 1941г. беременная Хоружая ушла в партизанский отряд под командованием Василия Коржа. Она горячо протестовала, когда руководство все же отправило ее на большую землю, и через год написала письмо председателю Белорусского ЦК Пономаренко: “… в эти ужасные дни, когда фашисты топчут и терзают мою Беларусь, я, отдавшая двадцать лет борьбе за счастье моего народа, остаюсь в тылу, живу мирной жизнью. Я больше так не могу. Я должна вернуться. Я могу быть полезна. У меня большой опыт работы. Я знаю белорусский, польский, идиш, немецкий. Я согласна на любую работу, на фронте или в немецком тылу. Я ничего не боюсь…” (28). Получив разрешение вернуться к партизанам и оставив ребенка на родных, Вера Хоружая пересекла линию фронта. 13 октября 1942 фашисты схватили ее и через несколько дней казнили. В 1960г. Вере Хоружей посмертно присвоено звание Героя Советского Союза, высшая военная награда страны.

Что именно столь необычно в личности Веры Хоружей? Безусловно, не сам по себе факт ухода на фронт. Во Второй мировой войне участвовали десятки тысяч советских женщин; они были не только поварихами и санитарками, но пилотами ночных бомбардировщиков и истребителей, водительницами танков, снайперами, подрывниками, радистками, подпольщицами, врачами и переводчицами… Вера Хоружая не только стремилась преодолеть навязанные полом роли (это делали многие другие), но попыталась перечеркнуть саму женскую телесность - когда, беременная, отказывалась покинуть партизан.

^

Западная Беларусь: пробуждение гражданки


Содержание женского вопроса в Западной Беларуси определялось тем, что его конструирование как в символической сфере, так и в социальной практике происходило в обществе, где модернизация и женская эмансипация как ее часть не были объявлены непосредственной целью. Кроме того, и это менее очевидно, белорусские женщины принадлежали к национальному меньшинству, стремящемуся реализовать свои права и даже получить автономию в рамках чужого проекта национального государства (29).

Суверенная Польская республика, возникшая в межвоенный период после десятилетий переделов, было задумана как либеральная демократия. Как пишет Норман Дэйвис, европейская “принадлежность” Польши декларировалась в Конституции 1921г., которая ориентировалась на Францию эпохи Третьей республики. Всем гражданам независимо от происхождения, в том числе представителям национальных меньшинств, составлявшим 30% населения, были гарантированы свобода вероисповедания и языка, свобода слова, прессы и образования на родном языке. Согласно переписи 1931г., в которой основой для категоризации стал лингвистический критерий, поляки составляли 68,9%, украинцы 13,9%; евреи 8,7% и белорусы – 3,1%, т.е. 1,5 миллиона человек (30).

В некоторых восточных районах белорусы, в основном крестьяне и обедневшая шляхта (однодворцы), составляли большинство населения. Их национальное чувство было обострено вследствие явного экономического неравенства; белорусская же буржуазия и интеллигенция были немногочисленны. Или, в иной интерпретации, те, кто обладал некоторым социальным статусом, уже не причисляли себя к белорусам, так как для его достижения надо было принять религию и культуру доминирующей национальности, а также освободиться от “деревенского говора”, по крайней мере в публичной сфере. Белорусский обычно рассматривался не как самостоятельный язык, а как крестьянская, неграмотная, нелитературная девиация польского или русского - в зависимости от того, как требовалось в политических целях.

Западные белорусы (как и западные украинцы, гораздо более мнргочисленные), не имели в Польше самостоятельного политического или административного статуса, однако в начале 1920-х правительство демонстрировало явное намерение (подкрепленное международными обязательствами страны и ее желанием выглядеть по-европейски) удовлетворить требования меньшинств относительно свободы прессы и политических организаций, демократических выборов, национального образования. Возможно, таково было желание идеалистически настроенных поляков, выросших на традиции борьбы «за нашу и вашу свободу», но эта иллюзия была раздавлена практикой создания собственного национального государства. Уже в 1924. против белорусского меньшинства были предприняты ограничительные меры культурного и политического характера, а к началу 1930-х белорусский язык был переведен на польский алфавит, 300 национальных школ переведены на польский язык обучения, Социал-демократическая Грамада разогнана полицией, а ее лидеры арестованы; регулярно закрывались белорусские газеты; преследованиям подвергались также православная церковь, культурные и общественные объединения. Белорусские патриоты приводили эти факты как доказательство угнетения и конфликта с польским государством.

Белорусская идея в этот период пропагандировалась в рамках двух различных политических и культурных концепций. С одной стороны, она связывалась с социалистическим идеалом, что непременно предполагало объединение Восточной и Западной Беларуси в рамках СССР. С другой, ее отстаивали группы, которые настаивали на создании собственного независисмого государства.

Значительное число тех, кто участвовал в (или сочуствовал) борьбе за белорусское дело, “смотрели на восток”, в сторону Советской Белоруссии, где якобы сбылась вековая мечта народа о лучшей доле. Дискурсивные и практические стратегии Белорусской революционной организации, Белорусской рабочекрестьянской грамады, Товарищества белорусской школы находились под непосредственным влиянием Коммунистической партии Западной Беларуси (которую помогала организовывать Вера Хоружая). Судьба многих активистов оказалась трагической: проведя многие годы в польских тюрьмах, они после 1939г. попали в советские лагерях либо были расстреляны.

Организации социалистической ориентации стремились объединить народ на основе общей идеи, вокруг одного общего принципа, для чего были необходимы газеты на национальном языке (тот самый “печатный станок”, о первостепенной роли которого в создании общего национального языка, а, следовательно, и нации, писал Эрнест Геллнер). В межвоенное двадцатилетие таких газет выходило несколько десятков: некоторые успевали выйти всего несколько раз, затем полиция закрывала их за радикальное содержание, и они возникали уже под новым названием.

Левое белорусское движение рассматривало национальное угнетение как классовое, и женский вопрос, вообще редкая тема, дискутировался именно в таком контексте. 9сентября 1923г. в виленской газете “Наш стяг” появляется «идеологически выдержанная» статья “Женщина и классовая борьба”; ее основная идея состоит в том, что угнетенные работницы являются соратницами всем остальным угнетенным. По мере того, как женский вопрос в Советской Белоруссии все более становился объектом государственной политики (появилась признанная программа его решения, были разработаны соответствующие практики и ритуалы, например, празднование 8 Марта как международного дня освобождения женщин), газеты в Западной Беларуси также начали публиковать материалы на эту тему и готовить к 8 Марта специальные выпуски. Обычно они начинались с лозунга, призывавшего крепить солидарность трудящихся женщин:

^ Да здравствует 8 марта - день борьбы всех женщин-работниц

и крестьянок!

Следующий за этим лозунгом набранный мелким шрифтом текст длиной в несколько страниц (он кажется бесконечным) излагает принципы общей борьбы женщин и солидарности женщин и других эксплуатируемых

^ Как же сражаться женщине - работнице и крестьянке? Понятно, что н

одной, а в общих рядах со всем пролетариатом и крестьянством.

Женщины должны принимать участие в общей борьбе трудящихся,

потому что улучшить жизнь всего рабочего класса и крестьянства, дать

землю, школы, ясли нашим детям на родном языке, освободить женщин не

на словах, а на деле, может только рабоче-крестьянское правительство.


«Собственно женским» вопросом в этой публикации и многих подобных является то особое положение, в котором находится женщина, являющаяся одновременно работницей и матерью:

^ Требование 8-часового рабочего дня

Материнство лишает женщину работы, беременность ведет к увольнению с фабрики, а выход на работу сразу после родов влияет на здоровье ребенка и часто ведет к заболеванию женщины. Поэтому Коммунистическая партия требует трехмесячных оплаченных отпусков по беременности …а также организации детских ясель… (31)



Текст, аналогичный своими идеями и языком тем, которые печатались в это время в БССР (женщины - часть угнетенных трудящихся масс), скорее всего подготовлен по советским материалам, а, возможно, и передан из-за восточной границы. Женский вопрос в коммунистическом дискурсе Западной Беларуси обретает политическую значимость в качестве аргумента в пользу воссоединения с восточными землями в составе СССР.

Концепция женской эмансипации в процессе конструирования сознательного национального субъекта виделась совершенно иначе в среде тех, кого советская историческая наука называла “буржуазными националистами” (если упоминала таковых вообще). Национальная интеллигенция в большинстве своем происходила из мелкой шляхты, реже крестьян (историк и филолог Адам Мальдис называет эту плеяду “крестьянскими демократами”). Для поэтов, этнографов, языковедов, учителей, историков и краеведов, ушедших в политическую деятельность, предметы материальной культуры, фольклор и особенно язык были объединяющим свидетельством исторической непрерывности белорусской нации и сохранения ее корней в народе. В 1918г. деятели возрождения инициировали проведение в Минске Первого всебелорусского съезда, который провозгласил Белорусскую Народную Республику. Хотя это образование просуществовало (скорее на бумаге, чем в реальности) очень недолго, те принципы белорусской независимости, которые были провозглашены в связи с ее образованием, подтолкнули большевиков к созданию БССР (32).

Многие из основателей БНР оказались “в зарубежье” после установления границ 1921г.; некоторые эмигрировали сами (либо считали, что вынуждены бежать), чтобы в другом месте продолжать борьбу за независимость (те, кто не уехал, позднее погибли в сталинских лагерях). Сторонники независисмости так никогда не признали Советскую Белоруссию и считали правительство БНР единственной легитимной властью (председатель Рады БНР избирается американско-канадской диаспорой до сих пор). В 1926г., через несколько лет после образования БССР, в Декларации Белорусского правительства они следующим образом определяли свои цели:

^ По отношению к СССР правительство БНР будет добиваться уничтожения

Рижского договора и отказа России от претензий на белорусские

территории. В борьбе с Польшей оно будет добиваться уничтожения

польской оккупации над Западной Белоруссией и установления

государственной белорусско-польской границы по Бугу и Нареву. … (33)

Как очевидно для любого исследователя символической власти, эта Декларация не имела силы и воздействия, потому что сила языка не в словах, а в “той власти, который обладает произносящий их” (34), т.е. определяется тем, имеет ли говорящий некоторую властную позицию. Единственная власть, на которую могли претендовать авторы Декларации, могла находиться лишь в сфере этики (отсюда ее пафос), а не институционального устройства..

Находящийся в эмиграции “теневой кабинет”, поглощенный вопросом политической независимости, был весьма далек от создания каких-бы то ни было программ женской эмансипации, однако процесс формирования национальной элиты предполагает существование просвещенных и политически сознательных «дочерей нации» (именно поэтому в странах, прошедших через национально-освободительную борьбу, смогли стать лидерами Индира Ганди, Беназир Бхутто и другие). Входившие в эмигрантскую интеллектуальную элиту женщины (часто жены или дочери мужчин-деятелей национального возрождения) стремились участвовать в общем (хотя что касается политики несомненно более мужском, чем женском) деле в той мере, в какой это допускалось национальной идеей. В процессе создания национального женщины принуждены играть роли, отличные от мужских.

В Западной Беларуси, при отсутствии политических возможностей (собственного национального государства), процесс оформления национальных субъектов был связан с понятием национальной культуры, которая служит установлению границы между «нами» и «другими». Национальная идентичность должна была создаваться через допустимые в тех условиях коллективные формы, и женские роли преобразовывались в новые формы коллективной идентичности (35). Создавая кружки, объединения и союзы, «дочери нации» артикулировали свое национальное кредо и, одновременно, концепцию женского гражданства.

Женские объединения не были ни массовыми, ни многочисленными, но хранящиеся в архивах (очень скудные) документы - уставы или протоколы заседаний, а также немногочисленные издания, являются теми «краеугольными» текстами, которые репрезентируют для нас национальный женский идеал того времени (36). Статут Белорусского Женского кружка в Литве определял свои цели и стратегию как благородное служение национальному сообществу:

^ Целью этого кружка является:

а) объединение женщин белорусской национальности в областях: национальной, культурно-просветительской и экономической;

б) помощь, как материальная, так и своими силами, белорусским организациям, а также отдельным белорусам.

Для достижения этих целей кружок имеет право: согласно с существующими законами, открывать столовые, мастерские, библиотеки, читальни, организовывать публичные лекции, устраивать семейные, литературные и музыкальные вечера, спектакли, балы, маскарады, устанавливать специальные стипендии, оказывать помощь, делать сборы, организовывать лотереи, базары.

^ Белорусский Женский кружок в Литве намерен добывать средства продажей

цветов, организацией вечеров и сбором денег через пожертвования …. Решено

также ставить спектакли.(37)

Статут Дамского комитета при Раде Белорусской Колонии в Латвии также подчеркивает включенность женской деятельности в общее дело и предусматривает схожие методы работы под присмотром отцов нации:

^ Дамский комитет работает под руководством и надзором Рады Белорусской Колонии в Латвии …

Деньги на культурно-просветительскую и благотворительную цели Дамский комитет добывает через организацию вечеров, концертов, рефератов и других вещей. (38)


Провозглашенные цели и деятельность женских групп “естественны” для интеллигентской среды и ограничиваются ею, однако сами их участницы “хотели большего”: участия в большом деле, пробуждения народа, объединения его ради общей цели.

В 1931г. Объединение белорусских женщин имени Алоизы Пашкевич (Тетки) начало издавать в Вильно ежемесячник “Жаноцкая справа” (“Женское дело”), просуществовавший несколько месяцев (не ясно, на какие деньги он издавался). Это была попытка группы интеллигенток мобилизовать сельских женщин и небогатых горожанок, жительниц местечек, объединить их вокруг национального идеала, трансформировать их в сознательных гражданок - представительниц своей нации, однако прежде всего этим женщинам необходимо было объяснить, кто же они такие.

Вопрос осознания своей принадлежности в концептах национального рассматривался возрожденцами как самый важный, так как крестьянское население белорусско-литовских этнических территорий в значительной мере “не имело имени”: жители ощущали свое отличие от русских и поляков (обычно имевших другой социальный статус), от евреев (исповедовавших другую религию), в то время как средневековое название “литвины” (связанное с ВКЛ) постепенно вышло из употребления или стало относиться к литовцам. Названия “Беларусь/белорусский” хоть и являются древними, но достаточно размытыми (и, скорее, всего, конфессиональными). Простые же люди называли себя “тутейшими”, не в силах определить себя иначе и, возможно, не имея в том необходимости в отсутствие собственного политического проекта. В первом же своем номере “Жаноцкая справа” конструирует эту необходимость, публикуя статью о жизни поэтки, деятельницы национального возрождения (погибшей от тифа в 1916г.) Алоизы Пашкевич (Тетки) и объясняя читательницам основания для национального самоопределения:, согласно которым язык считается маркером национального различия и, следовательно, существования нации:

(она) окончательно поняла, что тот, кто говорит по-тутейшему – говорит по-белорусски, а значит, он и есть белорус. С этого момента все сомнения Тетки, к какой нации (народу) себя причислить – разрешены. (39)


Чтобы войти в “круг” европейских/мировых наций, “доказать” свою национальность, белорусы должны найти и отстоять свою собственную историю, фольклор и материальную культуру:

«золотые» слуцкие пояса, сделанные руками наших пра-прабабок- белорусок, известны на весь мир.

Вот и теперь, разве наши ткани с нашими узорами не вывозятся за границу? Разве не награждаются медалями на выставках? Однако, к сожалению, не как белорусские ткани, а под теми или иными названиями, как ткани Виленщины, Новогрудчины или «людовэ», Кобринские «вэлняки»; о тех же, чьими руками они сделаны и какому Народу принадлежат их узоры, никто и не знает. Ведь у каждого Народа есть свои песни, свои узоры, своя национальная одежда и свой язык, который должен быть для него самым красивым и милым, потому что это его богатство, которое досталось в наследство от его дедов- прадедов, и никто не силах отобрать у него это сокровище. (40)

Слуцкие тканые пояса рассматриваются как свидетельство древней культуры, и не случаен переход к языку, главному «свидетельству» нации. Суть национального выражена как принадлежность, которая не конструируется без имени: фольклор и история “принадлежат” тому воображенному сообществу, чьим именем называются. Трансформируясь в украденный национальный идеал, они становятся политической декларацией, и поэтому “тутейшее” должно уступить место «белорусскому».

Нация никогда не бывает так хороша, как того хотелось бы артикулирующим ее интеллектуалам, и патриотический “цивилизационный дискурс”, как (говоря об индийском национальном возрождении) называет процесс европейского «переизобретения» национальных традиций Дайпеш Чакрабарти, всегда призывает к “улучшению” ее состояния (41). В этом контексте возникает фигура женщины-матери или хозяйки дома, которая во многом ответственна за физическое благополучие народа. Таким образом частная сфера, домашняя экономика и т.п. становятся местом для патриотических начинаний, местом демонстрации включенности в европейсую современность, т.е. сферой политической. Ссылаясь на опыт Чехословакии, журнал объявляет о намерении организовывать для молодых сельских женщин трехмесячные курсы обучения рациональному ведению домашнего хозяйства (неизвестно, удалось ли осуществить это намерение), а также начинает публиковать, за подписью “Бабулька”, советы хозяйкам - как лучше выращивать овощи, держать в чистоте дом, какую готовить еду, как сшить юбку, чем кормить цыплят, как правильно стирать постельное белье (современные читатели поразились бы трудоемкости процесса: он включал замачивание, кипячение, собственно стирку, подсинивание и крахмаленье) или шелковую косынку. Все эти подсинивания и крахмаленья не рассчитаны на женщину, которая проводит целый день в поле или на фабрике: женская аудитория, которую воображает редакция журнала, изначально другая, чем та, к которой обращались с пропагандой восьмичасового рабочего дня и оплаченного отпуска социалистические газеты. Рисуя свой собственный женский идеал, журнал выражает интересы городской интеллигенции и мелкой сельской буржуазии.

Во всех странах, прошедших в новое время через период национального возрождения и борьбы за независимость, патриотически настроенные интеллектуалы видели (вслед за Руссо) в женщине прежде всего мать: как мать конкретного ребенка, так и Мать нации. Именно потому, что женщина ответственна за биологическое и культурное воспроизводство сообщества, она должна быть образованной:

^ Какой будет женщина – мать каждого Народа, таким будет и будущее поколение этого Народа, потому что воспитание детей лежит в руках матери. (42)


Матери (а не социальные программы, как в БССР) несут ответственность за состояние детей: их невежество может стать причиной заболевания, и потому журнал дает несколько советов по уходу за младенцами (суть их состоит в том, что ребенка надо содержать в чистоте). Но всего важнее роль матери в той культурной битве, которую англоязычная традиция называет “битвой у колыбели”. По мере того, как правительство переводило все больше белорусских школ на польский язык обучения, ответственность за овладение грамотой на родном языке возлагалась на семью. Журнал призывал:

^ Мать! Постарайся, чтобы твои дети читали и писали по-белорусски!



Интеллигенция хотела видеть некое национальное публичное пространство, в котором простые, но образованные женщины читают книги на родном языке, ставят спектакли, т.е сохраняют в повседневности и передают национальную культуру:

^ Сестры! Постарайтесь, чтобы в вашей деревне была белорусская

библиотека. Если она есть, ходите туда читать белорусские книжки и

зовите с собою своих несознательных подруг!

Каждая сознательная белоруска должна выписать белорусский

журнал «Жаноцкая справа», читать его своим подругам и писать туда

заметки..

Девушки! Начали ли вы готовиться к организации белорусского спектакля в своей деревне на Пасху?


Эти лозунги, разбросанные по страницам журнала, должны были символизировать тягу нации к образованию, грамоте и, в целом, включению в европейскую современность. Публикуя материалы - о белорусской независимости, международном женском движении или о необходимости борьбы с пьянством - создательницы журнала подчиняли их главной идее: просвещению женщины ради народного дела. “Прекрасный новый мир”, светлый и справедливый, уже существует, полагали они, белорусска только должна захотеть войти в него:

^ На всем-целом свете пробуждается от вековечного сна женщина и

начинает завоевывать для себя принадлежащее ей по справедливости

место в жизни общества. Она завоевала уже для себя право подавать свой

голос на выборах народных послов в парламенты всего мира. Она может

становиться вровень с мужчиной в работе во всех областях, которые до

этого были для нее закрыты. Перед женщиной широко распахнулись двери

всяких школ - начальных, средних, высших, лишь бы только она захотела

войти в них… (43)


Национальный проект мобилизуют в своих целях все возможные ресурсы (44). Женщины, которые делали журнал и которые, в основном, очевидно его и читали, были поэтками и писательницами; они открывали белорусские классы и организовывали кружки, хоры и театральные постановки, писали стихи для детей на родном языке и составляли первые национальные “читанки”, открывали столовые для бедных, работали в приютах и собирали деньги для политзаключенных. Они переносили “материнские обязанности” в публичную сферу, так как именно эта деятельность позволяла им включаться в формальную политику и тем самым “противостоять системе, поместившей их в угнетенную позицию”(45). Но какой бы важной и благородной ни казалась эта деятельность самим женщинам, та роль, которая предусматривалась для них (мужскими) национальными объединениями, не выходила за рамки традиционного женского служения/прислуживания. Именно в этом качестве женщины необходимы и допускаются в национальное (т.е. мужское) публичное пространство. Протокол заседания Белорусского женского кружка в Ковно свидетельствует:

^ Крестьянское объединение обращается к вам с просьбой помочь в продаже

билетов на бал-маскарад, который устраивается в пользу арестованных

белорусов в польских тюрьмах, а также взяться за организацию буфета. (46)

***

Межвоенный период дает две версии женского вопроса: одну в контексте созидания социалистической нации, другую - буржуазно-демократической. В первом случае цель состоит в “пробуждении женских масс для новой жизни”, другая стратегия построена на индивидуальных достижениях отдельных (и достаточно привилегированных) женщин, в то время как массы “остаются в темноте”. Как бы ни были они различны (основное различие состоит в роли государства в этих процессах), между двумя историями все же есть общее. В обоих случаях женщины рассматривались (другими, но и сами видели себя) как часть некоторой иной общности (класса в первом случае, нации во втором, хотя в обоих случаях речь идет скорее о понятии “класс-нация”), чьи права не признаны. В обоих случаях как сами женщины, так и общество, в котором они жили, полагали, что наделение правами всего сообщества позволит освободить женщин. И в обоих случаях это действительно было так… к сожалению, лишь до некоторй степени.


Выражение признательности

Хочу выразить благодарность Илье Куркову за помощь в получении статистических данных и Сергею Ушакину за замечания и комментарии. Особая благодарность Софье Кемляйн за настойчивость, с которой она убеждала меня написать этот текст.


  1. Lubachko, Ivan. Belorussia Under Soviet Rule. The University Press of Kentucky, 1972, p. 31.

  2. «The New York Times», например, for example, described the issue in the following way: "Belarus is a land cursed by geography and history" (1996, Aug. 31, p.19).

  3. Avineri, Shlomo. Comments on Nationalism & Democracy, in: Nationalism, Ethnic Conflict and Democracy. The Johns Hopkins University Press, 1994, p. 31.

  4. Gellner, Ernest. Nations and Nationalism, Oxford, 1983, p. 58.

  5. Vakar, Nicholas. Belorussia: The Making of a Nation. Cambridge, Mass., 1956, p. 109.

  6. Материалы Парижской Мирной конференции, цит. по Lubachko, указ.соч., стр.42.

  7. Marples, David. Belarus: From Soviet Rule to Nuclear Catastrophe, St. Martin's Press, New York, 1996, p. 1-23.

  8. Национальный архив Республики Беларусь, Фонд 4, опись 9, дело 7.

  9. Национальный архив Республики Беларусь, Фонд 4, опись 9, дело 4.

  10. Wood, Elizabeth. The Baba and the Comrade. Gender and Politics in Revolutionary Russia. Indiana University Press, 1997, p.15.

  11. Lapidus, Gail. Women in Soviet Society: Equality, Development and Social Change. University of California Press, 1979, p.18.

  12. Matt, Oja. From Krestianka to Udarnitsa. Rural Women and the Vydvizhenie Campaign, 1933-1941. The Carl Beck Papers in Russian and East European Studies, № 1203, 1996, p. 2.

  13. “Беларуская работніца і сялянка”, 1924, № 2, стр.2.

  14. bell hooks. Feminist Theory: From Margin to Center, South End Press, 1989.

  15. Народное образование в БССР: Сборник документов и материалов. Мінск, “Народная асвета”, 1979, т. I, стр. 394. Некоторые другие источники дают более высокий процент грамотных.

  16. “Работніца і калгасніца Беларусі”, 1932, № 3.

  17. “Беларуская работніца і сялянка”, 1925, № 2.

  18. Cixous, Helene. Three Steps of the Ladder of Writing, Columbia University Press, 1993, p.21.

  19. Народное образование в БССР: Сборник документов и материалов. Мінск, “Народная асвета”, 1979, т. I, стр. 394.

  20. Нарысы гісторыі Беларусі. Мінск, 1995, т.2, стр.133, 182.

  21. Matt, Oja, ibid., p.27.

  22. Viola, Lynne. Bab’i Bunty and Peasant Women’s Protest During Collectivization, in: Russian Peasant Women (Beatrice Farnsworth ed.), Oxford University Press, 1992, pp.191-192.

  23. Работніца і калгасніца Беларусі, 1932, № 3.

  24. Работніца і калгасніца Беларусі, 1932, № 3.

  25. Attwood, Lynne. Creating the New Soviet Woman. Macmillan Press, 1999, p.28.

  26. Там же, с.13.

  27. Жизнь, отданная борьбе (Сборник воспоминаний о Вере Хоружей). Ред. и сост. Н. Селедиевская. Минск, 1975.

  28. Там же.

  29. Эта идея (в отношении украинского женского движения) высказана Мартой Бохачевски-Хомяк в Feminists Despite Themselves: Women in Ukrainian Community Life, 1884-1939. University of Alberta, 1988.

  30. Davis, Norman. God’s Playground. A History of Poland. Columbia University

Press, 1982. V.II, p.404. По другим источникам, белорусы составляли 2,4 миллиона человек.

  1. “Чырвоны сцяг”, Вільня, 1926, люты.

  2. Zaprudnik, Jan. Historical Dictionary of Belarus. The Scarecrow Press, 1998, p. 51.

  3. Национальный архив Республики Беларусь, Фонд 325, опись 1, единица хранения 15, стр.18.

  4. Bourdieu, Pierre. Language and Symbolic Power. Harvard University Press, 1991, p.106.

  5. Novikova, Irina. Constructing National Identity in Latvia: Gender and Representation During the Period of the National Awakening. In: Gendered Nations (Ida Blom et al. ed.). Berg: 2000, p.316.

  6. В этой статье литературные источники в качестве культурных свидетельств не рассматриваются.

  7. Национальный архив Республики Беларусь, фонд 325, опись 1, дело 121.

  8. Национальный архив Республики Беларусь, фонд 325, опись 1, дело 121.

  9. “Жаноцкая справа”, 1931, №1, стр.3.

  10. “Жаноцкая справа”, 1931, №1, стр. 8.

  11. Chakrabarty, Dipesh. “The Difference-Deferral of Colonial Modernity: Public Debates on Domesticity in British Bengal” in Tensions of Empire. Colonial Cultures in a Bourgeis World (Frederick Cooper and Ann Stoler ed.), University of California Press, 1997, p.378.

  12. “Жаноцкая справа”, 1931, №1, стр. 5.

  13. “Жаноцкая справа”, 1931, №1, стр. 1

  14. Yuval-Davis, Nira. Gender and Nation. Sage Publications, 1997, pp.39-53.

  15. Bohachevsky-Chomiak, Martha. Feminists Despite Themselves: Women in Ukrainian Community Life, 1884-1939. University of Alberta, 1988 p. xix.

  16. Национальный архив Республики Беларусь, фонд 325, опись 1, дело 121.




Скачать 393,77 Kb.
оставить комментарий
Дата23.09.2011
Размер393,77 Kb.
ТипЗадача, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх