Давыдов Ю. Н. Размежевание индустриальной социологии с философией техники // фрг глазами западногерманских социологов: Техника интеллектуалы культура. М.: На icon

Давыдов Ю. Н. Размежевание индустриальной социологии с философией техники // фрг глазами западногерманских социологов: Техника интеллектуалы культура. М.: На



Смотрите также:
Филиппов А. Ф. Западногерманские интеллектуалы в зеркале консервативной социологической критики...
Ч. Р. Миллс как критик академической и прикладной социологии...
Философия техники в фрг м., 1989. С. 90-103...
Методология, процедуры и техника социологии...
Методология, процедуры и техника социологии...
Программа вступительного экзамена по приему в магистратуру по специальности 6М071300 «Транспорт...
Ю. В. Ирхин доктор философских наук, профессор...
Программа проведения круглого стола «Двадцать лет реформ глазами экономистов и социологов»...
Отдельно стоящая техника, соло-техника...
Утверждаю Проректор по научной работе Булярский С. В...
«интеллектуалы и их место в нашем мире» (и как ее составляющие – «интеллектуалы и власть» или...
Интеллектуалы: вчера, сегодня и всегда (К. Шарль. Интеллектуалы во Франции)...



скачать
Давыдов Ю.Н. Размежевание индустриальной социологии с философией техники // ФРГ глазами западногерманских социологов: Техника – интеллектуалы – культура. М.: Наука, 1989. С. 25-47.


РАЗМЕЖЕВАНИЕ ИНДУСТРИАЛЬНОЙ СОЦИОЛОГИИ С ФИЛОСОФИЕЙ ТЕХНИКИ

Можно было бы предположить, что отмеченный недостаток ранней книги Р. Дарендорфа связан с особенностями задачи, поставленной перед собой автором, — дать общий очерк «социологии индустрии и производства» как специальной социологической дисциплины. Однако тот же недостаток характеризует и другие работы того времени, посвященные индустриальной социологии, в которых специально тематизируется проблематика техники. В этом отношении весьма показательна книга «Техника и индустриальный труд», написанная коллективом авторов во главе с X. Попицем и вышедшая в 1957 г. [10]. Причем именно в ней прослеживается с наибольшей отчетливостью, в какой мере этот недостаток был связан с общей мировоззренческой ситуацией, в которой в первое послевоенное десятилетие осуществлялось самоутверждение западногерманской индустриальной социологии. Ибо если взять эту специальную отрасль социологического знания в целом, невозможно будет не обратить внимания на тот очевидный факт, что она сама была формой утверждения определенного комплекса социально-философских воззрений, так или иначе противостоявших господствовавшему в гитлеровской Германии «национал-социалистическому мировоззрению» со свойственными ему позднеромантическими обертонами, сказавшимися, в частности, также на толковании техники и технического труда.

Не менее очевидно также и то, что при этом ведущие теоретики западногерманской индустриальной социологии, ориентировавшиеся на «американскую модель» индустриального и политического развития, философско-идеологическим «оформлением» которой был позитивизм и прагматизм, оказались в «естественной оппозиции» к марксистской критике индустриальной техники и фабрично-заводского труда, что также препятствовало собственно социологической артикуляции технико-технологических проблем.

Книга начинается разделом, написанным Хайнрихом Попицем «Проблема техники и постановка вопроса исследования»1. В ней задачи исследования, осуществляемого на вполне конкретном материале сталелитейной промышленности Рурской области, формулируются в ходе (и на основе) критического анализа воззрений на технику — главным образом негативистски окрашенных, которые сложились в немецкой социальной философии и философии культуры еще в XIX в. и продолжали оказывать свое влияние на немецкие умы также и на протяжении 1-й половины нашего столетия.

Говоря о философских представлениях о технике, доминировавших в прошлом веке, X. Попиц ссылается на известную работу Ханса Фрайера «Оценка хозяйства в философском мышлении XIX столетия», вышедшую вторым изданием в 1939 г. [3]. Что же касается источников более современных философских толкований техники, отчасти продолжавших, а отчасти модернизировавших традицию негативно-романтического отношения к ней, то в их числе прежде всего фигурируют сочинения «философов жизни» либо представителей близких к ним антропологического и экзистенциалистского направлений в немецкой философии (Кронер, Шпрангер, Шелер, Шпенглер, Ясперс, Гелен, Хайдеггер) и за рубежами Германии (Бердяев, Ортега-и-Гассет). Затем идут такие авторы, как Ф. Дессауэр, М. Шрётер, Р. Вейраух, П. Краннхальс, Ф. Г. Юнгер, Г. Брифс и др., так или иначе ставившие вопрос об отношении техники к культуре вообще и современной культуре в особенности. На первом плане оказывается, таким образом, литература, посвященная «критике культуры» — в контексте этой критики и рассматривается философская «проблематизация» техники, какой она предстала в наш век.

X. Попиц считает необходимым проблему «технического индустриального труда», которая интересует социологию индустрии в первую очередь, рассматривать в связи с дискуссией о «технике вообще», каковая велась в Германии и до второй мировой войны и возобновилась (в Западной Германии) и после нее. Дело в том, что к названной проблеме подходят обычно, пользуясь масштабами, усвоенными в этой дискуссии; в свою очередь, вынесенные из нее шаблонные представления об индустриальном труде используются в качестве аргументов, когда речь заходит о самой технике [10,1]. Разумеется, в первую очередь X. Попиц хочет выделить для анализа важнейшие представления, «которые определяют общественную дискуссию сегодня» (т.е. в середине 50-х годов) [10, 1]. Поскольку же они «удивительным образом» повторяют аргументы как «за», так и «против» техники, которые звучали на протяжении 50 предшествующих лет, постольку он не считает необходимым рассмотрение генезиса основных линий этой аргументации, хотя, как мы увидим, и не удерживается от некоторых отрывочных экскурсов в «историю вопроса».

После каждой из мировых войн «спор о технике» вновь заострялся (и заострялся, прибавим уже от себя, не безотносительно к возобновлявшимся попыткам именно в технике увидеть одну из важнейших причин воистину катастрофического характера, который приобрели эти войны), но по своему общему смыслу, считает Попиц, его содержание не изменялось радикальным образом. Важнейшими «тематическими кругами» по-прежнему оставались: «культурная ценность» техники, ее «усовершенствование» и ее «самозаконность» (подвластность своему собственному закону развития [10, 1—2].

§ 1. Культурность техники или техничность культуры?

Задача, которую ставит перед собой Попиц как автор первого (он же вводный) раздела книги, заключается прежде всего в том, чтобы прояснить «смысл и функции» этих «программных понятий». Решает же он ее в откровенно полемическом ключе, не скрывая своих симпатий и не страшась обвинений в том, что один из основных приемов, к которым он прибегает, — это «апелляция к личности» того, кто защищает неприемлемую для него концепцию. Он начинает с «обширной литературы», характеризующейся тем, что ее авторы решают не столько проблемы техники, сколько свои собственные, допуская, впрочем, что не всегда это делается вполне сознательно. Прежде всего это касается, по его утверждению, литературы, посвященной «культурной ценности техники». в которой нашел свое отражение спор между учеными-гуманитариями и естествоиспытателями, эстетиками и техниками, литераторами и инженерами, университетами и высшими техническими школами.

Над обоими лагерями спорящих господствует одна и та же «социальная и идеологическая дилемма». «В своих основных чертах эта дилемма так же стара, как и человеческая история: техники, как хоминес нови2, борются за социальный престиж. Старое бюргерство, которое далеко отстоит от технического развития, ощущает это развитие как угрозу. Оно пытается дискриминировать технику, а тем самым социальные притязания техников, измеряя новые явления масштабами собственной системы ценностей и внушая их техникам. Со своей стороны техники принимают эти масштабы и подчиняют свои притязания на общественное значение критериям, которые установлены другой стороной» [10,2].

Основным вопросом, который объединяет спорящие партии, является «решающий» вопрос о том, принадлежит ли техника «культуре» или «цивилизации», — различение, под знаком которой находится немецкая культур- и социально-философская мысль со времен шненглеровского «Заката Европы» (если не углубляться в истоки этой основополагающей дихотомии О. Шпенглера и не касаться ее последующего переосмысления, например, у Альфреда Вебера). По мысли Петера Менникена, автора книги «Анти-Форд, или о достоинстве человечества» (1924), технику следует отнести к «подкультурному слою» [9,51]. Неогегельянец Рихард Кронер в книге «Самоосуществление духа. Пролегомены к философии культуры» (1928) предлагает культурфилософскую «пирамиду ценностей», в свете которой хозяйство и техника оказываются в «подвальном этаже» культуры, тогда как наука и политика на первом, искусство и религия — на втором, а история и философия — на самом верхнем этаже [8, 39]. В том же духе рассуждал и Э. Шпрангер, невольно заостривший дискуссию о культурной ценности техники, когда в своей книге «Формы жизни» (после войны, в 1950 г., она вышла 8-м изданием) отказался поставить «форму жизни» техников на один уровень с жизненными формами «эстетического человека», «теоретического человека», «экономического человека» и «социального человека» [11].

Поскольку же и теоретические представители, вернее, идеологи техники (и самих техников) разделяли, согласно X. Поницу, ценностные предпосылки ее культурфилософски ориентированных критиков, постольку, даже возражая им, они оказывались перед необходимостью доказывать, что техника находится в «хороших отношениях» с другими областями жизни, в особенности с науками и искусствами [10,3]. Апологетика подобного тина была воодушевлена стремлением доказать, что техника — это «фактор культуры», что она представляет «самостоятельную область ценностей» и даже играет смыслообразующую роль. Для такого рода апологетики характерны книги Роберта Вейраух» («Техника, ее сущность и ее отношение к другим областям жизни», 1932), Эберхарда Циммера («Философия техники. Введение в технический мир идей»; в 1933 г. вышло 3-е издание) и Пауля Краннхальса («Всемирный смысл техники как ключ к ее культурному значению», 1932). Авторы названных работ видят свою задачу в том, чтобы дать правильное понимание «сущности техники», защитив ее от несправедливых нападок и вооружив техников идейно для защиты их требований [7, 4]. Причем именно в работах, посвященных защите техники, социальная сущность этих требований получила более откровенное выражение, чем в критических статьях и книгах.

«Техников, - писал Фридрих Дессауэр, — нет ни в правительстве земель, ни в парламентах, ни в аристократических клубах, ни в тех кругах, которые действенным или мнимым образом задают тон жизни. Эта затаенность имеет психологическое основание. Не существует другого воспитания, которое так же решительно отвергало бы видимость, так глубоко презирало бы престиж, как воспитание техническое» [10, 3]. В этих словах с достаточной определенностью выражены и притязания, предполагаемые у техников защитником их интересов, и плохо скрытая обида (рессентимент?) на общество, до сих нор не осознавшее реального значения их деятельности, заявить о котором «городу и миру» мешает техникам их специфическое, особенно деликатное воспитание. Когда же представители техников все-таки отваживаются говорить об этом, они начинают с упреков по адресу своих коллег, желающих оставаться «только техниками», безвольно и безучастно взирающими на течение «общественной и духовной или художественной жизни». Об этом писал в книге, предлагавшей идеи нового миросозерцания, развитого с точки зрения инженера, Аврелий Стодола, мысли которого были не без энтузиазма восприняты в Германии (книга вышла в 1932 г. 3-м изданием). Технику, по его утверждению, не резон жаловаться на пренебрежение со стороны общества и государственных служб в то время, когда его участие в общественных делах является столь желательным [12, 11].

Как мы увидим далее, социальные притязания техников, получившие отражение в приведенных сентенциях их защитников, X. Попицу в общем ближе, чем притязания их «культуркритически» ориентированных противников. Однако идеологическая форма, в которую они были облечены, явно его не устраивала, поскольку в конечном счете защитники техники и ее активные носители разделяли т с ж е самые ценности, что и их оппоненты. В особенности же не удовлетворял его способ аргументации апологетов техники (и технократии, ибо защита «недооцененных» обществом техников выливалась в конце концов в технократизм), отмеченный печатью той же «спекулятивности», что была характерна для ее культурфилософской критики. Между тем, по убеждению X. Попица, во всей подобной литературе апологетическая она или критическая - о самой технике выска- зывается не больше того, что с таким же успехом может быть выражено в «лирическом стихотворении» [10,4]. Впрочем, суть дела здесь далеко не в одной только отвлеченности и «лиричности» спекулятивного подхода к технике.

Самое главное, что вызывает возражение автора вводного раздела в книге, когда речь заходит о культурфилософской спекулятивности рассмотрения техники, — это все-таки попытка оценивать ее достижения на основании тех же масштабов, которыми измеряются достижения во всех других областях культуры. «Самоинтерпретация техников в качестве „культуртрегеров", внушенная позднебуржуазной философией культуры, — читаем в книге, -раскрывается яснее всего, когда предпринимается попытка приложить аналогичный масштаб к достижениям индустриального производства» [10, 4]. Эту мысль, а также бесплодность подобной попытки, как и ложность «самоинтерпретации техников», имеющей культурфилософское происхождение, Попиц доказывает, обращаясь к критическому рассмотрению «Философии техники» Ф. Дессауэра.

Согласно Дессауэру, техник не «изобретает» своих решений, а лишь находит их [1,19], превращая таким образом потенциальное бытие в актуальную действительность. В этом и заключается, по мнению философа техники, ее трансцендентная сущность — вывод, позволяющий толковать техническое творчество не как соперничество с Творцом, а как служение ему. Опосредованным образом в служении принимает участие индустриальный рабочий, механизированный труд которого в принципе открыт сфере, где идеи достигают своего образа; работая на машине, он принимает участие в осуществлении этого «четвертого царства» царства воплощенных идей, идей, получивших рукотворный образ.

X. Попицу представляется очевидным, что дессауэровский ход мысли не ориентирован на анализ проблематики индустриального труда. Речь идет о «самоинтерпретации техников», которая предлагается и в качестве «самоинтерпретации» индустриальных рабочих, оказываясь, таким образом, проекцией самосознания первых на сознание вторых. Причем «самоинтерпретация» эта осуществляется в понятиях, с помощью которых и техническое творчество, и индустриальный труд рассматриваются как участие в выполнении культурной задачи технизации.

Но если доказательство того, что философская защита техники — это не ее интерпретация, а «самоинтерпретация» техников, представлялось X. Попицу достаточно легким делом, то применительно к философски ориентированной критике техники и технизации человеческого мира аналогичный ход мысли, имеющий целью разоблачить ее истинное содержание, осуществить оказалось труднее. Тот «факт, что позднебуржуазная культуркритика индустриального труда — это в первую очередь акт самоинтерпретации или, лучше сказать, самоутверждения (самих критиков.— Ю. Д.)», является, по его словам, «менее прозрачным» [10, 5]. Дело в том, что «масштабы, которыми пользуется эта критика культуры, с самого начала гарантируют, что при всем сочувствии рабочим и при всех обвинениях, возбужденных против технических условий их труда, может быть обеспечено дистанцирование, не позволяющее поставить под вопрос самого вопрошающего. Культуркритика, направленная в адрес индустриального труда, по-видимому, прямо-таки служит средством обойти критику культуры с помощью критики индустриального труда» [10,5].

Впрочем, дело, очевидно, не только в этом, но и в том, что, выступая против техники, развитие которой снижает «человеческое качество» условий труда (хотя бы по сравнению с условиями средневекового ремесленника), критик культуры имеет в виду прежде всего интересы других, в данном случае индустриальных рабочих, тогда как, скажем, инженер, решивший выпустить книгу с целью защиты техники или новейшего индустриального производства (как это сделал, например, Г. Форд), имеет в виду в первую очередь оправдание своего собственного образа жизни, идентичного образу жизни представляемого им общественного слоя.

Тем не менее автору вводного раздела в книге «Техника и индустриальный труд» удается найти и вычленить для критического анализа тезис, который принадлежит «устойчивому репертуару нашей критики эпохи и сверх этого — к наследию буржуазного образования нашего века» [10,5]. Речь идет о констатации того факта, что вместе с индустриализацией и технизацией труд перестает вбирать в себя «творческое начало в человеке». Этот вывод, сделанный, в частности, в книге Гётца Брифса, посвященной производству и производственной жизни в условиях современной индустрии, согласно X. Попицу, не является исследовательским результатом автора книги, поскольку давно уже получил характер лозунга, как и все ведущие к нему аргументы.

К их числу он относит целый ряд важнейших тезисов концепции Г. Брифса, роднящих ее с концепцией «отчуждения труда», разработанной, как известно, еще в ранних рукописях молодого Маркса (которого, впрочем, сам Попиц здесь не упоминает, продолжая ссылаться на всю традицию «культуркритической» оценки индустриального труда). Возражая против этой концепции, X. Попиц доказывает, что, во-первых, негативные суждения о труде в условиях индустриального производства «просто не соответствуют» в большей своей части реальности его «технического осуществления»; во-вторых, возможности индивидуального самоутверждения и творческих достижений в процессе такого труда понимаются «слишком узко» [10,6]. И только после этого он приступает к «третьей ступени критики», ставя вопрос о том, «охватывают» ли вообще «суждения теории культурной ценности» (труда. — Ю. Д.) индустриальный труд как «специфический феномен» [10,6].

Первое, на что обращает внимание автор вводного раздела, -это то, что моделью, на которую ориентируются «культуркритики» индустриального труда, является труд средневекового ремесленника, причем не всякого, а занимающегося искусствообразными профессиями: ювелира, чеканщика, каменотеса. К тому же и в данном случае в поле зрения «культуркритики» оказывался лишь труд самого мастера, тогда как подсобный труд подмастерья и учеников оставался, так сказать, за кадром. С точки зрения социальной это был труд человека, принадлежащего к средневековому бюргерству, к одному из достаточно привилегированных слоев этого бюргерства, и в современном индустриальном производстве он сопоставим лишь с трудом (и статусом) мастера — руководителя работ и высококвалифицированного рабочего; если же сравнивать труд средневекового мастера-ремесленника с современным индустриальным трудом вообще, то картина явно окажется искаженной.

Нельзя, но мнению X. Попица, решать «общественную проблему» условий физического труда «независимо» от его индустриальной и технической чеканки» с помощью одного лишь идеала мастера-ремесленника [10, 7|. А отсюда вывод: «Критика культуры, находящаяся в русле этой традиции, до сих пор, следовательно, не уяснила для себя, что ее негативные суждения вообще относятся лишь к отличительным признакам физического труда вообще, обнаруженным в сфере труда индустриального» [10,7]. Причем даже этот феномен культуркритика рассматривает одновременно слишком широко (имея В виду физический труд вообще) и слишком узко (так как его специфика фиксируется на основании одних лишь общих признаков труда, не касаясь специфики труда индустриального) [10, 7|.

Не ограничиваясь такой «имманентной» критикой культуркритики индустриального труда, автор вводного раздела ставит под вопрос основной «масштаб», каким она пользуется, — «определенное понятие ценности и смысла человеческого труда, которое возникло в немецком идеализме из романтических, гуманистических и философско-исторических мотивов и резюмирующим образом было сформулировано Гегелем» [10, 7|. Согласно основной гегелевской мысли, трудящийся человек запечатлевает свою индивидуальность и своеобразие в продукте собственного труда и благодаря этому творческому процессу утверждает свою свободную личность. X. Попиц считает, что это «идеал, который несомненно извлечен из прообраза духовного, в особенности же художественного, творчества» [10,7]. И как только этот идеал переносится из области эстетической на другие сферы, обнаруживается его «социологическая релятивность»: вместо их реального исследования мы получаем «самоинтерпретацию» или даже «самоутверждение» приверженца этого идеала. Так истолковывает Попиц наблюдение Г. Нрифса, согласно которому индустриальный рабочий осознает в качестве имеющего для него персональную ценность не то, что сделано им в процессе производства, а то, чего ему удалось достичь в свободное время.

Осуществив такого рода социологическую «релятивизацию» точки зрения, с которой современный индустриальный труд критикуется за то, что исключает возможность самоутверждения рабочего, автор этого — «камертонного» для рассматриваемой книги — раздела делает следующий шаг. Он эксплицирует политические импликации «культуркритической» точки зрения, исключающей иную оценку современных форм труда, кроме негативистской. «Убеждение, что возможность использовать труд как средство индивидуального развития безусловно является принадлежностью достойного человека существования, может в принципе быть высказано лишь социал-революционером с явно хилиастическими идеалами, — оно, стало быть, последовательно ведет к заключениям, которые контрарно противоположны тенденциям теоретиков культурных ценностей. Они могут уклониться от таких выводов только благодаря тому, что делают «технику» и «крупное производство» ответственными за тот факт, что их идеал духовного и художественного труда не получает распространения. Утверждая его тем не менее в качестве абсолютного, они осуществляют в одно и то же время дискриминацию и самоутверждение, благодаря которым узаконивается дистанцирование от „технического мира”» [10,8]

Любопытно, что спор с «культуркритиками» техники и технизации труда, апеллирующими к отвлеченному идеалу, перерастает у X. Попица в критику самого этого идеала — как «несовременного», не соответствующего действительности XX в. При этом он стремится опереться на «современное» (авангардистски-модернистское) искусство, усматривая в его противостоянии «классическому» идеалу искусства параллель технизированному индустриальному труду, противостоящему «классическому идеалу труда», ориентированному на модель деятельности мастера-ремесленника. «Представляется весьма сомнительным, -пишет он в специальном примечании к приведенному рассуждению, — соответствует ли еще художественное творчество в его сегодняшней форме и его современном самосознании этому классическому идеалу труда. Примечательно сходство аргументов, которые используются как против современного искусства, так и против индустриального технического труда. „Индивидуальность'', отсутствие которой отмечается в первом случае, и „красота”, об отсутствии которой жалеют во втором, — это просто-напросто выражение все того же ценностного представления о „творческом”» [10, 8].

Однако если вспомнить о том, что на исходе XX в. столетний спор между модернизмом и искусством, ориентированным на «классический идеал» (в том числе и на «классический идеал труда»), явно был решен не в пользу модернизма — факт, засвидетельствованный ведущими представителями модернистского искусства, свернувшими (за немногими исключениями) свои вчерашние знамена, — то попытка провести параллель между «новейшим искусством» и «новейшими» (предельно технизированными) формами труда должна быть признана неудачной. Но быть может, она все-таки удастся, если придать ей смысл, диаметрально противоположный тому, что вкладывал в нее X. Попиц? Иначе говоря, не ожидает ли и «технизированный» индустриальный труд то же самое разочарование, которое переживало на исходе нашего века модернистское искусство? Не повернет ли сама современная индустрия прочь от своего собственного идеала труда, вновь обратив свои взоры к «классическому идеалу труда»? Во всяком случае, кое-какие наблюдения, сделанные индустриальными социологами в ФРГ (о них у нас еще пойдет речь), дают вполне определенные основания для того, чтобы ответить на этот вопрос положительно.

Однако для того, чтобы приблизиться к такой поворотной точке, хотя бы усомнившись в том, что «классический идеал труда» предполагает одни только хилиастические и «социал-революционаристские» импликации, западногерманской индустриальной социологии понадобилось 30 лет. Пока же, т. е. во времена ее активного самоутверждения в ФРГ, о которых идет у нас речь, ее развитие осуществлялось именно на путях техницистски-сциентистского (и, как видим, внутренне родственного авангардистски-модернистскому) разрушения «классического идеала труда», обвиненного в его безнадежной — и политически небезопасной — анахронистичности. Такой подход, объектом которого оказались едва ли не все непозитивистские попытки истолкования техники, явно напоминал неомарксистскую «критику идеологии» своей тенденцией уклонения от содержательного обсуждения проблем, поднимаемых в рамках критикуемых концепций, возникавшей из молчаливого предположения, что самому-то критикующему известна («единственно научная») истина или, по меньшей мере, («единственно научный») путь к ней; отличие от неомарксизма состояло лишь в том, что в данном случае мы имеем дело с позитивистски-сциентистским пониманием «единственно научной» истины, которую предполагалось получить на путях конкретно-социологического — «чисто эмпирического» — исследования техники, взятой в контексте промышленного производства.

О том, как много проблем, обострившихся именно сегодня, приходилось буквально «обрубать» западногерманской (да и не только западногерманской) индустриальной социологии, достаточно выразительно свидетельствует критика X. Попицем не- и антипозитивистских представлений о будущем, которое готовит человечеству новейшая техника. Его отношение к прогностическим концепциям в общем мало отличается от его отношения к «ретроспективно» ориентированным «культуркритическим» теориям техник; он отвергает их не по причине более или, наоборот, менее негативного к ней отношения авторов концепций, а потому, что способ предсказания ее будущего, не лишенный определенных эмпирически неверифицируемых предпосылок (как, впрочем, и собственный подход Попица и возглавляемого им авторского коллектива), кажется ему уводящим от сути дела и превращающим прогнозирование развития техники в самоистолкование, самоутверждение самого прогнозиста.

Но поскольку проблемы будущего техники, а вместе с тем и будущего всего человечества, поднятые в рамках таких («ненаучных») концепций, оказывались достаточно серьезными — и, как мы можем сегодня утверждать, даже более серьезными, чем это могло показаться X. Попицу в середине 50-х годов, — постольку и он должен был так или иначе, прямо или косвенно высказаться по их поводу либо просто уклониться от какого бы то ни было высказывания, что также свидетельствовало об определенной позиции. И таким образом становились очевидными «самоограничения», ценой каковых западногерманская индустриальная социология утверждала свой «научный статус», исподволь готовя кризис, поджидавший ее на исходе XX в., когда оказалось, что проблемы, от которых она «абстрагировалась» в свое время (а то и вообще объявила их «псевдопроблемами»), — именно они-то остаются самыми важными и существенными, поскольку от их решения зависит судьба и индустриальной социологии (как специальной, а не только «прикладной» социологической дисциплины), и социологии в целом.

Концепции будущего техники X. Попиц рассматривает не только под углом зрения экстраполяции на будущее тех же самых воззрений, что возникли как реакция удаленных от техники (и в силу этого более традиционно ориентированных) социальных слоев на изменения в обществе, повлекшие за собой возрастание значения техников и технизированных форм труда. Возвращаясь к «героически-оптимистической» философии техники, предложенной Дессауэром, он отмечает, что уже эта философия не ограничивалась узкими границами, предложенными ей культуртрегерским толкованием техники, навязанным защитникам технического прогресса его противниками — идеологами, так сказать, «партии культуры». В этом обстоятельстве получило свое отражение «самосознание техников» (а точнее, идеологов «партии техники»), уже не желающих больше оправдываться перед обществом с помощью ссылок на «культурный аспект технических форм мышления» или импульсы, которые получают от них для своего творчества «художники и поэты» [10,8—9].

Убежденные в уникальном, исторически однократном значении техники, они — подобно Дессауэру, выразителю их самосознания, — склонны отводить все упреки по поводу издержек технизации ссылкой на ее недостаточность (а не избыточность), т. е. на «неразвитость» техники, на ее «отставание» от своих собственных возможностей. Совершенствование техники — ее завтрашнее состояние, ее ближайшее будущее, не говоря уже о более отдаленном, — должно привести к возмещению вреда, причиненного ею в силу сегодняшних несовершенств. А то, что «завтрашняя» техника способна принести людям еще больший вред, чем нынешняя или вчерашняя, эта возможность не предполагалась ни Дессауэром, ни выражаемым им «самосознанием техников». В этом своем оптимизме, связанном с убеждением в том, что индустриальная техника, будучи продуктом сравнительно недавнего развития, еще не достигла необходимой зрелости, которая должна стать искуплением всех грехов ее молодости, Дессауэр, согласно X. Попицу, является законным преемником К. Сен-Симона, О. Конта, Г. Спенсера и Т. Карлейля. И хотя в его формулировках мало чего осталось от теоретических предпосылок его предшественников, идея гармонии, которую принесет с собой беспрепятственное развитие техники в будущем, по-прежнему выдавала его внутреннее родство с ними. Как и им, всякая критика техники должна была казаться ему имеющей отношение лишь к ее исторически неразвитым формам, а не к ней самой. Это было своеобразное «бегство вперед» от критики, которое, как отмечает Попиц, «многообразным образом варьируется» в новейшей литературе [10,9]. Впрочем, это «бегство вперед» используют в полемике со своими теоретическими оппонентами не только защитники, но и противники современной индустриальной техники. Да и «уже на принципиальный вопрос» о том, возможны ли вообще такого рода прогнозы и как далеко можно при этом заходить, могут быть даны «принципиально различные ответы» [10, 9].

§ 2. Прогнозируемы ли социальные последствия технического прогресса?

Как только возникает проблема прогнозирования, мы тут же оказываемся в логическом кругу. Прогнозировать развитие техники — значит попытаться предсказать, к чему оно приведет. Но для этого нужно знать заранее, куда, в каком направлении уже ведет ее развитие. А если мы это знаем, то, следовательно, мы уже имеем в руках самое г л а в н о е из того, что хотели бы получить в результате прогноза. Ответ на вопрос, к чему приведет (или может привести) определенное развитие техники, уже дан фактически в нашем знании направления этого развития. Впрочем, в попытке прогнозирования развития техники X. Попица интересует не столько эта исходная методологическая антиномия, которая так или иначе преодолевается в ходе последовательного осмысления самого факта существования той или иной тенденции и условий, при которых она может не только сохраниться, но и развиться в будущем, сколько другой, содержательный момент. Дело в том, что, прогнозируя развитие техники, как правило, молчаливо предполагают, что дать ответ на этот вопрос может лишь «сама техника», анализ ее имманентных тенденций. Но. во-первых, при этом она предполагается как некая «независимая переменная», причем такая, изменения которой зависят лишь от нее самой, от ее собственных закономерностей3. А во-вторых, коль скоро с прогрессом техники связываются перспективы развития всего общества или, по меньшей мере, перспективы эволюции «способа и организации технического труда», значит, заранее предполагается определенная (причем более или менее однозначно фиксируемая) связь техники и социальных форм «технизированного» труда. А эти-то предпосылки и вызывают сомнение у X. Попица.

Если даже допустить, рассуждает он, что можно определить «направление тенденций технического развития», отправляясь от «данных имманентных условий достигнутой стадии» (допущение, которое делается здесь вопреки решительному несогласию Попица с теми, кто утверждает «самозаконность» развития техники), то, спрашивается, можно ли сделать отсюда вывод об «обратном воздействии технических методов на способ и организацию технического труда?» [10, 9]. «Можно ли вообще рассчитать изменение человеческих интересов и потребностей, общественных отношений власти и ценностных представлений?», — добавляет он к предшествующему вопросу еще один, давая тем самым понять, что вопрос о «способе и организации технического труда» входит, с его точки зрения, в более широкий спектр социальных проблем, чем тот, который сопряжен с проблемой «обратного воздействия технических методов».

Наконец, последний вопрос в этой связи, к которому X. Попиц явно не может отнестись столь же иронично, как он отнесся к названным выше «культуркритическим спекуляциям» по поводу индустриальной техники: «...следует, если бы даже все это было возможным, вообще ожидать от воздействий, идущих от процесса совершенствования техники, чего-либо позитивного?» [10, 9]. Тем более что подобные надежды наталкиваются на «сильное недоверие» весьма авторитетных философов и социальных мыслителей нашего века — таких, например, как В. Ратенау, считавший, что зло, причиненное механизмами, не может быть преодолено механическими средствами, или К. Ясперс, убежденный, что считать задачу преодоления техники разрешимой в общем и целом с помощью самой техники — это новый путь к беде.

Итак, два прогноза: один — исполненный веры в технику, в то, что, будучи сама по себе безусловным благом, она может вести только «куда следует», т. е. к гармоническому состоянию общества. И другой — исполненный недоверия к технике, ожидания новых и новых опасностей и бед, которые ее дальнейшее развитие может принести человечеству. В обоих случаях в общем-то заранее известно, куда направлено развитие техники, так что задача «прогноза» оказывается чисто «технической» — эксплицировать то. в чем уже априори уверены. Но если в обоих случаях речь идет о вере (или, наоборот, неверии) в технику, то можно ли считать это знанием того, куда направлено ее движение, к чему она нас приведет? А если мы не знаем, куда она ведет, — снова задает вопрос X. Попиц, то можем ли мы в таком случае «знать, чем является техника»? [10, 9]. Не знаем же мы этого, но его мнению, в силу того, что в вопрос о технике (и соответственно о перспективе ее развития) втягивается «весь комплекс ее предпосылок и следствий», а это делает сомнительным наше право «вообще говорить о технике „как таковой"», не желая останавливаться — как того хочет индустриальная социология — «на различных способах поведения в обращении с определенными техническими предметами в конкретной ситуации» [10, 9].

Этот вывод, позволяющий автору вводного раздела ограничить задачу рассмотрения техники в рамках индустриальной социологии, освободив ее от необходимости задаваться вопросом о последствиях технического развития, X. Попиц пытается обосновать, между прочим, и с помощью социально-философски, а не конкретно-социологически ориентированного автора — Ортеги-и-Гассет. Согласно утверждению этого создателя «рацио-виталистического» варианта философии жизни, мы можем знать заранее, что способен сделать человек, опираясь на свои «животные способности», поскольку горизонт такого человека «ограничен». Однако то, что в состоянии сделать машина, которую оказался способным изобрести человек, в принципе безгранично (а стало быть, и непредсказуемо). А если это действительно так, умозаключает X. Попиц, то «из всех вопросов о технике меньше всего можно ответить как раз на вопрос о последствиях ее развития» [10, 10].

Но, быть может, для нас еще остается шанс «вторгнуться в сущность машины», попытавшись приспособить ее к нашим «ценностным представлениям» на стадии изобретения и конструирования? Этот вопрос, вот уже на протяжении более десятка последних лет интенсивно обсуждаемый в западногерманской социологии (в рамках того ответвления индустриальной социологии, которое можно было бы назвать «социологией участия»), X. Попиц «снимает» с повестки дня при помощи ссылки на А. Гелена, стоявшего у истоков послевоенной индустриальной социологии, чему, оказывается, не помешало его «спекулятивно-философское» прошлое. По мнению Гелена, которое приводится в рассматриваемой книге безо всякого «критического отстранения» (поскольку оно явно импонирует автору вводного раздела), наука, техническое применение ее и воздействие индустрии, находящиеся в связи друг с другом, издавна образуют суперструктуру, которая действует автоматически и потому «этически совершенно индифферентна» [5, 12].

По этим причинам на «различные теории», авторы которых тем не менее «все-таки предпринимают» попытки включить в поле зрения «будущее развитие техники» [10, 10], ложится в книге тень глубокого подозрения, опять-таки побуждающего X. Попица прибегать к приемам их разоблачения, заимствованным из арсенала «критики идеологии». Во вводном (он же первый и, как видим, основополагающий с точки зрения теоретической постановки вопроса) разделе рассматриваются три примера — три формы — прогноза технического развития. Первую форму прогноза X. Попиц характеризует, ссылаясь на О. Шпенглера, М. Хайдеггера и Ф. Г. Юнгера, которых объединяет исходное убеждение в том, что современную науку и технику отличает установка на насилие в отношении к природе. Из этой предпосылки, заключающей в себе оценку подобного отношения к природе как неистинного, делается вывод, имеющий прогностический смысл, согласно которому человечество так или иначе должно будет изменить это отношение, вернувшись к тому, каким оно было до Нового времени, особенно на Востоке, в частности в Китае с его даоизмом и конфуцианством. Этот вывод-надежда в разделе иллюстрируется на материале высказываний уже упоминавшегося выше П. Краннхальса и Фрица Гизе, автора книги «Философия труда» (1932).

Согласно первому из ни , человечество должно преодолеть в ходе технического развития упомянутую насильственность и в дальнейшем осуществлять прогресс в направлении, указываемом самой природой. В этом случае господство над природой будет поставлено на службу самой природе и приобретет характер «внутренней нравственной необходимости» [7, 206|. Второй, по ироническому замечанию X. Попица, «кажется, даже прямо-таки верит в возможность превращения инженера в даоиста и конфуцианца» [10, 10]. Так квалифицируется им идея Ф. Гизе, согласно которой, когда человек преодолевает природу «в старом смысле» слова «преодолевать», то он поступает правильнее, если делает это вместе с нею, а не против нее. «Он „выманивает” ее тайны лаской, а не восстает против нее» [6, 292]. Таков идеал истинного отношения к природе, которое выступает как модель для будущего, когда природа уже «не угнетается более» техникой и «не ущемляется в ее правах» [6, 299]. Тот же вывод, что и Краннхальс и Гизе, делает Ф. Г. Юнгер перед лицом технического господства над природой, которое представляется ему не иначе, как ее «насилованием». Хотя он и не ожидает от нее никаких особых чудес, тем не менее также считает, что человек должен относиться к природе как пастырь, как воспитатель, «как мать», лишь тогда он будет «иметь успех» [13, 191].

Такие надежды на развитие техники в будущем в разделе X. Попица квалифицируются как «квиетистские», предполагающие «ликвидацию техники». Мышление, рождающее подобные прогнозы, представляется ему «не соответствующим» реальной «исторической ситуации». Однако если учесть, что менее четверти века спустя «историческая ситуация», сложившаяся в результате дальнейшего развития техники и еще дальше зашедшей технизации мира, вызвала к жизни уже целое общественное движение, вдохновляемое «природоохранительным» — экологическим мышлением, то критика X. Попица будет выглядеть едва ли не более оторванной от жизни, чем критикуемый им способ мышления. Ведь вряд ли можно отрицать, что в призывах заключить мир с природой, с которыми антитехницисты обращались к «технике», а вернее, к техникам еще в 20 —30-х годах нашего века, было гораздо больше предусмотрительности, чем в специфической «безоглядности», которой характеризовалось в 50-е годы отношение к технике ведущих теоретиков индустриальной социологии ФРГ. Речь идет о «безоглядности», об отсутствии критического отношения к техническому развитию, каковые возникали, как это ни парадоксально, именно на почве идеи его «непредсказуемости» — в силу невозможности учесть все определяющие его моменты, что явно сродни «героическому пессимизму» Ф. Ницше.

Вторая форма прогноза будущего, которая рассматривается во вводном разделе книги, «связана не с принципиальным изменением непосредственно технического формирования и отношения к природе, но с идеей, согласно которой вместе с прогрессирующим техническим развитием должно стать возможным лучшее использование технических достижений» [10, 11]. Этот вариант развития осуществим, согласно X. Попицу, в двух случаях: либо благодаря изменению общественных отношений власти, либо благодаря общему улучшению «моральности», утверждению «доброй воли» действовать в соответствующем направлении. С прогностической точки зрения здесь представляют интерес «теории, конструирующие необходимую связь непосредственного (технического развития) и опосредуемого (улучшенного использования)» [10, 11], так как рассматриваемый тип прогнозов может считаться обоснованным лишь в том случае, если такого рода связь действительно доказана. При этом «должно, следовательно, быть показано, что — и как — социальные или моральные изменения проистекают из технического развития» [10, 11]. В качестве теории, выводящей социальные изменения из развития техники, X. Попиц называет марксизм, рискуя истолковать его в духе технологического детерминизма. Большинство других «теорий прогресса», возникших в прошлом столетии, представляются ему «смешенными формами социально-экономического и морально-философского прогноза» [10, 11].

Новейший пример ожидания от развития техники «морального совершенствования» он усматривает в книге Виктора Энгельгардта «Мировоззрение и техника» (1922). Поскольку Энгельгардт не предлагает никаких предметных, содержательных аргументов в пользу своего тезиса, мыслительная форма, лежащая в ее основании, содержит, по мнению его критика, «нечто особенно впечатляющее» [10, 11]. Энгельгардт исполнен веры в то, что в будущем человечество добьется демилитаризации техники. Возражения против утверждения о необходимости этого процесса представляются ему «вульгарными»; они отпадают, как только люди начинают понимать, что такую демилитаризацию предполагает потребность приспособиться к «изменившимся условиям существования». Благодаря такому приспособлению должны сформироваться соответствующие «этические категории», имманентные новой эпохе, и они утвердятся именно потому, что без них не было бы самой этой эпохи [2, 66].

X. Попиц не считает нужным спорить с В. Энгельгардтом; он не без основания предполагает, что достаточно обнажить мыслительную форму, определяющую способ рассуждения автора книги «Мировоззрение и техника», чтобы стала очевидной его теоретическая несостоятельность (а заодно и несостоятельность всех других «теорий прогресса», вращающихся в порочном кругу, где за доказанное принимается именно то, что в каждом отдельном случае как раз и требовалось бы доказать). Однако в свете сегодняшней задачи демилитаризировать технику, осознаваемой как жизненно важная потребность человечества, связанная с гамлетовским вопросом — быть ему или не быть, неизбежно возникает вопрос: отменяет ли наивность мыслительного хода, с помощью которого В. Энгельгардт так «облегчил» себе решение им же поставленной проблемы, принципиальную значимость ее самой, в частности и для правильного понимания «социального аспекта» техники и технизации?

В самом деле, не идет ли особенно в нашем, XX в. — технизация человечества рука об руку с его милитаризацией? А эта последняя — не оказывается ли она сплошь и рядом наиболее развитой (и более всего стимулируемой) формой, в какой осуществляется нынче технизация, получающая свои решающие импульсы именно от милитаризации?

В качестве третьей формы прогноза, конструируемого на основе экстраполяции в будущее современного процесса совершенствования техники, X. Попиц выделяет попытки предвидения, в рамках которых вопрос о ценности техники связывается с ее ожидаемым вкладом в развитие культуры, с «культурпрогнозом» в более широком, всеобъемлющем смысле. Этот вариант «ожидания будущего» основан на констатации того факта, что «техническое мышление и поведение все сильнее распространяется на все области человеческой жизни». Перед лицом этой очевидной тенденции у оптимистически настроенных наблюдателей возникает мысль: а не может ли «технический элемент» нашей современной жизнедеятельности развиться до такой степени, что его дальнейшее распространение приведет к полному преобразованию всех других сфер культуры? И не следует ли ожидать, что именно с помощью такого рода прогресса человечество смогло бы вновь возвыситься до благотворного «культурного единства»? А в таком случае не могло бы ли стать побудительным мотивом подобного развития, скажем, «общее творческое переживание технического труда» (как полагают, например, Вейраух и Шрётер) [10, 12|?

Нетрудно заметить: надежды на позитивное культуротворческое воздействие техники в будущем основываются в данном случае на тех же самых постулатах, что и те, на каких пессимистически настроенные авторы основывают свою решительную критику техники, от дальнейшего развития которой они не ожидали для культуры ничего хорошего. Только в упомянутом «культурном единстве» они видят техническую унификацию и стерилизацию культуры, а в «переживании солидарного труда» — бездушие его принудительных машинообразных ритмов. Что же касается «пре- образования» всех жизненных сфер на основании технических способов мышления и поведения — «по образу и подобию» индустриальной техники, то эта перспектива вызывает у них одну лишь озабоченность: а не приведет ли такой процесс к уничтожению «всех индивидуальных ценностей» [10, 12]? Не обернется ли обещанный в технизированном будущем пафос обезличенно-«предметного» подхода «солидарной деятельности» и «индивидуального приспособления» к требованиям и «ритмам» индустриального производства таким «преобразованием» гуманистической культуры, что от нее вообще ничего не останется?

Как видим, X. Попиц довольно хорошо представляет себе негативные аспекты «перспективы», открываемой развитием техники, которые — при определенном мыслительном повороте -могут быть использованы, в частности, и как аргумент против самой индустриальной социологии, так или иначе, прямо или косвенно, вольно или невольно призванной содействовать техническому прогрессу и — соответственно — технизации окружающего нас мира, равно как и всей нашей культуры. Однако с тем большей настойчивостью он акцентирует все случаи, когда обнаруживается внутреннее единство диаметрально противоположным образом ориентированных прогнозов, причем единство именно в том, что явно было самым важным и существенным и для него самого, и для всего авторского коллектива книги «Техника и индустриальный труд». А именно в констатации решающего значения техники и технизации как в настоящем, так и в будущем; основополагающей роли, которая отводится при построении этих прогнозов «образу технизированного мира».

Он с удовлетворением констатирует, что «как гимны техническому прогрессу, так и острые памфлеты по поводу бедствий, вызываемых техникой», буквально «„заворожены" этим образом, этим навязчивым представлением» [10, 12]. Ведь отсюда можно сделать вывод, что техника — это «судьба» настоящей (и, по-видимому, также и будущей) цивилизации, отвечающей мировоззренческой установке авторов книги, да и многих других западногерманских социологов индустрии, чей интерес к технике не был лишен «обертона» родственного шпенглеровской «любви к судьбе». Такая «любовь» таила в себе изрядную дозу «амбивалентности»: «любим» технику не потому, что она так уж хороша, а потому, что не имеем другого — столь же «всепоглощающего» — объекта любви (прямо как в одной восточной поговорке: «Если не можешь любить кого хочешь, люби кого можешь»). Не здесь ли таился действительный источник того пафоса «научной объективности», которым были так одушевлены ведущие теоретики западногерманской индустриальной социологии в первое послевоенное десятилетие?

Что же касается самого этого пафоса, то в рассматриваемой книге он получил выражение в попытках столь далеко заходящего отделения «научных констатации» от «оценочных суждений», что оно грозило с самого начала радикально ограничить исследовательские возможности самоутверждающейся социологической дисциплины. К области решений «ценностного» (и уже потому «ненаучного») порядка был отнесен, например, вопрос об осторожном, бережном отношении к природе, который на протяжении 60 —70-х годов был осознан в индустриально развитых странах, в частности в той же ФРГ, как в высшей степени конкретный: вопрос о состоянии ближайшей среды человеческого обитания. А можно ли сегодня размышлять о проблемах современного индустриального производства, о проблемах технизации окружающей среды, отвлекаясь от этого вопроса по причине его «ценностного» характера, т. е. его принципиальной неотделимости от наших оценок?

Не лишала ли себя в таком случае индустриальная социология принципиально важной темы научных размышлений и исследований? И не обкрадывала ли она себя (а главное, население густонаселенных западноевропейских стран, оказавшееся социологически безоружным перед лицом экологического кризиса), когда решила отвлечься от соответствующей тематики 30 лет назад? Ведь судя даже по тем высказываниям «философов техники», какие привел автор «камертонного» раздела рассматриваемой книги, нельзя сказать, что у него было «моральное алиби» по причине «отсутствия» самой этой проблемы в западноевропейском общественном сознании.

Главный аргумент, используемый X. Попицем для того, чтобы «списать» всю аналогичную проблематику на счет «ценностного решения», все тот же. Являются ли негативные результаты технизации окружающего нас мира и человеческой культуры (о результатах позитивных он упоминает лишь для того, чтобы сохранилась видимость «научной объективности») прямым следствием дальнейшего технического развития — «это вопрос спекуляции» [10, 12], или, пользуясь господствовавшим в те времена позитивистски-сциентистским языком, «псевдопроблема». «Научно» же поставить проблему индустриальная социология может только в том случае, если она самым решительным образом сузит ее, ограничившись постановкой вопроса о «воздействии будущих технических изменений на способы индустриального труда» [10, 12]. Вопрос о технике и ее последствиях рискует «замкнуться», таким образом, в рамках отдельных предприятий так, как будто бы за их пределами человечество не имеет и не будет иметь никакого «контакта» с техникой, оставаясь вне «сферы влияния» технизированных способов поведения и действия.

Если верить Попицу, «очевидно, нет никаких критериев», позволяющих заранее рассчитать такие последствия, проистекающие из совершенствования техники, которые сами не являются непосредственно техническими [10, 12]. Надежно «работают» критерии, с которыми имеет дело индустриальная социология, лишь в применении к тому, что само имеет на себе прямой технический отпечаток, является, так сказать, слепком с нее. Иначе говоря, достоверным расчет возможных последствий совершенствования техники может быть только в сфере самой этой техники или ее эмпирически зафиксированных порождений -таких, например, как «способы технического труда».

Как видим, возможности прогноза, осуществляемого на базе «научного анализа» труда, предельно сужаются. На основе анализа «современной ситуации» позволяется сделать лишь «некоторые» обоснованные заключения. Например, заключение о том, что «усложнение машин имеет следствием абсолютн е увеличение потребности в квалифицированном труде (в рабочих-машиностроителях, наладчиках, ремонтниках аппаратуры, электриках, инструментальщиках). Хотя машина и уничтожает старую традицию мастеровых, заходя в этом отношении все дальше, она же требует в возрастающих размерах новой и своеобразной профессиональной деятельности. С лозунгом «новой мастеровитости» связывается вера в «возрастание значения этого технического генерального штаба в связи с совершенствованием средств производства» [10, 12-13].

Не вызывает возражений автора первого раздела книги и предположение, что «технически высокоразвитые конвейеры сделают, пожалуй, возможным столь сильное расщепление активности рабочего, что телесно-физическая последовательность трудовых движений приведет к освобождению психической последовательности мыслей и представлений», предоставив неквалифицированному рабочему «позитивный шанс» (в этом X. Попиц склонен, хотя и не без оговорки, согласиться с физиологом труда Леоном Вальтером) для действительного облегчения труда. Он даже готов сделать еще один шаг по пути прогнозирования, согласившись с теми, кто склонен ожидать «полной автоматизации средств производства» [10, 13], которая в значительной мере сделала бы излишним физический труд, превратив большую часть рабочих в контролеров и управляющих производственным процессом. В этом пункте X. Попиц солидаризируется с Жоржем Фридманом, автором переведенной в ФРГ в 1953 г. книги «Будущее труда. Перспективы индустриального общества» [4], хотя с гораздо большим основанием мог бы сослаться на К. Маркса, за которым следует здесь французский социолог индустриального труда.

Однако от следующего шага, который делают на этом пути такие социологи, как только что упомянутый Ж. Фридман, «отваживающийся на дальнейший прогноз», предсказывая наступление «третьей индустриальной революции», основанной на использовании атомной энергии, и связывая с этим «новым развитием» значительное уменьшение «участия людей в производственном процессе» [10, 13], X. Попиц воздерживается. Воздерживается, хотя считает, что «это определенно не фантастическая утопия». Его останавливает опасение, что «последний прогноз Фридмана», далеко идущий смысл которого выходит за пределы постановки вопроса, предполагаемой «научно-социологическим» подходом к анализу труда, ставит индустриальную социологию перед «необъятными вопросами», поскольку речь фактически идет уже «не об изменениях самой техники, но и ее роли в человеческом обществе» [10, 14].

Вопрос о степени участия трудящихся в производственном процессе, равно как и об уменьшении степени этого участия (в особенности такого ощутимого уменьшения, которое предполагает Ж. Фридман), касается не одного только индустриального производства, но и общества в целом. А потому его решение не может быть автоматическим следствием технического развития, совершающегося в рамках отдельных предприятий; оно зависит от целого ряда и других факторов, непредсказуемых — по убеждению X. Попица — ни в рамках научно-социологического анализа индустриального труда, ни в пределах социологии вообще. А за этими пределами мы вступаем «в область предположений и спекуляций» — заключений по аналогии, все равно, делаются ли они на основании прежнего опыта или сегодняшних тенденций. Пространство, находящееся за порогом промышленных предприятий, оказывается, таким образом, табуированным для индустриальной социологии и «научно-социологического» исследования современного технизированного труда.

В особенности же смущает X. Попица вывод Ж. Фридмана, усматривающего в сокращении рабочего времени «шанс для свободного формирования жизни индустриальным рабочим» (хотя он и соглашается с тем, что в пользу этого могут быть приведены «очень веские основания»), а в дальнейшем развитии техники в целом — возможность решения «социальной проблематики», каковая до сих пор была характеристической чертой «индустриального способа производства» [4, 300]. Чтобы доказать шаткость ссылок на «третью промышленную революцию», предполагающую использование атомной энергии, в целях обоснования фридмановских прогнозов X. Попиц отыскивает в истории социально-философской мысли о технике «аналогичный» случай, когда, по его мнению, используется тот же методологический прием умозаключения от более или менее случайно подобранных технических инноваций к предсказаниям, касающимся ожидаемых сдвигов широкого социального порядка.

Это — случай прогноза, предложенного еще в 1875 г. основателем теоретической кинематики Францем Рело, который пришел к заключению, что в условиях наивысшей централизации труда крупных предприятий на почве этой централизации возможна тенденция попятного движения — навстречу возрождению мелких мастерских (он имел в виду прежде всего текстильную промышленность). Произойдет же это, по его мнению, в результате промышленной концентрации техники, которая «мимоходом» ведет к возникновению возможности создания многочисленных и дешевых рабочих машин, вполне подходящих для мелких мастерских.

Подобно Ж. Фридману, Ф. Рело надеялся, что все это произойдет в результате открытия и утилизации техникой новых источников энергии. Ему видится перспектива развития, так сказать, малой механизации, использующей силу газа, горячего воздуха и т. д., а также (в его времена они оставались еще на стадии опытов) машин, работающих на нефти. Удешевление этих малогабаритных машин, согласно основоположнику теоретической кинематики, могло бы сделать их «машинами народа», выдерживающими конкуренцию с дорогостоящими паровыми машинами. А их повсеместное распространение обещало бы привести к смягчению (если не изглаживанию) социального конфликта между собственниками средств индустриального производства и людьми малоимущими, лишенными доступа к такой крупной собственности.

Этот ход рассуждения X. Попиц воспроизводит как «поучительный пример технически обоснованной теории будущего» [10, 15], которая тем не менее оказалась несостоятельной. И, кстати сказать, этот «поучительный пример» сохраняет всю свою поучительность и применительно к настоящему — к тем социальным прогнозам, которые связываются сегодня с «компьютерной революцией», в особенности под впечатлением изобретения компактных индивидуальных компьютеров для домашнего употребления. Но при всей «поучительности» приведенного примера, показывающего, каким образом «действительный прогноз на основании технических фактов связывается со спекуляцией, ищущей смысла в современных неполадках, так, что они взаимно предполагают друг друга» [10, 15], нельзя все-таки согласиться с основной интенцией X. Попица, стремящегося замкнуть проблематику, связанную с социальным аспектом технического развития, рамками предприятий, где техника предстает уже «готовой» — как некая вещественная «данность», к которой остается лишь приспосабливаться. Ведь при таком истолковании «научно-социологического» анализа современного высокотехнизированного труда под категорию «спекуляций» подпадают не одни только рассуждения приведенного типа — они ведь только повод для того, чтобы заранее «дезавуировать» и совсем иные, гораздо более серьезные и аргументированные попытки понять социальную роль и социальный смысл техники и технизации.

Справедливости ради, следует, однако, учесть и «злобу дня», которая побуждала социологов, исследующих технику в контексте современного им индустриального производства, настаивать на необходимости предельно сузить предмет аналитического рассмотрения. Она была связана с вполне объяснимым стремлением самоутверждающейся социологической дисциплины к «самоконцентрации» перед лицом иных подходов к технике, других способов ее осмысления — прежде всего социально-философских, которые были представлены многочисленными вариантами «философии техники». Тем более что и сама индустриальная социология только еще освобождалась от социальной философии (философии «индустриального общества»), в лоне которой она возникла, во всяком случае в Германии. В этом контексте и следует оценивать смысл основного упрека X. Попица, вновь и вновь повторяемого, когда речь заходит о более или менее «социологичных» прогнозах, касающихся возможных общественных последствий развития техники.

«...Они, — говорил он об авторах этих прогнозов, — заключают от приемлемой для них тенденции технического развития к далеко идущим изменениям разного рода. Критерии, по которым можно было бы измерять такие последствия, сами по себе более или менее допустимые, ни в одном случае не основываются ими на правилах, которые с очевидностью выводились бы из анализа техники, ее изменений и их последствий» [10, 16]. «Это, -не забывает отметить автор вводного раздела, — касается также и предположений Жоржа Фридмана, хотя здесь идет речь о более трезвых выкладках, которые не измышляют и не предполагают никакой „метафизики техники"» [10, 16]. «Недостоверность» его прогноза связана, по мнению критика, с нерешенностью более общей проблемы социально-научного анализа техники: о чем вообще можно заключать на основании проникновения «в современные феномены техники» [10, 16]? В этом отношении уровень знания, которым располагают теоретики, размышляющие о судьбах техники, представляется X. Попицу «поразительно скудным», что и усиливает, по его мнению, их склонность к «бегству вперед», каковое оказывается в таком случае также и бегством от трудностей конкретного исследования.

ЛИТЕРАТУРА

1. Dessauer F. Philosophie der Technik, das Problem der Realisierung. Bonn, 1928.

2. Engelgardt V. Weltanschauung und Technik. Leipzig, 1922.

3. Freyer H. Die Bewertung der Wirtschaft im philosophischen Denken des 19. Jahrhunderts. Leipzig, 1939.

4. Frledmann G. Zukunf der Arbeit: Perspektiven der industriellen Gesellschaft. Koln, 1953.

5. Gehlen A. Sozialpsychologische Probleme in der industriellen Gesellschaft. Tubingen, 1949.

6. Giese F. Philosophic der Arbeit. Halle, 1932.

7. Krannhakls P. Der Weltsinn der Technik als Schlussel zu ihrer Kulturbedeutung. Munchen; В., 1932.

8. Kroner R. Die Selbstverwirklichung des Geistes: Prolegomena zur Kulturphilosophie. Tubingen, 1928.

9. Menniken P. Anti-Ford oder von der Wurde der Menschheit. Aschen, 1924.

10. Popitz H., Bahrdt H. P., Jures E. A., Kesting H. Technik und Industriearbeit: Soziologische Untersuchungen in der Huttenindustrie. Tubingen, 1957.

11. Spranger E. Lebensformen. Tubingen, 1950.

12. Stodola A. Gedanken zu einer Weltanschauung vom Standpunkt des Ingenieurs. В., 1932.

13. Junger F. G. Maschine und Eigentum. Frankfurt a. M., 1949.

1 Ему принадлежит также и IV, заключительный раздел книги.

2 Новые люди.

3 Вопрос этот становится в дальнейшем специальным предметом рассмотрения у X. Попица.







Скачать 381,03 Kb.
оставить комментарий
Дата23.09.2011
Размер381,03 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх