Тишков В. А. Новая историческая культура / В. А. Тишков icon

Тишков В. А. Новая историческая культура / В. А. Тишков


Смотрите также:
О. Ю. Артемова Нижние Серги. Страницы полевого дневника...
Материалы международной научной конференции. Ред.: Чистов Ю. К., Тишков В. А. Спб.: Маэ ран...
Программа Третьего фестиваля современного искусства «Таймырский кактус»...
Р. А. Перелет Адаптация применения понятия эу к России и странам ннг...
Статистическая инерция и...
1. Тишков,В. А.,Очерки теории и политики этничности в России. М.: 1997...
Авторы: В. А. Тишков, В. В. Степанов, Д. А. Функ, О. И. Артеменко...
Формирование личностных ууд в курсе «Литературное чтение», авт. Л. Ф. Климанова и др...
Валерий Тишков «Отечественные записки»...
Международно-правовые аспекты...
Статья к энциклопедии "Народы и религии мира" Тишков В. А...
Валерий Тишков «Отечественные записки»...



Загрузка...
страницы:   1   2   3
скачать


В.А. ТИШКОВ


НОВАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА

2011


МОСКОВСКИЙ ПСИХОЛОГО-СОЦИАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ

АКАДЕМИЯ ПЕДАГОГИЧЕСКИХ И СОЦИАЛЬНЫХ НАУК

В.А.ТИШКОВ


НОВАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА

Москва

2011

УДК 930.85

ББК 71.1

Т 47

Тишков В.А.

Новая историческая культура / В.А. Тишков. – М.: Издательство Московского психолого-социального института, 2011. – с.


ISBN 978-5-9770-0557-9

УДК 930.85

ББК 71.1

ISBN 978-5-9770-0557-9

©Тишков В.А., 2011

© Московский психолого-социальный институт, 2011

© Академия педагогических и социальных наук, 2011

^ Вводные замечания

Первый вариант этой работы был написан мною в виде статьи для журнала «Новая и новейшая история» (2011, № 2) прежде всего как размышления по поводу прошедшего в августе 2010 г. в голландском городе Амстердаме XXI Международного конгресса исторических наук. Это было достаточно примечательное событие в мировой историографии, хотя и не столь драматичное, как в годы «холодной войны», когда трибуны исторических конгрессов становились местом жестоких идеологических противостояний. Тем не менее, «история жива!» (это был девиз последнего конгресса историков) и сегодняшнее историописание – это одно из массовых и даже модных занятий. Число профессиональных историков в мире и публикуемых ими книг не сокращается, а возрастает, не говоря уже о миллионах людей, которые занимаются историей в любительском плане. Фактически во всех странах с развитыми системами образования история является обязательным предметов в школах и в гуманитарных вузах, а число учителей истории только в России составляет несколько десятков тысяч человек, не говоря уже о тысячах вузовских преподавателей и академических ученых.

Казалось бы совсем недавно мы переживали эпоху fin de la ciecle(конца века), которая к тому же совпала с концом тысячелетия. Именно в такие моменты оживают общественные дебаты вокруг прошлого и ожидаемого будущего. По итогам ХХ века были написаны многие труды зарубежных и российских историков, среди которых одним из первых отметился англичанин Эрик Хобсбоум своей знаменитой книгой «Век экстримов. Короткий ХХ век», обозначив его границы первой мировой войной в 1914 году и распадом СССР в 1991 году1. Об основных событиях ХХ века в сфере мировой политики, европейской цивилизации и о подходах к преподаванию истории написал академик А.О.Чубарьян. Он назвал ХХ век «нормальным» периодом в мировой истории и предположил, что ХХI век станет «веком нового синтеза», который будет пронизывать различные сферы общественной жизни. «Этот синтез позволит объединить тенденцию к интеграции с тенденцией к разъединению и сепаратизму, рыночную экономику с ее государственным регулированием, политическую целесообразность с моралью, снимет извечное противоречие между властью и свободой личности. Как бы ни был сложен исторический процесс, глобальная тенденция к синтезу будет нарастать. Долг историков состоит в том, чтобы, изучая историю ХХ в., понять логику развития нынешнего дня, помочь современным политикам наметить перспективы на будущее»2. Насчет «долга историков» мы поведем разговор ниже, а сейчас важно отметить близкий моему собственному пониманию «нормально-оптимистический» взгляд на историческую эволюцию. Хотя я не уверен, что именно нынешний век разрешит «извечные проблемы» прошлых веков. Даже если родится некий новый исторический синтез.

Зато у меня несогласие с оценкой ХХ века и ожидаемого будущего, которая была высказана еще одним моим коллегой – академиком Ю.А.Поляковым в его книге «Историческая наука: люди и проблемы». Ю.А.Поляков самим названием статьи в этом сборнике предлагает поспорить: «погибнет ли человечество? Скорее да, чем нет». Он крайне пессимистично оценивает перспективы человеческой эволюции (вплоть до возможного самоуничтожения), прежде всего исходя из драматического опыта ХХ века, непосредственным свидетелем и историографом которого он был сам. «Мы не можем предугадать – погибнем ли мы в новой войне, когда изобретательность человеческого ума позволит уничтожить все живое. Погибнем ли в результате экологической катастрофы, которую человек, несмотря на все предупреждения, упорно приближает. Погибнем ли в межнациональных и межрелигиозных схватках, когда скрытые за современными костюмами инстинкты тысячелетней давности вырвутся наружу… Но вся суть в том, чтобы понять, что такой ситуации, как ныне, не было никогда, что вопрос «или – или» стал реальным. Худо будет человечеству, если это не окажется понятым. Поэтому на вопрос, погибнет ли человечество, я отвечаю: «скорее да, чем нет»3. С подобными предсказаниями сложно спорить, как, например, сложно оспаривать долговременные демографические прогнозы, особенно на 50-100-200 лет. Пока ни один из таких прошлых прогнозов не реализовался в жизни, но они по-прежнему остаются в гуманитарно-политическом репертуаре и ими очень активно пользуются. Точно также мне представляется, что ни «ядерная зима» (страшилка, о которой уже почти все забыли), ни глобальное потепление, ни коллизии на основе культурных (религиозных и этнических) различий не могут стать причиной гибели 6 миллиардов людей и даже населения отдельных стран и регионов.

В этой связи отмечу наблюдаемый мною интересный психологический феномен: то, что прожито историком лично, вполне может не совпадать с ощущением (точнее – с рассуждением о) мировой траектории человечества как целого, включая этап современной истории. Кстати, и личная жизнь почти всех известных мне российских гуманитариев и публицистов-комментаторов, не говоря уже о творческих работниках в сфере искусства, разительно отличается от тех оценок, которую они дают в своих трудах и произведениях общественной жизни страны, частью которой они являются сами. Этот психологический разрыв или феномен «кризиса понимания России» был отмечен мною в предыдущей брошюре4.

Десять лет тому назад без претензий на глобальную оценку мною также была дана оценка ХХ века, и позволю себе процитировать собственную книгу: «Как мне представляется, ХХ век был самым историчный век во многих отношениях: в смысле плотности исторического времени и действия, в смысле накопленного эмпирического знания о прошлом, в смысле производства исторических версий и их прямой конкуренции и в смысле воздействия историографии как науки и как части общественно-политического дискурса на социальную реальность. Однако осознание этих черт еще недостаточное или же далеко не всеми разделяется, в том числе и в ходе дебатов по поводу вступления в третье тысячелетие человеческого меньшинства, именуемого христианским миром»5.

Почему я предпочел начать брошюру об исторической культуре с этих оценок ХХ века? Для того, чтобы показать, что фактически все они обращены не в прошлое, а в будущее и почти все они актуализированы «злобой дня». Именно «злобой», а не «добром дня», ибо последней метафоры почему-то вообще не существует в языке. А почему? Возможно, потому, что образы прошлого формируются не на «норме» и не на устоявшемся «потоке времени», а на том, что называют еще одной метафорой – на «зигзагах истории» или на ее «крутых поворотах». Это своего рода исторические катаклизмы, которые, строго говоря, не являются выпадением из нормы противоречивости исторического бытия. Катаклизмы и зигзаги также составляют обязательную ткань истории, позволяющую лучше ощущать, что есть тот самый «нормальный ход истории». Иногда эти образы конструируются прямо на наших глазах и чрезвычайно быстро, как, например, образ «кровавых девяностых» или «хаоса девяностых», чтобы выгодно высветить деяния современных политиков или чтобы размазать конкурентов по политической борьбе или оппонентов в сфере производства смыслов. Последнее особенно касается своего рода «канонических» учебных текстов, о которых также речь пойдет ниже.

Читателю может показаться заумным данное рассуждение, но все же я его себе позволил, чтобы показать, что история не существует без человека и именно человек создает ее образы. Причем, разной степени адекватности тому, что можно назвать «социальной реальностью». Но можно также сказать, что все конструируемые образы прошлого есть реальность, ибо они существуют в головах людей и являются движущей силой человеческих действий или бездействия. Какие-то образы вызваны политикой, какие-то – эмоциями, какие-то конкретно прожитым опытом, а какие-то основаны на претензии «объективного знания». Но только все они имеют собственные ограничители как по части реконструкции прошлого в силу неисчерпаемости его познания, так и по части предсказания будущего в силу сомнительности предсказательной силы.

Интересно отметить, что самые большие труженики и проницательные аналитики чаще всего и оказываются среди «воздерживающихся» по части всеобучающей и предсказательной силы истории, а также по части раскрытия смыслов собственно исторического знания. Приведу импонирующие мне рассуждения авторов фундаментального труда по теории знания о прошлом историков И.М.Савельевой и А.В.Полетаева. Разделяя веру Ф.Броделя в «общий рынок» общественных наук, они пишут: «Эта вера сохраняется и сегодня, поубавилось только эйфории по поводу «неограниченных» возможностей универсальных законов, исторического синтеза, математических методов, сильной теории и т.д. Изменилось представление о характере нашего знания о прошлом, да и о самом прошлом, которое теперь для многих историков уже не то, «что было на самом деле», и даже не «реконструкция», а «образ», «репрезентация» или «конструкция»6. В этой связи мне вспомнился вечер в конце 1970-х годов в доме гарвардского профессора Роберта Фогеля (еще до присуждения ему Нобелевской премии за клиометрические исследования), когда он в разговоре с И.Д.Ковальченко сказал: «С компьютерами нужно быть осторожнее: заложим в них мусор – мусор и получим. Математических формул для законов истории скорее всего не бывает». Тогда я еще не знал, что и сам факт исторических законов буду подвергать сомнению в пользу более открытого толкования исторического процесса. Но открытого не до степени предписанного самоуничтожения.

Итак, может ли историк родить новый синтез и снять извечные коллизии политики и морали, власти и личности и т.д., или историку пришла пора примерять саван по случаю неизбежного самоистребления? А может быть соединить злобу и доброту дня в сложном восприятии течения времени, которое вполне естественно не заканчивается с каждой конкретной жизнью и не ограничивается одной культурной традицией? В историческом процессе всегда есть много норм и судий как в диахронном (горизонтально-географическом) измерении мира, так и тем более в его вертикальном (хронологическом) измерении. Но тогда о чем дебаты? А дебаты о том, что есть нынешняя культура восприятия, реконструкции и использования прошлого. И что это за новый феномен опрокидывания в прошлое нынешних норм и нормативной (включая юридическую) оценки прошлого вплоть до уголовного наказания? Что это за старый-новый феномен «исправления исторических несправедливостей», с которым мир столкнулся после второй мировой войны, а наше общество особо столкнулось после распада СССР?

Сегодня на первый план вышли проблемы, которые волнуют как профессиональных историков разных поколений и направлений, так и более широкие категории населения – от ностальгирующего обывателя до политика и интеллектуального блогера. А именно: в чем суть науки, которая занимается изучением прошлой социальной реальности, как соотносится всемирная история и ее национальные версии, где пределы профессионального знания и его влияния, как сегодняшнее историописание оказалось зажатым между политикой и правом, возможен ли так называемый канон (по-русски, видимо, лучше всего перевести как «стандарт») в историческом образовании и другие не менее интересные и актуальные проблемы.

В этой работе я изложу свои соображения по поводу дискуссий вокруг вопросов истории в России, но сделаю это в контексте мировой историографии, включая недавние дискуссии на всемирном конгрессе историков. Но речь пойдет не только об этом. Мой текст назван с некоторой претензией на определение нынешнего состояния исторического сознания и статуса историописания как новой исторической культуры.

К написанию статьи, а затем и брошюры меня подтолкнула не только поездка на конгресс, но и две газетные публикации: первая – это пространное интервью с Э.С. Радзинским в газете «Известия»7, в котором он утверждает, что науки истории не существует; другая – интервью в газете «Московский комсомолец» с главными героями многомесячного шоу на Пятом канале телевидения «Суд времени» Л.М. Млечиным и С.В. Кургиняном, из разговора которых напрашивался вывод о полном релятивизме в истории. Отныне исторические версии просто утверждаются голосованием телеаудитории, как если бы голосованием решался вопрос о количестве хромосом в генах. Понятно, что произведения Радзинского – это своего рода бизнес, завоевание популярности на исторической беллетристике (его книги о русских правителях стоят в витринах книжных магазинов многих стран мира), а «Суд времени» – удовлетворение общественного запроса на разговоры о прошлом с попыткой его объяснить и, если можно, как-то примирить с настоящим. Причем ирония в том, что современная жизнь в России отвергается тотально, и здесь спорить вроде и не о чем: сплошной провал и историческое дно, от которого едва удается отскакивать. А вот по поводу прошлого можно поспорить, особенно в оценке больших катаклизмов и деятельности исторических персонажей.

Страна-телеаудитория (в передаче есть момент: «а вот как голосует страна!») разделилась между противоположными точками зрения, но в целом она почти всегда голосовала за возврат в СССР, точнее – в прошлое, включая дореволюционное, ибо «тогда было лучше, чем сейчас». Как объяснил Кургинян, «я отношусь к советскому наследию как к фактору будущего, считаю, что оно имеет огромную историческую ценность. Ведь там намечалось что-то безумно важное для человечества и что до сих пор не потеряло актуальность. Наша страна, не вернувшись правильным образом к своему советскому опыту, не сдвинется ни на шаг, а будет катиться вниз»8. С ним почти согласен и его оппонент Млечин. Он считает мнение аудитории отражением «уровня понимания исторической действительности, которая историками сегодня достигнута»: «Многие ищут опоры не в будущем, а в прошлом, что трагично. Во время съемок программы про Брежнева зал буквально взорвался, зрители стали кричать, что при Брежневе было то, другое, третье. Я смотрю – кричат молодые люди, которые выросли после его смерти. Это связано с тяжелым разочарованием народа в сегодняшнем дне»9.

Итак, как лучше понять прошлое из настоящего, если в настоящем в людских головах царит хаос? Современное российское общество волнуют транспортные пробки в городах из-за быстрой автомобилизации населения, и одновременно общество хотело бы еще получить для каждого по автомобилю «Волга», которые были обещаны в обмен на ваучеры. Как сказал в своем выступлении на конференции «Исторического образования в современной России: перспективы развития» (Москва, 28 октября 2010 г.) депутат Госдумы В.Р. Мединский – автор публицистических книг по исторической тематике, «за последние 20 лет я ничего хорошего в своей жизни не почувствовал, и единственная перемена – вместо одного часа стал добираться до работы из Подмосковья два-три часа». Однако в этом же выступлении он призвал писать историю России на позитивных примерах, видимо, имея в виду все то прошлое, которое было до 1991 г.

По поводу кризиса понимания современной России и ее отрицания как нормальной страны я уже писал неоднократно10 и до сих пор считаю, что отечественная экспертная элита, включая коллег по гуманитарным и социальным наукам, провалилась в объяснении российских реформ и состоявшихся перемен в условиях жизни населения. Зарубежные эксперты особенно не утруждали себя в переубеждении россиян по поводу якобы очередной исторической неудачи их страны. Недавняя индоктринация населения насчет «кровавых девяностых» и «отталкивания от дна», достигнутого страной в своем падении в период «нулевых» лет, были столь масштабными, что предшествующее советское и еще более далекое прошлое стало казаться «стабильным», «благополучным» и даже «нашим неизбежным будущим», если следовать за Кургиняном.

Где же в таком случае профессиональные историки или такой науки уже не существует, как убеждает нас Радзинский? Или же, как заявил В.Т. Третьяков, «утверждаю и настаиваю: наши историки даром едят хлеб и со своей профессиональной задачей не справляются»11. В таком случае кого же учат пять лет на сотне исторических факультетов российских университетов и кому ВАК присваивает ежегодно более тысячи научных степеней в области исторической науки? Наконец, помимо профессионалов по изучению прошлого, есть еще и общее историческое образование, которое начинается со школы и имеет в нашей стране прочные традиции, в отличие от некоторых стран, где история в качестве школьного предмета отсутствует вообще, как, например, в Австралии и Новой Зеландии. Кстати, и вокруг школьных учебников по истории в последние годы шли острые дискуссии. В одном из клубов партии «Единая Россия» осенью 2010 г. обсуждался вопрос о возможности создания единого школьного учебника по истории. А обсуждение в Общественной палате РФ вузовского учебного пособия по истории России советского периода, написанного двумя преподавателями МГУ12, вызвало петицию группы российских писателей в защиту «русских историков», за которой последовала националистическая кампания в блогосфере, беспощадная по языку и поверхностная по своим оценкам.

Историкам опять ничего не оставалось, как только затаиться перед столь мощной узурпацией их профессиональной сферы неофитами и идеологическими воинами. Благо, что у большинства исследователей есть свои планы, тематическая специализация, учебные обязанности и т.д. Выступить от имени всего профессионального сообщества историков в России, к сожалению, некому, ибо национальной ассоциации или исторического общества у нас нет, нет даже академического журнала общеисторического профиля (журнал «Вопросы истории» не в счет в силу своей закоснелости после его приватизации сотрудниками редакции почти 20 лет тому назад). Несмотря на всю громогласность публичных дебатов по истории и обсуждений учебных пособий и учебников, это вовсе не означает, что вышеупомянутые газетные публикации и телепрограммы отражают уровень исторического понимания, достигнутого современными историками.

На самом деле существует разрыв между популярной и кабинетной историями, и не только разрыв, а крайне нежелательное для общества отчуждение одной от другой. Энтузиасты популярных версий иногда стали называть академических ученых «историками традиционной ориентации», относя самих себя, видимо, к какому-то другому (вероятно, «нетрадиционному») направлению. В стране назрел серьезный разговор на тему: «Осторожно, история!» (так называется вполне содержательная серийная передача на радио «Эхо Москвы»). Этот разговор важен и для обсуждения вопроса о национальном самосознании (идентичности) россиян.

^ О новой исторической культуре

В чем суть самого понятия «историческая культура», утвердившегося в современной мировой историографии? В российской исторической науке в последнее десятилетие под руководством Л.П. Репиной выполнена солидная серия коллективных исследований на эту тему, в которых раскрывается содержание данного феномена и одновременно научного направления на материалах мировой и российской истории. В одном из таких трудов Л.П. Репина пишет о появлении исторической культуры как предмета исследования, связанного с изучением истории представлений о прошлом. Это направление предполагает анализ явлений интеллектуальной сферы в контексте социального опыта, исторической ментальности и общих процессов духовной жизни общества. Наиболее важными в изучении исторической культуры оказываются исторические мифы, ментальные стереотипы, обыденное историческое сознание, историческая память как «совокупность восприятий, представлений, суждений и мнений относительно событий, выдающихся личностей и явлений исторического прошлого, а также способов объяснения, рационализации и осмысления последнего в «ученой культуре»13.

Приведу пространную цитату из вышеупомянутой статьи об исторической культуре как предмете исследования: «Обширный и разнородный материал исторических сочинений (памятники устной традиции, анналы, хроники, летописи, «церковные истории», «истории народов», «естественные истории»), публицистической и художественной литературы, а также документов частного и публичного характера, который так или иначе отражает социальное бытование представлений о прошлом в элитарной и народной культуре и их роль в общественной жизни и в политической ориентации индивидов и групп, является первоклассной источниковой базой для изучения исторической культуры, включая динамику взаимодействия представлений о прошлом, зафиксированных в коллективной памяти различных этнических и социальных групп, с одной стороны, и исторической мысли той или иной эпохи – с другой, при том, что ученое знание влияет на становление коллективных представлений о прошлом и, в свою очередь, испытывает воздействие массовых стереотипов»14.

Л.П.Репина приводит развернутое определение исторической культуры, данное канадским историком Д. Вульфом в его работе по английской исторической культуре эпохи средневековья: «Историческая культура порождает и питает официальное историописание эпохи, и сама, в конечном счете, подвергается его обратному воздействию… Историческая культура состоит из привычных способов мышления, языков и средств коммуникации, моделей социального согласия, которые включают элитарные и народные, нарративные и не нарративные типы дискурса. Она выражается как в текстах, так и в общепринятой форме поведения – например, в способе разрешения конфликтов через отсылку к признанному историческому образцу, такому, как «древность». Характерные черты исторической культуры определяются материальными и социальными условиями, а также случайными обстоятельствами, которые, как и традиционно изучаемые интеллектуальные влияния, обусловливают манеру думать, читать, писать и говорить о прошлом. Сверх всего, представления о прошлом в любой исторической культуре являются не просто абстрактными идеями, зафиксированными для блага последующих поколений… Скорее, они являются частью ментального и вербального фонда того общества, которое использует их, пуская в обращение среди современников посредством устной речи, письма и других коммуникаций»15.

Как мы видим из приведенных цитат, некоторые важные теоретические ответы уже были предложены исследователями, в том числе вывод о меняющейся природе исторического сознания и ремесла историка, а также об изменении общественного статуса самой исторической науки. В работах последних лет на новом материале еще раз было подтверждено, что история не только вариативна, но и неисчерпаема в своей способности поставлять материал для новых открытий и ревизий. Каждое поколение людей как бы создает свою версию истории, в большей степени соответствующую вопросам и проблемам, которые встают перед живущим поколением. История – это не просто «писать, как было» (согласно Н.Я. Данилевскому), но и писание с определенной целью. В свое время французский антрополог К. Леви-Стросс сказал, что «история никогда не является просто историей чего-то, но всегда история для чего-то»16.

В новом историческом дискурсе довольно часто утверждается мысль об истории как о демиурге, который во многом предписывает настоящее вплоть до того, что, по-мнению некоторых экономистов и политологов, происходящие реформы и модернизация в России невозможны в силу особой истории страны и «генетических» характеристик ее народа: «соборность» исключает вариант западной демократии, а коллективизм и православная вера противоречат рыночной экономике и накоплению богатства. Но даже в этих ретроградных отсылках к прошлому мы видим прежде всего тот факт, что, как пишет специалист по проблеме исторической памяти П.Хаттон, «современной мышление отражает ценности современной культуры, которая демонстрирует не столь сильное благоговение перед прошлым, и возлагает большие надежды на новшества будущего». Мы сегодня знаем гораздо больше о прошлом, но это не означает, что возрастает власть прошлого над настоящим. Скорее наоборот, прошлое становится нам более привлекательным своей возможностью манипулировать им в современных целях. «В настоящее время нам приходится говорить скорее о полезности прошлого, чем о его влиянии на нас, и вспоминаем мы о нем часто только тогда, когда приходится подводить черту под делами текущего дня»17. Именно эта инструментализация прошлого может быть названа одной из черт новой исторической культуры.

Сегодняшнее историописание – ключевой компонент нациестроительства (как, например, в новых странах после распада СССР и Югославии) или средство переосмысления старой национальной идентичности (скажем, в случае перехода доминирующей национальной идентичности от английскости к британскости в Великобритании либо от концепции «белой» к формуле мультикультурной Австралии). Кроме того, историописание - средство легитимации власти и существующего порядка или же претензий на его изменение либо упразднение. К примеру, изданный Институтом этнологии и антропологии РАН совместно с абхазскими учеными историко-этнографический труд «Абхазы» (М., 2007) стал самым активным образом использоваться властями Абхазии в качестве доказательства давнего и суверенного существования абхазского народа и его государственности. Осуществляемые ныне местными историками многотомные истории татар и башкир, видимо, также нужны для того, чтобы подтверждать титульный статус данных этнических групп в одном из регионов страны и даже для еще более амбициозных целей. Историописание – это основной питательный материал для всех вариантов национализма – этнического или гражданско-государственного.

История фактически повсеместно сохраняет и свою давнюю функцию гуманитарного просвещения и воспитания самых разных ценностных норм и взглядов – от патриотизма и «любви к Родине» до ненависти к «врагам народа».

Вместе с утверждением релятивистского понимания исторического знания сложилась, главным образом усилиями французских историков, цельная теория исторической (или культурной) памяти. Она не только отделила память от историописания, но и провела более тонкую границу между непосредственной (устной или живой) традицией памяти, ее бытованием в повседневной жизни и институализированной и коллективно освоенной исторической традицией, которая воплощается в топонимике, памятных местах, календаре, искусстве. Коллективная память предстала как социальный конструкт, как результат целенаправленных усилий и как массовое представление о прошлом на групповом уровне. Это есть живой процесс постоянного запоминания и забывания, но некоторые константы исторической (коллективной) памяти становятся ценностно значимыми для общества и входят важнейшими составляющими в идентичность его членов. Трудно себе представить, например, армянскую идентичность без памяти о геноциде 1915 г., идентичность евреев без памяти о Холокосте, современное национальное самосознание россиян без Великой победы 1945 г.

Но тогда почему мы говорим о новой исторической культуре, которая формируется, по нашему мнению, в последние одно-два десятилетия как в России, так и в ряде других стран? Некоторые авторы полагают, что в современной историографии были открыты многие новые темы и направления, а вместе с этим - «альтернативные тропинки в историю открыли миры, о которых никто и не подозревал»18, и это усложнило понимание исторического наследия. Отсюда пошло «дробление традиций» в современной культуре и, как результат, – альтернативные представления о прошлом, разрушение некогда доминировавшего консенсуса по поводу национальных версий истории и глобальных трактовок. Действительно, можно признать, что современная историография своим профессиональным искусством раскрывать многообразие прошлой жизни и своей доступностью разным акторам, вплоть до разбогатевших селян, заказывающих написать историю своей малой родины, как бы разрушила целостность коллективной памяти.

Такой вывод представляется мне справедливым - достаточно посмотреть современные библиографии и списки продаваемых книг по истории в интернет-магазинах. Здесь многообразие жанров и тематики, переизданий и переводов исторических трудов и исторической публицистики просто поражает. Как два десятилетия назад социально-культурная антропология амбициозно расширила свои интересы, вплоть до антропологии цунами, СПИДа, морали и т.д., примерно так же современная историография осуществила экспансию научных направлений, тем и сюжетов. Не говоря уже о радикальных изменениях в методах презентации исторического материала и появлении новой индустрии, которую стали называть histotaintment (развлечением историей). Эти обстоятельства, включающие внутреннюю логику эволюции дисциплины, изменение общественной среды и технологических ресурсов, стали факторами радикального изменения содержания исторической культуры.





оставить комментарий
страница1/3
Дата22.09.2011
Размер0,62 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх