Здравствуйте, меня зовут Никита icon

Здравствуйте, меня зовут Никита


Смотрите также:
Здравствуйте, уважаемая комиссия. Меня зовут Давыдов Владислав...
Здравствуйте уважаемое жюри, команды соперницы и зрители. Меня зовут Змушко Татьяна...
Здравствуйте, братцы. Меня зовут Алексей Козлов...
План-конспект открытого занятия на тему: «Введение в образовательную программу «Сказка»...
Сегодняшней нашей встречи звучит так...
«Английский язык в начальной школе»...
Здравствуйте, ребята. Подровняйтесь. Тихо сядьте. Сегодня урок чтения проведу у вас я...
Здравствуйте, меня зовут Светлана Алексеевна Мячина...
Похороните меня за плинтусом...
Доклад по задаче электрический маятник...
Тема: «Воспитание и развитие детей средствами театрального искусства»...
Павел Санаев



Загрузка...
скачать
Здравствуйте, меня зовут Никита

(цикл заметок)

От автора

Алкоголики - такие же люди, как и все. В том смысле, в каком всякий человек - такой же человек, как и все. И каждому по-своему очень трудно жить.

Если ты не алкоголик, то алкоголики могут быть в числе твоих друзей и близких. Если ты не страдаешь алкоголизмом, то, возможно, ты страдаешь от чего-то другого, что тебя мучит.

Никита взялся писать эти заметки с мыслью помочь себе. Но я решился их опубликовать с мыслью о том, что заметки Никиты могут быть в помощь, и облегчить понимание, и принести облегчение еще кому-нибудь, кроме меня.


СТИХ 1-й.

Здравствуйте, меня зовут Никита, я алкоголик.

Таково обращение, принятое в сообществе Анонимных Алкоголиков (АА). В АА также принято говорить только о себе. Поэтому, если я буду говорить о себе, это не будет нескромностью, а будет означать только, что я говорю не о других, ничего не обобщаю и ничего никому не хочу навязывать. Все, что будет сказано, - только мой личный опыт. Если он кому-нибудь пригодится, то мне не стоит его утаивать, а на нет и суда нет.

Тот медицинский факт, что алкоголизм неизлечим, я усвоил задолго до того, как протрезветь. С полной отдачей сил, сжав зубы, я бросал пить раз восемь, а клялся и божился я в этом многие десятки раз. Я провел в наркологических больницах в общей сложности несколько месяцев, мне колош три каких-то "торпеды", вшили две "эснерали", меня кодировали разными способами три раза. На страхе я держался в первый раз месяцев восемь, потом четыре, потом две недели, потом два дня. После этого, поэксперементировав неделю или две, я в очередной раз терял человеческий облик. Разумеется, нет никаких гарантий того, что сегодня же я снова не напьюсь, - ведь я алкоголик, и это неизлечимо. Но все же, не подвергая себя на этот раз никакому насильственному и вообще врачебному вмешательству, я трезв. По меркам алкоголика я трезв уже очень давно.

Рабская зависимость от выпивки для алкоголика глубже, чем просто физическая тяга. Это трудно, практически невозможно объяснить тому, кто сам не страдает алкоголизмом. Эффект собраний Анонимных Алкоголиков заключается, в частности, в том, что, в отличие от более широкого круга друзей и близких, там никому ничего не надо объяснять.

Другим придется поверить мне на слово, что положение алкоголика унизительно и сравнимо только с рабством. О чем бы я ни думал как алкоголик, я все равно в конце концов думаю о выпивке - будь то с ужасом или с надеждой. Если я перестаю думать о том, как мне выпить, то я начинаю думать о том, как мне от этого удержаться. Если я выпил, то я думаю только о том, как сделать, чтобы этого никто не заметил, а потом еще о том, как бы незаметно добавить. Это ужасно, потому что весь мир заслоняется мыслью о выпивке и воспринимается только сквозь призму стакана.

Я раб алкоголя, а он мой хозяин. Я никуда не могу убежать от своего алкогожзма, который стал частью меня и сидит у меня внутри. Взбунтоваться против него означает взбунтоваться против себя. Но это и делает такой бунт возможным. От алкоголизма избавиться нельзя, но можно - от рабства. Это почти хирургический процесс: выдавить из себя раба по капле. Любой вид наркоза или жалости к себе делает его изначально невозможным.

Прежде, когда я находился в состоянии так называемой ремиссии, то есть не в запое, я мог пройти мимо бутылки, но это всякий раз стоило мне напряжения, потому что я не мог о ней не думать. Недавно на большом приеме я отошел к бару, чтобы взять для жены джин с тоником, на обратном пути встретил друга, мы разговорились, и я машинально отхлебнул из стакана - я как-то забыл держать в голове, что там джин. Хотя алкоголик, в принципе, не может забыть такую вещь. И ничего не произошло. Я не бросил стакан в ужасе, не побежал в туалет чистить зубы, я знал, что ничего со мной не будет, мне лишь на миг стало досадно, как если бы я хотел выпить чаю, хлебнул, а там кофе. Я случайно сделал то, чего делать не намеревался, вот и все.

Когда я пью в баре кофе, то с интересом разглядываю бутылки на полке; когда я еще был способен различать вкус спиртного ивообще отличать вкус напитка от его действия, ничего подобного нигде у нас не было и в помине. Мне любопытно. Друзья делятся со мной впечатлениями - примерно гак, как можно рассказывать слепому о том, что ты видел в кино. Это не находит в моей душе нормального отклика в смысле желания выпить. Это забавно и совершенно невозможно, потому что я алкоголик, и это факт.

Я не знаю точно, как это получилось. Однако, благодаря программе АА, далеко не сразу и еще не бросив питн, я понял простую вещь. Алкоголик мечтает: я брошу пить и стану другим человеком, В девяти случаях из десяти из этого просто ничего не выходит, в одном случае выходит черт знает что. Идея АА подразумевает иную последовательность действий. Не так, что я брошу пить и стану другим человеком, но: мне надо стать другим человеком, и только тогда я, возможно, не стану пить. Это путь долгий и трудный, и идти им никому пе охота. Но альтернативы нет, как нет и моей заслуги в том, что я сам по нему пошел, сообразив, что у меня нет никакого иного выхода.

Это все, что я хотел сказать для первого знакомства. Благодарю вас за то, что вы меня выслушали.

СТИХ 2-Й.

Здравствуйте, меня зовут Никита, я алкоголик.

Программа Анонимных Алкоголиков сделала меня более свободным и более добрым человеком, хотя, как говорится в Большой книге АА: "Мы притязаем лишь на духовный прогресс, а не на духовное совершенство". Об идеалах мне говорить было бы нелепо, но и шаг в ту сторону уже благо. Свобода и доброта -прожиточный минимум и прожиточный максимум, который необходим всякому, а не только алкоголику, чтобы быть человеком. В этом смысле мне просто повезло.

Стать чуть-чуть более свободным очень трудно, а обратить свою свободу не на выгоду, а на добро - еще труднее. По своей воле это редко когда кто-нибудь станет делать. Тем более, жизнь как будто убеждает, что практичнее не делать добра и не отвечать за собственные поступки. Поэтому многие выбирают не свободу и не добро. Это их дело, осуждать их я не буду, тем более, что я и сам, наверное, оказался бы в их числе, если бы одно обстоятельство не вынудило меня однажды повернуть в другую сторону.

Это обстоятельство обнаружилось в том, что я алкоголик. Рабство и зло, возможно, практичнее с точки зрения комфорта и успеха в этом мире, но не для меня, алкоголика. Если я хочу остановиться в своем многолетнем запое, а это элементарное условие того, чтобы остаться в живых, то мне лучше поворачивать к добру и ломиться в ту сторону. И я потихоньку пошел. Иду. Конца этому пути нет, но уже где-то посредине выяснилась довольно странная вещь. То, что я все еще трезв, мне стало уже как-то и не очень интересно. Это оказалось не целью, а побочным следствием действия, направленного к какой-то иной цели. Результат же заключается в том, что я стал другим человеком.

Не скажу, что лучше. Не знаю. Не уверен. Я пытаюсь делать добро и не делать зла, но во многом я стал, вероятно, хуже -холоднее, более замкнут на себя. И жизнь моя далеко не во всем стала лучше, в ней, например, никуда нельзя скрыться ни от себя, ни от других, и в ней ничего никогда не бывает на халяву. Зато моя жизнь во многом не .стала хуже или не оборвалась вовсе, что было бы наиболее логичным продолжением. Она другая.

Я знаю для себя, что если человек стал (возможно, родился, поскольку происхождение этой болезни не изучено) алкоголиком, то алкоголиком он и умрет. Если он долго не пьет, это не означает, что он перестал быть алкоголиком, но он стал другим человеком -во многом и скорее всего в чем-то несравненно более важном, чем его алкоголизм как частный клинический случай. Он может стать лучше или хуже, в чем-то лучше и в чем-то хуже, одно несомненно: если алкоголик долгое время трезв, то это уже не он.

Я знаю редкие примеры, когда с помощью "торпеды" или с помощью непостижимой для меня силы воли мои знакомые без всякой программы Анонимных Алкоголиков сначала сами бросали пить и затем тоже становились другими людьми. Результат чаще всего оказывался настолько ужасающим, что все в один голос говорили: нет, уж лучше бы он пил по-прежнему. С точки зрения идеи АА сначала надо обратиться к добру, а потом уж не пить, иначе, спасая себя, можно себя погубить. (Говоря о последо­вательности, я, конечно, подразумеваю порядок хотения, а не действий - последний не имеет значения).

С точки зрения окружающих, которые воспринимают лишь итоговый результат как в общем положительный или в общем отрицательный, эта последовательность действующих причин, может быть, и несущественна. Она принципиальна лишь для алкоголика, поскольку возврат к прежнему образу жизни означает смерть. Цепь причин на самом деле такая: я теперь не потому другой, что трезв, но трезв, потому что другой.Я никогда не увлекался альпинизмом, но мне всегда интересно читать про тех, кто, отмораживая руки и ноги, ломая пальцы, рискуя шеей и всячески истязая себя, лезет на гору по самому неприступному из ее склонов. Хотя сам я этого не делаю, мне понятно, для чего это делает он: он яросто лезет, преодолевает и утверждает тем самым человеческое достоинство.

В этом смысле я надеюсь, что кому-нибудь может показаться небезынтересным и то путешествие, которое я здесь описываю. Я тоже лезу, ломлюсь и преодолеваю и, полагая себя рабом, утверждаю человеческое достоинство, хотя и не так наглядно, как скалолаз. В отличие от него, которым изначально движет сила духа, меня лишь крайняя, смертельная нужда погнала в гору. Он полез из своей свободы, а я из-под палки, из необходимости. Однако, начав восхождение, я тоже понемногу начинаю понимать, что это такое - свобода, и, может быть, теперь уже не столько нужда толкает меня в спину, сколько свобода манит впереди.

Возможно, по разным причинам мы даже лезем с ним к какой-то одной цели. Если абстрагироваться от материала, в котором каждый из нас работает, все мы делаем сами себя и ничего больше. И затем мы, видимо, и родились на этот свет.

Возможно, тот факт, что, будучи алкоголиком, я трезв - это и есть самое впечатляющее достижение в моей жизни. Хотя технологически все получается иначе: трезвость я обретаю лишь как побочный результат, когда карабкаюсь вверх за чем-то другим. Может быть, по дороге я нашел что-то такое, чего и не искал, и это "что-то" даже более существенно. Значит, мне повезло.

Хотя, разумеется, это не означает, что я какой-то особенный. Вообще я убежден, что алкоголики - такие же люди, как и все. В том смысле, в каком всякий человек - такой же человек, как и все. И каждому по-своему очень трудно жить. Если ты не алкоголик, то алкоголики могут быть в числе твоих друзей и близких. Если ты не страдаешь алкоголизмом, то, возможно, ты страдаешь от чего-то другого, что тебя мучит.

СТИХ З-й.

Здравствуйте, меня зовут Никита, я алкоголик.

Молитву лучше начать с того, чтобы пасть на колени. Не обязательно в физическом смысле - я думаю, хватит умалиться в уме. Так же и тот, кто впервые пришел на собрание Анонимных Алкоголиков, говорит: "Здравствуйте. Я, имярек, алкоголик".

Настоящая трудность заключается в том, чтобы произнести это вслух. Осмыслить легче, хотя на это и уходит больше времени.

Как это и полагается в АА, я говорю только о себе. В том смысле, что кто я такой, чтобы еще кого-то учить? Никто. Вот лоэтому-то я и говорю только о своем собственном опыте. И вот, что в нем странно: я положил, как меня учили, в основу своей жизни посылку о величии человека - и это привело меня к краху. Однако, едва я утвердился в понимании своего ничтожества, как вдруг выясни­лось, что это довольно прочный фундамент, на котором уже можно строить что-то похожее на человеческое достоинство.

Давно сказано, что человек "зачат в грехе и рожден в мерзости, и путь его от пеленки зловонной до смердящего савана". И только стоя на этом, оказывается, можно говорить с Богом на "ты". Нас учили, что "человек - это звучит гордо". Почему обязательно гордо? Это когда как звучит, смотря что за человек и в каком он виде. И перед кем ему, собственно, гордиться? Это нелепость.

Я оказался способен учиться только на собственных ошибках. Я пошел своим путем и обрел свой опыт. Я довольно дорого за него заплатил, хотя многие заплатили дороже. Это позволяет мне надеяться, что я не буду слишком назойлив, если немного о нем расскажу. Мой опыт никого не предостережет от тех же заблуждений, но, может быть, он кого-нибудь поддержит в трудную минуту того обратного пути, которым и я нынче пячусь к истине задом.

Обрести смирение - в конечном итоге означает встать, разогнуться. Но, прежде чем выпрямиться, мне понадобилось, чтобы меня сначала согнуло в дугу. Мне повезло в том смысле, что мне легче указать моей гордыне на ее место. Достаточно вспомнить, как я лежу под капельницей, намертво привязанный к кровати жгутом в какой-то клинике в США, куда меня пригласили на конференцию с докладом. Она давно идет, а я долго не могу понять, почему сквозь стекло палаты-аквариума меня, пыта­ющегося червяком выпростаться из вязок, бесстрастно рас­сматривает какой-то негр, и я даже не помню, кто и как увозил меня из гостиницы. Вот и все, и насчет того человека, который звучит гордо, у меня вопросов больше нет. У меня много чего такого есть вспомнить отрезвляющего.

Сам по себе запой, если допустить к тому же, что алкоголизм -это болезнь, а с медицинской точки зрения это, наверное, так, не такое уж тяжкое преступление. Масса есть поступков ниже и гаже, но чаще всего падение остается не очень заметным даже дляокружающих, не говоря уж о самом низко павшем. А в случае с алкоголиком оно всегда наглядно. Если бы о нем было известно только моей совести, я бы заглушил ее голос водкой, что я чаще всего и делал. Но мое падение всегда было явным для всех. И мне некуда было бежать. Надо было вставать и доказывать, что, мол. я не так уж плох и безнадежен.

И я доказывал, пока не возносился и, забыв о том, кто я на самом деле, не срывался вниз. Вставай, вставай, скотина! Так я вставал и падал, падал и вставал, пока не догадался, что Бог создал меня, наверное, все же не затем, чтобы я иллюстрировал этакого "ваньку-встаньку", а для того, чтобы я научился ходить без помочей.

Это трудновато для взрослого человека. Но в этом и заключается усилие, которое отличает "Вставай, скотина" от "Встань и иди!"... Иди и не гордись, поскольку не перед кем и нечем гордиться. Иди и помни, что каждый шаг может стать последним, - упасть слишком даже легко, - и только так следующий шаг будет легок и безбоязнен.

Что-то есть влекущее в нижней бездне, в грязи, а уж в грехе тем более. Не жалость ли к себе, которая слаще водки в этом коктейле? С тех пор, как я трезв, я больше не испытываю жалости к себе - но я ведь как будто и не падаю, к чему же она? В мутном отражении пьяной лужи нет доказательств моего человеческого про­исхождения.

Может быть, Бог для того и создал модель человека-алкоголика, чтобы явить ему и через него наглядно, с одной стороны, что такое человеческое падение, а, с другой стороны, что нет такого падения, после которого не было бы грехом остаться лежать в грязи.

Благодарю вас за то, что вы меня выслушали. Спасибо, что вы меня выслушали.

СТИХ4-Й.

Здравствуйте, меня зовут Никита, я алкоголик.

Лишь смерть может избавить меня от алкоголизма, но, как и всякий человек, я вправе и в состоянии приблизиться к истине. Мне приходится это сделать, так как алкоголизм гонится за мной по пятам и подстерегает меня за каждым углом, и никакого иного прибежища, кроме истины, у меня нет. А истина по мере приближения к ней делает человека свободным независимо от того, нравится ему это или нет.

Первый шаг из двенадцати, которые включает в себя программа Анонимных Алкоголиков, звучит так: "Мы признали свое бессилие перед алкоголем, мы признали, что потеряли контроль над собой".

Ключевое слово здесь на самом деле "бессилие". Признать себя алкоголиком в медицинском смысле нетрудно, а если и неприятно, то все равно это придется сделать. Пройдя через руки десятков врачей и шарлатанов, на всю жизнь пропитавшись тусклым светом и убогими запахами наркологических больниц, я не верю в методы лечения, которые пропагандирует эта наука - зато я убедился в верности ее диагностики. Есть ряд известных симптомов, отличающих алкоголика от просто сильно пьющего человека, у меня налицо их полный набор.

Однако, от констатации этого факта до признания своего бессилия в том смысле, в каком это советует Программа АА, -целая пропасть. Само слово "бессилие" для меня, воспитанного в гордыне, прежде казалось оскорбительным. Тем более, что друзья и близкие, многие из которых, как я теперь понимаю, больны не менее, чем я, уговаривая меня бросить пить, взывали к моей совести или к силе воли.

Что касается совести, то, по-видимому, она у меня никогда не была атрофирована полностью, но в периоды запоев, во всяком случае, она скукоживалась настолько, что голос ее против зова алкоголя почти не был слышен. Для меня в эти периоды проблемы создавала не столько совесть, сколько стыд, принуждавший прятаться, лгать, воровать деньги или водку, чтобы опохмелиться втайне от всех. Но, как алкоголик, я всегда умел как-нибудь поладить со своей совестью и уговорить ее простить мою слабость "в последний раз", я умел откладывать разборки с совестью "на потом".

Совесть моя не то чтобы совсем была отравлена и убита, но докричаться до нее извне было не под силу никому из любимых мною людей, не говоря уж о доброхотах. Наивно думать, что я бросил бы пить ради кого-нибудь, например, ради матери, жены или сына, или хотя бы даже ради самого себя. То есть такие попытки были, но успех они всегда имели самый непродол­жительный. Моя совесть алкоголика что-то из себя такое стала представлять, на что стало возможным опереться, не раньше, чем медленно я начал обретать трезвость.

Моя совесть очнулась не вследствие воздержания от алкоголя и не как причина этого. Скорее эти два события стали следствием третьего - а именно того, что, доведенный собственной жизнью до отчаяния, я наконец пал на колени, смирился и признал свое бессилие в духе Программы "12 шагов'1 АА: в узком смысле перед алкоголем и в более широком смысле - вообще перед жизнью, в которой я ничего не могу изменить.

Прежде мне казалось унизительным думать, будто в этом мире материя управляет духом и смыслом, а не наоборот. В отрицании самой этой возможности и состояла моя гордыня. Я был слишком кичлив, чтобы "опуститься" до признания того простого факта, что примитивная химия моего тела часто бывает сильнее и первичнее моего человеческого духа. И я был справедливо наказан за заносчивость. В своих сражениях с демоном алкоголизма, даже и прибегая к иллюзорной помощи всяких "торпед", я рассчитывал на силу духа и воли. Гордыня обманула меня и заставила сражаться с ветряными мельницами. Это были попытки побить дьявола там, куда он не залетает. Я воевал с ним, когда бывал трезв, в про­странстве духа, а он повергал меня ниц в пространстве моего тела.

Все сражения с алкоголизмом я бесславно проиграл, пока не пришел к признанию того, что никакой силы духа или воли, во всяком случае достаточной, чтобы противостоять алкоголю, у меня нет. Мое "я" самым унизительным образом зависит не только и не столько от духа (интеллекта, воли, образа и подобия), сколько от слабостей, хворей и несуразностей моего тела. Одна какая-то бессмысленная хромосома решила за меня, что я алкоголик, и в смысле заданное™ ею я сам не более, чем червь.

И прежде, тычась мордой в грязь, часто пьяно и притворно, ради нового опьянения жалостью к себе я напрасно докучал Богу своими претензиями и корил Создателя за свое собственное ничтожество. Но однажды не в пьяном угаре, не в первый год посещения собраний АА и вряд ли даже во второй ко мне пришло трезвое осознание этого факта в его полном и убийственном значении.

Я принял не только мое телесное ничтожество, но и крайнюю ограниченность моих духовных возможностей как должное и без истерики. И в тот же миг (вместе с тем растянувшийся, вероятно, на годы, как смерть и воскресение) я понял разницу между червяком и человеком и догадался, что вовсе не ничтожен. Признание бессилия не причинило мне вреда - оно прибавило мне сил для чего-то.

И нет никакой иной возможности выделить свободу из всего остального, что творится в этом мире и во мне по хаосу необходимости. Это трудная логика для того, кто всегда начинал свою мысль с другого края. Но собрания АА постепенно научили меня смирению, достаточному хотя бы для того, чтобы начать все сызнова.Это все, что я хотел сказать сегодня. Благодарю вас за то, что вы меня выслушали.

СТИХ 5-й.

Здравствуйте, меня зовут Никита, я алкоголик. Это мое вымышленное имя. В обществе Анонимных Алкоголиков допускаются псевдонимы, но там я говорю под своим настоящим именем, и по-моему, все остальные поступают так же. Там вообще все очень по-домашнему.

Напротив, эти заметки существуют в режиме публичности. Я и пишу их для того, чтобы рассказать о своем опыте, которым хочу поделиться. Я ничего никому не хочу навязывать, а просто делюсь: если кому-нибудь тут что-нибудь покажется полезным или просто забавным, - бери все, что приглянется. Это все даром, за так. Меня не убудет, а взявший меня же еще и обяжет, потому что в этом случае мои усилия, не такие уж, впрочем, и обременительные, окажутся еще и не бесцельными.

Если ты не алкоголик, то, может быть, такие, как я, есть среди твоих друзей и близких. Если ты не страдаешь от алкоголизма, то, возможно, ты страдаешь от чего-нибудь другого, ведь каждому из нас по-своему очень трудно жить. Мне кажется, нет ничего дурного в моем желании быть тебе полезным, тем более, что мы не знакомы и нам друг от друга ничего не нужно. Но если тебе может пригодиться мой опыт, то имя-то мое тебе зачем? Подставь любое.

В сущности, я не вижу причин скрывать от своих друзей и коллег, что я алкоголик, и ни для кого из тех, кому это может быть интересно, это не секрет. Но многие, кто знает меня с другой стороны, в том числе многие годы, были бы очень удивлены, узнав про мои запои. У меня нет ни любопытства еще раз увидеть их замешательство, ни желания выслушать их уважительные соболезнования - уж этим я сыт.

С другой стороны, как алкоголик, я никогда не гарантирован от того, чтобы не запить и вновь не потерять человеческий облик. Не только для меня, но и для всякого, кто отнесется к моим заметкам более или менее серьезно, такой конфуз мог бы оказаться очень досаден. Нооскольку мое имя неизвестно, то читатель этого, в крайнем случае, и не узнает, а значит, избежит соблазна.

Трезвому человеку (а сейчас я вполне трезв) вряд ли придет в голову выворачивать перед кем-либо свою душу наизнанку. Этизаметки не имеют ничего общего с исповедью ни по своим целям, ни по содержанию. Но, раз уж я решился рассказать о своем опыте, о нем следует рассказывать в достаточной полноте, иначе это не имеет смысла. С другой стороны, понятно, что в жизненном опыте алкоголика есть много чего такого, о чем не очень приятно вспоминать.

В рамках моих "путевых заметок" мне предстоит говорить об очень интимных вещах, например, о моих отношениях с Богом, как я его понимаю. Необходимость говорить об этом вслух вызывает во мне гораздо большее внутреннее сопротивление, чем, скажем, основанный на личном опыте инструктаж по выбриванию нижней части живота в туалете наркологической больницы накануне имплантации второй "эсперали". Но Бог играет в том личном опыте, которым я хочу поделиться, как и вообще в программе Анонимных Алкоголиков, слишком большую роль, чтобы возможно было обойти эту тему. В таком случае я все же предпочел бы говорить о Нем под вымышленным именем.

Я донимаю, до какой степени выставляю себя на посмешище тех, для кого слова "Бог", "грех", "добро" - более, чем пустой звук, скорее антислова, которые опасны для их образа жизни и требуют удаления, как гнилые зубы. Осознавая неизбежность таких насмешек, я готов их терпеть, но не более, чем это необходимо для дела, потому что я не мазохист. Псевдоним, даже при относительной его прозрачности, гарантирует мне право, по крайней мере, не вступать ни с кем в демагогические дискуссии: я всегда отвечу, что "Никита" - это не я.

Наконец, еще одна причина, заставляющая меня скрывать свое имя, заключается в моем чрезмерном тщеславии. Я, например, мечтал написать роман. Мечтать написать роман - очень удобная форма существования, под это дело можно выпить целую цистерну. Я не смог бы протрезветь раньше, чем признал свое поражение и сказал себе со всей возможной безжалостностью, что эта вершина мне просто не по силам.

Что касается этих заметок, то они не более художественны, чем самоучитель игры на баяне.

Благодарю вас за то, что вы меня выслушали.

СТИХ 6-й.

Здравствуйте, меня зовут Никита, я алкоголик. Я проиграл изнурительную борьбу с самим собой один на один. Все мои попытки найти союзника в самом себе, будь то в

собственном разуме или "силе воли", окончились неудачей. Это соответствует логике второго шага из 12-ти, предлагаемых программой Анонимных Алкоголиков: "Мы пришли к убеждению, что только сила, более могущественная, чем мы, может вернуть нам здравомыслие".

В запоях водка несла мне, во всяком случае, меньше радостей, чем неприятностей и мук, и здравый смысл подсказывал, что она не может быть лекарством от алкоголизма. То, что я алкоголик, мне было ясно уже, но долго я не мог признаться себе в том, что я не в состоянии справиться с собой без посторонней помощи, что мне придется обратиться за нею к кому-то, кто обладает более эффективными средствами.

В наркологической больнице, где я подвергал себя добро­вольному лишению свободы, мне встречалось немало братьев по крови, с которыми на '"отходняке" мы обсуждали эту проблему. Большинство из нас было доставлено туда в пьяном угаре женами, матерями или друзьями, но многие, такие же, как и я, изнуренные припадками запоев и попреками близких, трезвея и осознавая собственное бессилие, искали помощи вовне. Однако за "силу, более могущественную, чем мы", там и на том уровне принималась некая "медицина".

Наука оказалась так же бессильна в борьбе со мной, как и я сам. Я совсем не склонен винить в этом врачей. О больнице я вспоминаю с отвращением, но доктору, который одно время даже стал моим другом, пока я не убедил его своим седьмым или восьмым возвращением под капельницу в полной бессмысленности моего лечения, я искренне благодарен. Всякий раз он прерывал порочный круг моего запоя тремя сутками полуобморочного сна и ставил меня на ватные после снотворного ноги. Но что же дальше?

Дальше вся мировая наркология не придумала ничего, кроме страха смерти. Он внушался мне при помощи разнообразных препаратов - "эспералей", "торпедо" и черт знает чего еще, или с помощью никому не понятной процедуры "кодирования". Однако, суть была одна и та же; мне внушалось, что любая доза алкоголя в течение нескольких лет для меня смертельна, в лучшем случае грозит инсультом и параличом.

После первой "эсперали", зашитой мне в брюхо "на пять лет", я не пил месяцев восемь. После первой "торпеды", вколотой в вену "на год" - месяца два. Вторую "эспераль" по моей просьбе мне привезли "родную" из Парижа, - я пытался убедить себя в том, что это не "фуфло". Ее хватило, кажется, месяца на три. Сегоднямне неинтересны секреты наркологов - "фуфло" это или нет, если кому-нибудь это как-то помогает, то и слава Богу. Но я не верю в это.

Благодаря Анонимным Алкоголикам я стал другим человеком -не потому что трезв, а трезв лишь потому, что стал другим. Только так повернутая цепь причин и следствий сделала меня более свободным, а в "торпедах" слишком много лукавства. Если страх смерти, быстро убывающий, ибо на самом деле нельзя уверовать в убийство, даже и удерживал меня от выпивки в течение какого-то срока, то он не требовал сверхусилия, чтобы стать другим человеком. Напротив, я считал дни до той даты, когда мне снова можно будет выпить, и всегда начинал это делать намного раньше.

Не то, чтобы я не боялся смерти. Я и сейчас ее боюсь. В особенности же я боюсь, просто трясусь от мысли, что я могу умереть под капельницей в этой мерзкой больнице, на клеенке, облитой моей собственной мочой. Но даже и в таком виде страх смерти не удержал бы меня от искушения сбросить оковы. В том врожденный порок всех мыслимых и немыслимых "торпед". Страх смерти не мог вернуть мне здравомыслия, о котором говорит Программа "12 тагов". Я был "пациентом", то есть заложником очередной "торпеды", между тем как здравомыслие - качество свободных людей.

"Сила, более могущественная, чем я" была не так и не таким образом могущественна, чтобы вырвать у меня из рук стакан или исхитриться как-нибудь разбить купленную мной бутылку. Говорят, что и такое бывает, но мне кажется, не этим она озабочена, и возвращение здравомыслия состоит вовсе не в битье посуды. Моя трезвость стала естественным и необходимым (но не как причина, а как следствие), требующим тяжелого труда, но всего лишь одним из компонентов вернувшегося ко мне после долгий лет здравомыслия.

Главным же образом здравомыслие состоит в том, что мне нельзя врать. Нет такой медицины, которая решила бы за меня эту проблему, нет такой "торпеды'', которая убила бы на месте совравшего, и слава Богу. Но, чтобы не пить, мне надо было перестать врать, а чтобы не врать, мне пришлось стать другим человеком, потому что никак иначе это было невозможно.

Вот это и есть возвращение здравомыслия. Что за сила, более могущественная, чем я, мне его вернула? Об этом в третьем шаге программы Анонимных Алкоголиков: "Мы приняли решение Енашу волю и нашу жизнь Богу, как мы его понимали". Но это все, что я хотел рассказать сегодня. Спасибо, что вы меня выслушали.

СТИХ 7-й.

Здравствуйте, меня зовут Никита, я алкоголик.

Сегодня я расскажу о том, что я нашел, посещая собрания Анонимных Алкоголиков.

В соответствии с обычаями АА мне следует говорить только о себе, ничего не обобщая и никого не пытаясь учить. Но есть и коллективный опыт Программы "12 шагов", и опыт тех, кого я давно знаю по собраниям в группе Анонимных Алкоголиков. Я расскажу лишь о том, что я сам понял, слушая других, и в этом смысле надеюсь, что не нарушу важный принцип анонимности.

Разумеется, первый раз я пришел в АА скорее из любопытства. Надежды и недоверия было у меня поровну, как всегда. Но, посидев на собрании однажды, я пришел туда второй раз, потом третий, потом я запил, потом пришел опять, потом опять запил, лечился, зашился, запил, потом как-то начал трезветь. Могу сказать только, что трезвость в моей душе наступила благодаря собраниям АА, хотя и не сразу, но раньше, чем в моем теле. Сейчас я считаю себя довольно трезвым человеком, но продолжаю ходить на собрания. Никто меня туда не гонит, меня просто туда тянет, мне это в кайф.

Я не могу вспомнить имя человека, который впервые привел меня в АА, это было случайно. Возможно, он потом стал ходить в другую группу, которых много в Москве, чтобы не думать худшего. На собрания часто приходят новые люди, никто не спрашивает, кто они - раз человек пришел, значит ему нужно, и этого достаточно. Одни потом пропадают навсегда, другие остаются, исчезновение третьих означает, что они запили, но вернутся на однажды найденную дорогу. Тот, кто долго ходит в одну и ту же группу, узнает о других столько, сколько каждый из нас находит нужным рассказать. Но так как в АА вовсе не преследуется никаких целей, которые можно было бы назвать практическими, то и это знание друг о друге остается как бы "ни о ком".

Когда я первый раз попал на собрание АА, все здесь показалось мне и очень знакомо, и в то же время странно. Люди, которых я здесь увидел, утверждали, что они алкоголики, и, вглядевшись внимательнее в их лица, в это нельзя было не поверить. Но все они выглядели мало того что трезвыми, но, пожалуй, благо­получными, в глазах у них не было того нервного огня, по которомуузнают друг друга алкоголики, спешащие выпить. Они говорили о вещах очень страшных и очень мне знакомых, но необыкновенно спокойно на пока еще незнакомом мне, хотя и не так, чтобы вовсе недоступном языке.

Дело не в том, как я первый раз попал в АА, а в том, что я был там сразу же понят и принят. Во всяком случае, так мне в то время показалось. Теперь я знаю, что, когда на собрание приходит новый человек, он может быть принят сразу (мной, в том числе) не весь без остатка, но этого остатка я ему просто не покажу. Наверное, так было и со мной. Однако в АА есть ритуалы, по которым любой вошедший всегда будет принят, и, если у него есть хоть какой-то шанс встать на этот путь рядом с другими, этот шанс никем не может быть у него отнят.

На протяжении тех лет, что я продолжаю ходить на собрания АА, я вижу здесь людей, которых мне хочется увидеть, само присутствие которых дарит мне надежду, как и мое присутствие, наверное, теперь уже тоже кому-нибудь ее внушает. Это люди, которые были на дне, где и я тоже побывал. На моих глазах они трезвы год за годом. Я знаю целые истории их жизней, которые служат для меня не то чтобы примером для подражания, потому что подражать никому никогда и ни в чем не имеет смысла, а просто доказательством того, что возможно стать другим человеком. Я знаю этих людей, ставших другими, я знаю, что они не только трезвы, но добры и очень свободны.

Это противоречит нормальному ходу вещей в этом мире. Я вижу в этом мире, что люди, если и меняются, то, увы, чаще всего не в лучшую сторону. Исключения редки. Они часты лишь среди тех, кого я знаю по группе Анонимных Алкоголиков. Это, наверное, вполне противоестественно, но это, тем не менее, факт.

Анонимные Алкоголики разные: мужчины и женщины, молодые и старые, бедно или богато одетые, речистые или косноязычные, но глупых, злых и некрасивых там нет. Злому в АА просто нечего ловить: Программа "12 шагов" не может предложить ему никакой помощи, никакого противоядия от самого себя. Она заставляет человека думать, а всякий думающий - уже умен. Программа рекомендует помогать и прощать друг другу, а помогающий и прощающий - красив.

На собраниях АА только слушают и говорят по очереди. Здесь никто не ставит себе никаких иных целей, кроме как сказать свое и, если повезет, помочь другому так, чтобы никто этого не заметил. Все, о чем тут говорится, не может быть пересказано за пределами "этих стен" и в этом смысле не имеет никакой информативной ценности. Сюда не ходят и не допускаются просто любо­пытствующие. Это важно, чтобы никому ничего не приходилось объяснять. Я нигде не слышал столько искренних слов без тени самоуничижения или самолюбования.

По правилам АА можно говорить только о себе, но ни в коем случае не о других. Что бы ни говорил тот, до кого дошла очередь, его нельзя перебивать. Обретающему дар речи боязно подставить ножку. Новичку необходимость терпеливо выслушивать других, как бы их речи порой ни казались глупы и бестолковы, дарит опыт смирения - так было со мной, пока я не нашел, что на свете нет незначительных людей и не бывает пустых слов, если только они искренни.

На собраниях АА никогда не может быть споров и дискуссий. Возможно, форма публичного спора вообще отнесена к средствам обретения истины весьма ошибочно. Спорящий доказывает лишь себе, отталкиваясь от другого. Мне больше пользы выслушать другого молча и понять его, и посочувствовать, и принять из его опыта то, что и мне по вкусу. Единственный спор, который имеет смысл, это спор с самим собой, и в его тишине, как трава, растет истина. Говоря шире, всякая борьба имеет смысл только, как борьба с самим собой.

У меня и вообще, и за пределами АА, где я живу своею жизнью под своим настоящим именем, давно нет никакого желания кому-либо что-либо доказывать. Анонимность защищает меня от этого. Я не то, чтобы уклоняюсь, я не боюсь спора, я его просто не хочу, у меня нет ни нужды, ни охоты его вести. У меня уже нет желания спорить даже с самим собой. Я тем более ни.с кем не борюсь. Я не борюсь со своим алкоголизмом, тем более, что эта борьба слишком неравная, а с некоторых пор не борюсь и с самим собой. Бороться надо только с материалом, как сказал, кажется, Микельанджело.

Большое спасибо всем, кто меня выслушал.

СТИХ 8-Й


Здравствуйте, меня зовут Никита, я алкоголик.

Труднее всего мне говорить о Боге, потому что это тайна. Это было бы очень дерзко и неприлично, еслв бы не вызывалось необходимостью. В Программе "12 шагов", в опыте Анонимных Алкоголиков и в моем собственном опыте, которым я хочу поделиться, Бог занимает слишком важное место, чтобы обойти эту тему молчанием.Третий из двенадцати шагов по Программе АА формулируется так: "Мы приняли решение препоручить нашу волю и нашу жизнь Богу, как мы Его понимали". Это решение может показаться спорным, но оно не показалось мне странным после того, как я, упираясь, словно осел, все же преодолел два первых шага: я признал свое бессилие перед алкоголем, то есть поражение в борьбе с самим собой и нашел, что лишь воля несравненно более высокая, чем моя собственная, способна дать мне надежду на спасение.

К надежде я пятился задом, как рак, не свет влек меня впереди, а тьма гнала сзади, и если я и пришел к какому-то свету, то не из добродетели, а под давлением обстоятельств. В религиозном смысле я был в начале этого пути человеком ни верующим, ни неверующим, а просто никаким. Хотя картина мира, имеющего в своей основе какой-то смысл и какую-то цель, всегда казалась мне более убедительной и ясной.

Атеизм, безбожие, если оно не сводится лишь к механическому повторению ничего не значащих и никому, собственно, не адресованных богохульств, представляет собой убеждение очень высокого (и для меня просто непосильного) напряжения. Последовательный атеизм предполагает, что мое появление в мире стало результатом нелепого случая (как, впрочем, и появление самого этого мира), что души у меня нет, что, следовательно, разум мой не имеет иной опоры, кроме примитивного инстинкта амебы, и, что бы я ни делал в жизни, это не имеет никакого значения, поскольку исчерпывается вместе с ней. Для того, чтобы придерживаться подобной системы убеждений, потеряно мужество, которого у меня просто нет. Поэтому я никогда не был атеистом.

Но Бога нельзя познать с помощью рассуждения. Некоторые люди, наверное, рождаются с верой, но я к ним не принадлежу. У меня нет мистического опыта, мне никогда не было явлено никакого чуда, зримо разрывающего причинно-следственные связи законченного творением материального мира. Мою трезвость алкоголика я не считаю чудом: она имеет естественное объяснение в том, что я каким-то образом стал другим человеком, хотя и остался самим собой.

Я не понимаю, каким образом произошло это преображение, могу лишь догадываться, что это был для меня момент отчаяния, хотя трезвого и не какого-то особенно глубокого - в том смысле, что бывало и хуже. Не состояние отчаяния, довольно привычное для меня в последние годы запоев, стало причиной этого события, ато, что я вдруг увидел свет, которого здесь как бы не было прежде. Это как если бы я всю жизнь проблуждал в темноте по лабиринту, натыкаясь на мокрые и грязные стены, и вдруг сообразил, что выход, оказывается, всегда здесь был, я просто не туда смотрел. Когда я уставал тыкаться в стены, я всегда падал мордой вниз, в нижнюю бездну, а надо было просто посмотреть вверх. Я был слеп. Вера - это как будто четвертое измерение, и, хотя с практической точки зрения никаких проблем оно не решает, но оно всегда есть, и этого довольно.

Я не знаю, каким образом открылись мои глаза, но это, несомненно, произошло, раз я трезв и мне это не в тягость. Это имеет причину, и я усматриваю ее в том, что моя вера, которая страшно мала и подобна колеблющемуся пламени свечки, все же в какой-то миг выросла еще на ничтожно малую величину. Наверное, для каждого человека существует критическая масса веры, количественное достижение которой влечет новое качество некоторого преображения.

Субъективно это выразилось в том, что мне вдруг стало легко. То есть трезвая жизнь моя стала напряженнее, в ней стало меньше соблазнов, но и меньше радости от их легкого удовлетворения, больше ответственности, одни проблемы ушли, зато другие встали в полный рост, и не стало никакого способа спрятаться ни от них, ни от себя самого. Но мне стало легко, как будто я сбросил камень с плеч. Теперь и отсюда мне кажется, что это было очень просто, но я точно помню, что это было очень трудно. Мой камень, наверное, нельзя было сбросить раньше, чем взобравшись с ним на какую-то гору и быв почти раздавленным им.

"Легко проснуться и прозреть, ; Словесный сор из сердца вытрястъ, , И жить, не засоряясь впредь, 1 Все это небольшая хитрость".

Эти стихи очень точно передают ощущение легкости пре­ображения, хотя они написаны человеком, не страдавшим от алкоголизма и я затрудняюсь сказать, как и насколько веровавшим. Ощущение освобождения, хотя оно не имеет явных внешних проявлений, запечатлевается в памяти очень ясно, но проходит, сменяясь новой тяжестью, может быть, уже другого рода.

"Вытрясти сор" на самом деле гораздо проще, чем "жить, не засоряясь впредь". Грешить по-прежнему хочется. А Бог ведь не говорит: "Делай так-то и так-то", Он говорит: "Ты делай, как знаешь, только уж не говори мне потом, что я тебя не пре-дупреждал". Не так трудно прийти к Богу, как трудно с этого момента н на всю оставшуюся жизнь оставаться на высоте теперь уже ясно осознаваемых требований. Едва ли возможно.

-В соответствии с правилами Анонимных Алкоголиков я продолжаю говорить только о себе, не призывая никого следовать моему опыту. Это было бы нелепо и недобросовестно, потому что я этого пути, в сущности, не знаю, не помню, может быть, и не смогу повторить, если заблужусь снова, а это всегда возможно для меня, алкоголика. Я только рассказываю, подобно путе­шественнику, что в том мире, где я блуждал, есть такая дорога.

О ней и говорит Программа "12 шагов", советуя препоручить свою жизнь Богу "как кто Его понимает". Как понимаю я сам? Если я убежден, что каким-то непостижимым для меня самого образом я встретился с Богом, все-таки притащился к Нему, то вопрос о том, как я Его понимаю, для меня уже звучит странно, наподобие вопроса: "Как я понимаю это дерево?". Откуда же мне знать? Как вижу, так и понимаю. Мне не обязательно знать, чтобы понимать, может, даже это и лишнее.

На собраниях АА никто не обсуждает Бога. Всякий понимает так, как понимает, и в меру того, насколько сумел понять. А туда, где по поводу этого спорят, мне бы не захотелось прийти. Это мой Бог, которого я встретил, и обсуждать Его с кем бы то ни было я не хочу и не буду. Я бы не смог Его никому одолжить, даже если бы захотел, допустим, как последнее средство для спасения чьей-то души, поскольку мой Бог никому другому не будет впору. Но я думаю, что Бог универсален и многообразен, как и пути к Нему.

Я был предельно откровенен в этом вопросе, больше я не в силах. Я не специально так подстроил, что публикация этого стиха придется на Пасху, но раз уж так вышло, стало быть: Христос воскрес. Я так думаю.

Благодарю вас за то, что вы меня выслушали.

СТИХ9-Й


Здравствуйте, меня зовут Никита, я алкоголик.

Я никому ничего не должен. Мне никто ничего не должен. Когда я пил, считая, что мне кто-то что-то должен, или пытался бросить пить, считая, что я кому-то что-то должен, это всегда кончалось самым плачевным образом.

Вид застолья или подвыпившего друга, которому хорошо, уже не вызывает во мне желания присоединиться. Большинство моих друзей любит выпить - некоторым из них это не причиняет вреда, другим лучше было бы остановиться, но не мое дело их учить, когда не спрашивают. Я принимаю их такими, какие они есть. Я надеюсь, что они тоже принимают меня таким, какой я есть, пьяный или трезвый. Иногда, чтобы принять человека, какой он есть, бывает важно и вовремя отвернуться. 'Кто-то однажды даже позавидовал мне во время нашей обычной пьянки: "Тебе хорошо, ты завязал". Он ничего не понял. Так можно было бы сказать безногому: "Тебе хорошо, тебе никуда не надо бежать". К тому же я и не завязывал. Я никому, в том числе себе, ни в чем не клялся. Такая клятва была бы пустым звуком, поскольку воли сдержать ее у меня все равно нет. Мне не помогли две "эсперали" и три "торпеды", а клятвы не могли помочь тем более, когда я их еще давал.

Мой опыт в Программе Анонимных Алкоголиков научил меня избегать таких слов, как "должен", "нельзя", "обещаю" или "никогда". "Должен" всегда влечет первым делом "не буду". Если "нельзя", то обязательно "хочу". Это свойство свободы, которая предшествует сознанию и проявляется на досознательном уровне, разуму свобода подчиняется с трудом. На самом деле мне все можно. А раз можно, то, может быть, хочу, а может быть, и не хочу. Если захочу, я сейчас пойду и напьюсь. Сейчас не хочу. И не так не хочу, чтобы это требовало от меня каких-то дополнительных усилий, и не потому, что боюсь заранее известных мне результатов, а просто неохота. Это не самовнушение, которое я тоже проходил, это какое-то другое, не очень понятное мне достижение, которым, я, правда, обязан не себе.

Если смотреть шире, то можно все, что физически можно сделать, никаких "нельзя" я не понимаю ни для себя, ни для других. Если бы Бог имел в виду устроить нравственный мир человека так, чтобы в нем были "нельзя", Он бы нашел способ сделать это более эффективно, на уровне тех законов, какие существуют в природе: камень падает вниз, деревяшка всплывает вверх, а ходить на голове нельзя, потому что этого нельзя сделать.

Напротив, в том мире свободы, в котором помещается верхняя часть человека, хочет он того или нет, в принципе, все можно. "Все позволено", что я сам себе разрешу позволить. Но за все надо платить. Буквально за каждый шаг и за каждый вздох свободы. Я знаю, что мне придется ответить за все, что я сделал и чего я не сделал. Я не готов нести слишком большой груз ответственности - прежде всего я слаб. Рамки свободы поставлены не каким-тозабором извне, а моими собственными слабыми возможностями изнутри- Грех мне, в общем, не по плечу. Я всего лишь человек, к тому же алкоголик. Куда уж мне творить зло, я лучше постараюсь делать добро.

В соответствии с третьим шагом Программы АА я отказываюсь от своеволия, заведшего меня в тупик, и "препоручаю свою волю и свою жязнь Богу, как я Его понимаю". Не считая естественного желания грешить, проблема для меня теперь состоит в том, что Божью волю нельзя взять и прочесть в газете. Если бы Бог издавал ее декретом, а сам бы еще стоял рядом, то это был бы в своем роде майор гражданской обороны. Но Бог создал человека свободным, потому что иначе замысел самодостаточного добра не имел бы шансов реализоваться. Выбор между добром и злом, а, следовательно, и зло как таковое - с этой точки зрения осмысленны.

Но добро и зло кажутся не всегда несомненными. Это позволяет мне строить разные умные теории этического релятивизма, относительности добра и зла, оправдывающие мое нормальное желание грешить. Но ведь это лукавство. В действительности я всегда знаю, в тот момент, когда поступаю, где добро, а где зло, где дерьмо, а где чисто. Я знаю это хотя бы по тому привкусу лжи, который всегда имеет грех и который не может заглушить даже водка. В своей жизни я совершил множество не крупных злодейств, а мелких и лживых грешков, но на самом деле я почти никогда не получал от них полноценного удовлетворения. Неуловимый привкус лжи и озноб воровства всегда портили удовольствие.

Я не хочу никого учить, что такое добро и что такое зло. Я бы и не смог этого объяснить, как невозможно словами рассказать вкус соли. Просто я знаю привкус лжи, которым всегда сопровождается прикосновение зла, как знаю сухость или обильную слюну во рту, предшествующие залою. Сделать вид, что я не заметил этого, было бы пустым самообманом, тем более, что отвечать все равно придется.

В этом смысле мне просто повезло, что я алкоголик, и моя расплата не где-то "там", где еще неизвестно, наступит она или нет, а очень зримо, неотвратимо и как бы "не отходя от кассы". Трезвость ли научила меня этому, или сама она наступила уже в результате, но я не то чтобы понимаю Божью волю, но как бы чувствую ее осторожной стуиней как проход в минном поле. Он достаточно широк, идти по нему легко и безопасно. Но стоит мне заступить за край, а я все время порываюсь это сделать, как там все взорвется. Если вес навалившейся на меня лжи станет чуть больше критической массы, меня затянет в страшную воронку запоя, и это так же верно, как то, что камень падает вниз. Это не возмездие - Бог, как я Его понимаю, чужд мщения - но это моя собственная ответственность за то, что я могу сделать по своей воле. Мне не то, что нельзя грешить, но лучше не стоит этого делать,

В соответствии с правилами, принятыми у Анонимных Алкоголиков, я продолжаю говорить только о своем собственном опыте, не пытаясь его обобщать и никому не навязывая. Возможно, другие люди устроены иначе. Есть такие, которые от природы чужды греха, и в них нет лжи, что бы они ни делали. А я стараюсь сторониться лжи не из добродетели, которая мне никогда не была особенно свойственна. Мне лучше избегать ее потому, что так же, как пьянство алкоголика всегда влечет необходимость лжи, так же и ложь влечет необходимость пить. Для меня, алкоголика, быть трезвым и не лгать - в известном смысле одно и то же.

Благодарю вас за то, что вы меня выслушали.

P.S. Вопрос, который беспокоит меня в настоящее время, на самом деле состоит в том, что "мысль изреченная есть ложь". Публично делясь своим опытом в надежде, что он кому-то может оказаться полезен или просто интересен, я говорю, быть может, с пустотой, мои слова никак не отражаются от пустоты, и я сам перестаю понимать их значение. Может быть, то, что я делаю сейчас в газете, и есть самое подлое лукавство, В моем положении роптать нелепо, но мне тяжело быть искренним, не зная, слышит ли меня хоть одна живая душа. Поэтому, возможно, в ближайшее время мне следует остановиться. В конце концов, я никому ничего не должен. Но пока я трезв и продолжаю то, что мне кажется правильным.

СТИХ 10-й.

Здравствуйте, меня зовут Никита, я алкоголик.

По правилам Анонимных Алкоголиков я должен говорить только о себе, но думаю, что я их не нарушу, если расскажу о той, которая умерла.

В Большой книге АА говорится: "Не излечиваются только те люди, которые не могут усвоить и поддерживать образ жизни, требующий неумолимой честности".

Мой опыт подтверждает, что неумолимая честность с самим собой является, возможно, самым трудным, но абсолютнонеобходимым условием, без которого попытка стать другим человеком обречена на неудачу. Прежде чем это понять, я пытался быть честным с другими людьми, а в отношениях с собой проводить как бы политику зачета и погашения долгов, но этого было недостаточно. Неумолимая честность тяжела тем, что она превращается в род нравственной бессонницы или бессонной рефлексии, когда от себя самого нельзя укрыться нигде и ни на какое время.

Ту, которая умерла, я несколько раз приводил с собой, когда она была трезва, на собрания АА. Я видел, что ей там нравилось, что она сердцем чувствовала там свой дом, и в его устройстве ничего ей не нужно было объяснять. Доброты ей тоже было не занимать: я не встречал другого человека с такой огромной потребностью утешать и с таким неизрасходованным, не­востребованным запасом доброты. Она также не была ленива: неподъемная огромность труда, конечно, пугала ее, как всякого человека, но не останавливала.

Но, к сожалению, для того, чтобы стать другим человеком, упорства мало, тут еще необходима неумолимая честность, а этого качества у нее не было. Она врала всегда, всегда делала это, как бы извиняясь и в то же время вполне искренне, до такой степени запутываясь во лжи самой себе, что граница между сном и явью о себе для нее уже была неразличима. Таким образом, она была обречена, и с некоторых пор я это чувствовал. Я знал, в каком ящике она прячет по утрам недопитую бутылку, я знал, что она подворовывает в запое, но эти виды внешней лжи были исправимы и извинительны. Хуже было то, что она лгала самой себе, утешая себя, будто бы у нее еще есть какая-то надежда. Ибо хорошо утешать других, но только не себя.

Она была алкоголичкой, как и я, но, как это часто бывает у женщин, недуг алкоголизма был со всей очевидностью написан на ее сморщившемся лице девочки-старушки, и он прогрессировал с невероятной, ужасающей быстротой. Мы с ней сидели тогда в одном кабинете. Однажды утром я пришел и увидел, что она спит в кресле, обняв плюшевого медведя. Мне стало ее жалко до слез, потому что больше у нее, наверное, действительно никого не было, но я не знал, что делать. Потом я услышал странный звук и догадался, что она мочится под себя, не просыпаясь. Тогда я вышел из комнаты, а когда вернулся через четверть часа, то не увидел лужицы под креслом и не почувствовал запаха мочи, а только спирта. Только плюшевый медведь теперь сидел на столе: она забыла снова взять его на руки, потому что ложь всегда несовершенна.

Я всегда буду ненавидеть себя за то, что отпустил ее в другой город. Сама она не раз хлопотала, вовлекая в это кучу народу, о транспортировке меня из чужих городов, из сорванных коман­дировок, знакомым маршрутом в наркологическую больницу, но меня это не насторожило. Во время одной из последних встреч она сказала, что хочет креститься, просила совета и помощи, я ей обещал. Еще она спросила, можно ли ей поехать в командировку. Ее радостный вид обманул меня, я позволил ему себя обмануть, я умыл руки.

Умом я понимаю, что я был бессилен что-либо сделать. Я не мог внушить ей неумолимую честность, которой в то время н у меня самого еще в достаточной мере не было. Но ощущение вины не проходит, и, наверное, оно справедливо. Она запила в чужом городе и попала в больницу, были оттуда сумасшедшие с кавказским акцентом звонки с просьбой привезти из Москвы искусственную почку, но это было по многим причинам невозможно, да и никто не думал в тот момент, что она может умереть. А потом позвонили и сказали, что умерла. Труп привезли в Москву в цинке, а когда его вскрыли, как консервы, то вид ее был совершенно безобразен.

Смерть ее показалась мне так же нелепа и несвоевременна, как жизнь. Я вообще не встречал более неприспособленного к жизни человека, всегда и всюду неуместного в своей неиссякающей потребности всех утешать. Росчерком своей короткой жизни в отведенном нам общем пространстве времени она совершенно перечеркнула его ход: может быть, как раз она и была вовремя и к месту, а все остальные, и я в том числе, оказались тут не по делу, ни к чему, одно из двух. Она всегда всех жалела, и единственный ее порок состоял в том, что она не сумела не пожалеть себя, чтобы один раз наступить себе на горло и стать другим человеком. А может быть, логика ее сообщения этого и не предполагала.

Цинковый гроб вскрывали в июне, роскошно цветущим летом. Теперь я думаю, что, возможно, жизнь человека - это как снег идет, совершенно не сообразуясь ни с законами времени, ни с законами пространства. Я понимаю так, что каждая жизнь - это в некотором роде сообщение, самодовлеющее и самодостаточное, хотя и проступающее наподобие тайнописи, проявляющееся, читаемое лишь в контексте других, пересекающихся сообщений. В этом смысле я не знаю случая, когда бы смерть была преждевременна - это просто конец сообщения, точка. Я знаюпротивоположные случаи, когда сообщение, кажется, окончено, смысл его, казалось бы, исчерпан, а смерть не наступает. Но это, наверное, просто от недостатка моего понимания.

Вот почему, собственно говоря, неумолимая честность должна быть бессонна, вот почему у нее нельзя попросить выходной или перерыв на обед. Вдруг я умру как раз в тот момент, когда она отвернется, вдруг я умру на койке наркологической больницы в луже собственной мочи? Это было бы для меня трагедией. Это могло бы поставить под сомнение, если не перечеркнуть, смысл всей моей жизни и все те смыслы, которыми наполнено сообщение.

Никогда не поздно начать новую жизнь, и не понарошку, а действительно новую, это означает, что с принципиально нового уровня самосознания шанс личного преображения открывается всегда, до самой точки, до конца сообщения, и лишь за его пределами уже ничего нельзя поделать. Та, которая умерла, успела подняться на этот более высокий уровень смысла, но, единожды начав новую жизнь, она сразу и навсегда попала уже в ситуацию цейтнота, полного отсутствия времени, ограниченного концом сообщения, который может наступить всегда. Она вскарабкалась туда, но сорвалась. Лишь в свете смерти становятся понятны некоторые несуразности жизни и общий смысл рутинной и мучительной командировки. Она предоставляется затем, чтобы нечто постичь внутри сообщения, и преобразиться, и в этом удержаться, но всегда есть страшный риск не успеть.

Меня это не пугает, когда я настороже. Я просто стараюсь жить в понимании о смерти, так же как и о дне моего падения, куда мне доводилось опускаться. Я именно так вижу свою ответственность, которая есть продолжение моей свободы. Мне надо так маневрировать между смертью и дном моего падения, чтобы они не совпали. Но я понимаю, что вся моя ответственность, как и смерть, конец сообщения, точка, как и дно моего падения - это все не где-то "там", а вот тут, рядом, один шаг, один миг - и я на дне, точка. Это хождение по канату над пропастью, но это и есть нормальная жизнь для меня, только отсюда я вижу себя и весь мир в нормальном, осмысленном свете, и груз прошлой лжи не тянет меня вниз.

Только отсюда я могу, в соответствии с рекомендациями 4-го шага по Программе Анонимных Алкоголиков, "глубоко и бесстрашно оценить себя и свою жизнь с нравственной точки зрения". Возвращаясь и не прощаясь с той, которая умерла, я хочу сказать, что она умерла вполне ребенком. Я не знал более безгрешного существа. И хотя смерть ее наступила таким несвоевременным, нелепым, некрасивым образом, она, по-моему, не исказила смысл сообщения.

Через какое-то время после ее смерти я увидел ее во сне. Во сне же я очень удивился и сказал ей: как же так, мол, ведь ты же умерла. И тут же в состоянии между сном и явью, потому что я уже просыпался, чей-то голос не то сказал, не то как-то иначе объяснил мне, потому что я не уверен, что это был именно голос, но смысл фразы был вполне внятен: "Бог видел, как она мучилась на земле, и поэтому Он забрал ее к себе. Но потом Он увидел, как вам ее не хватает, и поэтому Он ее воскресил".

Я проснулся с чувством большого облегчения и удовлетворения от этих ясных слов. У меняй сейчас нет причин сомневаться в их правдивости. Я был трезв, а во время запоев я никогда не слышал никаких "голосов".

Благодарю вас за то, что вы меня выслушали.

СТИХ 11-й

Здравствуйте, меня зовут Никита, я алкоголик.

Если судить по тому, что я уже давно и изрядно трезв, может быть, было бы точнее сказать, что я "был" алкоголиком. Но это возможно лишь в тех пределах, в каких моя душа, в принципе, способна жить собственной жизнью. Душа, пожалуй, и трезва, но я сам, пожизненно привязанный к своему телу, был, есть и буду алкоголиком, поскольку это качество, по-видимому, врожденное, болезнь неизлечимая, а тешить себя иллюзией, что я застрахован от запоя, просто опасно.

Впрочем, эти: "Я был", "Я есть", "Я буду" - довольно относительны. Четвертый шаг но Программе Анонимных Алкоголиков советует "глубоко и бесстрашно оценить себя и свою жизнь с нравственной точки зрения". Но кто этот "я", которого мне следует оценить и, может быть, осудить или оправдать? Что такое "моя жизнь"? Ни на миг не останавливающееся течение, река, не очень ясно, где берущая начало, и тем более неизвестно, куда впадающая. Где тот камень, уцепившись и влезши на который я могу утвердиться в смысле настоящего времени глагола, в смысле '"Я есть", оглянуться назад, посмотреть вперед и вынестизаконченное суждение, дабы "оценить себя и свою жизнь с нравственной точки зрения"?

Из детства я помню дачную собаку, непонятную, но добрую, огоньки новогодней елки в отражении двойной оконной рамы -это начало фильма, главный герой еще не явился, никакого "я" еще нет. Потом московский двор и раннее тепло, солнечное кружево под корявым тополем, утренний холодок и мурашки по коленкам - я впитываю это и тогда вдруг понимаю с полнотой невозможной, как этот мир прекрасен и отверст. И это уже я, и мир останется тем же, хотя "я" заберется в раковину и станет совсем другим. Потом, гораздо более потом я умираю в луже собственной мочи, и мне все равно, только стыдно. И это тоже я. Потом я выздоравливаю и снова через малое время, трясясь от стыда и страха, как бы не скрипнула дверь, мутной ночью ползу за водкой. Но в промежутке я, сдерживая шаг, иду по мосту под минометным и снайперским огнем, и страх какой-то странный, потому что он есть, но не владеет мной, я знаю, что меня могут убить, но ничто не может заставить меня бежать, раз обсто­ятельства требуют идти медленно. И это я, за которого мне вроде бы не стыдно.

И вот меня занимает вопрос, в каком виде я по окончании жизни предстану перед Богом, какой именно образ с Его точки зрения будет адекватен, кого, собственно, Он возьмется судить, если это можно назвать словом "суд"? Ведь я много менялся в течение жизни и далеко не всегда в лучшую сторону, так не лучше ли было умереть ребенком, чем предстать на суде в образе старого циника с душой, атрофированной ядом лжи совершенных в течение жизни грехов? Чем мне отвечать, чем отчитываться за эту командировку - ну не враньем же, которым полна жизнь, но которое в свете смерти не имеет никакого смысла.

Меня могла убить пуля, когда мне было не стыдно, я мог умереть от почечной недостаточности, когда моим последним чувством, наверное, стал бы стыд. Кто из них "я"? Если судить, то кого? Одно время, пытаясь обвести себя вокруг пальца, я испытывал теорию двух "я": одно из них делало все, что стыдно, а другое только то, что не стыдно. Но "не я" - это фикция, плаксивый недоросль, боящийся ответственности за то, что нагадил, еще не осознавший по недоразвитости, что уклониться нельзя. Это трусливое бегство еще более постыдно, чем было бы побежать тогда на мосту. "Глубоко и бесстрашно оценивая себя и свою жизнь с нравственной точки зрения", я не могу и не хочу отказаться ни от какой части своего прошлого, чтобы сказать: вот то был я, а это не я. А кто же?

В рекомендациях по 4-му шагу к Программе АА есть совет взять тетрадку, ручку, сесть и написать свою жизнь, "оценивая ее с нравственной точки зрения". В порыве первого энтузиазма, характерного для еще не протрезвевшего новичка в Программе "12 Шагов", я дважды пытался это сделать, и оба раза безрезультатно. Вместо "я" из меня лезло на бумагу, словно дерьмо, "эго", Зигмунд Фрейд. Фрейда я ненавижу лично, как можно ненавидеть только близко знакомого живого человека, и само по себе это несомненное доказательство того, что он прав. Он, сволочь, прав на своем уровне. Но мне не нужно его биологическое "эго", которое нельзя оценить с нравственной точки зрения: оно лежит ниже ватерлинии морали.

Мне нужно сделать невозможное и собрать в точке все, что сегодня осталось от моего "я": усталого, отравленного, оборванного, оболганного, разбитого тем, что называется биографией, в бесчисленные осколки, разлетевшиеся в чуждые миры. Вот это все, по отдельности уродливое и бессмысленное, одно с другим не стыкующееся, одно другому противопоказанное до рвоты, мне надо сложить и рассмотреть "бесстрашно", как советует Программа 12 Шагов, чтобы сравнить с тем, чем оно, по-видимому, когда-то было или как оно было замыслено, или каким оно должно было быть. И вот, что я с этим сделал.

Программа "12 Шагов" - это не психиатрия, во всяком случае, не психоанализ. Я отвечу за свои грехи, но у моего "эго" нет грехов, у него только "комплексы". За них нельзя нести ответственность, они возникли помимо моей и даже Его воли. Я знаю, что где-то там, в детстве, в юности, в том, что именуется моим прошлым, у меня оказались сломаны и неправильно срослись какие-то душевные позвонки. Я не хочу искать причину, тем более, что ради этого мне пришлось бы кого-нибудь в чем-нибудь обвинить. Я хочу ее обойти. Я еще раз, осмысленно и аккуратно, ломаю позвоночник своей души и заново его сращиваю.

Безусловно, это тяжелая операция. Но мне, как безнадежно больному, она показана. Во всяком случае, пока я не начал ее производить, я был парализован своим алкоголизмом, а сейчас я уже ходячий больной.

Человеческая жизнь, и моя собственная в частности, видится мне как сообщение, ориентированное не столько в пространстве пространства или в пространстве времени, сколько в пространствесмысла. Ояо кем-то кому-то адресовано, в частности, мне, и смысл моей жизни в том, чтобы попытаться его понять, а вовсе не в том, чтобы "жить счастливо", как это принято думать. Я думаю теперь, что человек меняется в течение жизни, но не меняется общий смысл сообщения, которое должно быть прочитано так или эдак, с тем или иным знаком. Даже от того, что, будучи невеждой, я заглядывал с середины в книгу, написанную на непонятном для меня языке, даже от того, что я в безумстве и злобе вырывал целые страницы или пытался бросить книгу смысла в костер, смысл ее не менялся. Просто я его не понимал, так тем хуже было для меня, а благо, если уразумел хоть букву. Благодарю вас за то, что вы меня выслушали.
^

СТИХ 12-и


Здравствуйте, меня зовут Никита, я алкоголик.

Когда уже за сорок лет я был сильно потрепанным, яе однажды женатым, небездетным, в чем-то весьма преуспевшим, а вместе с тем и почти что спившимся человеком, я довольно часто ловил себя на такой мысли: "Ну когда же мы с тобой наконец повзрослеем-то, а?" Этот вопрос, который я задавал самому себе по разным поводам, ничуть меня не пугал, скорее забавлял. По-настояшему я испугался, когда вдруг поймал себя на том, что уже какое-то время его себе не задаю. Как-то так вышло, я и не заметил, когда, что это игривое, извиняющееся, но в то же время сохранявшее надежду: "Ну когда же мы с тобой наконец давзрослеем?" - ко мне больше уже не относилось, не шло и не налезало, как детские саядадккя на сорок второй размер ноги.

Я догадался, что мне так и не удалось повзрослеть, не сбылось, что, минуя лору зрелости, я как-то сразу из детства перескочил в старость, и это меня очень расстроило. Наверное, это произошло под влиянием Анонимных Алкоголиков, чьим принципам я тогда начал следовать, но еще не имел в нях достаточного опыта. Программа "12 шагов", как гомеопатическое снадобье, обладающее не совсем понятным действием на яе вполне определенные клетки нашего тела, начинает врачевать душу исподволь, первые результаты могут оказаться неожиданными и не выглядеть обнадеживающими.

В какой-то момент я ощутил себя постаревшим и утратившим бывшую у меня когда-то детскую способность радоваться жизни - я потерял ее, следуя Программе "12 шагов", но ничего не обрелиз обещанного: ни трезвости, ни уверенности, ни покоя. Разумеется, я запил, лытаясь как-то компенсировать эту утраченную способность, моим естественным побуждением было бросить Программу и поскорее забыть всю эту ахинею, связанную с АА, и я бы, наверное, так и поступил, но, во-первых, Программа уже жила во мне помимо моей воли и тянула в другую сторону, а во-вторых, выбор между ней и очередной капельницей был на самом деле невелик.

Лишь долгая, упорная, по дням, месяцам и годам накопленная: трезвость дала мне шанс расстаться с детством без напрасных сожалений. Я бы не назвал это состояние радостным, но оно оказалось для меня вполне безальтернативным. Уже за сорок лет взрослость была обретена мной как избавление от инфантилизма. На самом деле алкоголизм и инфантилизм суть родные братья. Не все инфантильные люди становятся алкоголиками по своему медицинскому устройству, некоторые из них с помощью чего-то другого отвлекают себя от реальной действительности, но все алкоголики инфантильны. Свою взрослость я принял как непривычную для меня прежде необходимость не оправдываться, а отвечать за свои поступки и их последствия.

Расставаться с детством в любом возрасте очень страшно, это как шаг из теплого родительского дома, где за меня всегда кто-то что-то доделывал, в холод и непредсказуемость мяра. Теперь уже я буду доделывать за кого-то, кроме меня, потому что это мой удел быть взрослым. "Бесстрашие", о котором говорят Анонимные Алкоголики, может быть, и состоит в том, чтобы рано или поздно яересгать прятаться от взрослых проблем за бутылкой, а "по-взрослому" шагнуть им навстречу, как мальчик однажды перестает переходить на другую сторону улицы, завидев чужую компанию.

Расставаться с детством мне было очень неохота, но иначе было невозможно сделать 4-й шаг по Программе АА: "Глубоко и бесстрашно оценить себя и свою жизнь с нравственной точки зрения". Это задача для взрослого человека. Ребенок не знает греха, потому что он его не различает, а не потому что не совершает. Как только я понял, что такое грех и что такое ложь, отпущенное мне детство кончилось, дальше уже я мог лишь прикидываться дитятей, клянча в кредит, который не собирался отдавать. Это было очень удобно, но это было нечестно, и, не расплатившись, я не имел бы шансов протрезветь.

Господь говорит "Будьте как дети". Но это вовсе не призыв и не оправдание инфантилизма, поскольку он не способ сохранениядетства, а его профанация. Детство означает чистоту помыслов, а инфантилизм означает их выхолощенность. Он лжив. Он означает стремление не отвечать за свои поступки, а их оправдывать. Так я, алкоголик, всегда умел объяснять свои попойки и даже ставить их себе некоторым образом в заслугу, покрывая свое пьянство целым веером разнообразнейших оправданий, начиная от-того, что меня не понимает собственная жена, и кончая большевиками, которые-де споили народ. Очень хорош еще аргумент о том, что действительность-де настолько ужасна, что трезвыми глазами смотреть на нее просто нет сил.

Да, она действительно ужасна, куда ужаснее всех детских сказок. Но, отдавая себе в этом отчет, я все же сам волен выбирать, глядеть ли ей в глаза трезвым или пьяным. Никто насильно мне водку в рот не вливает, этого в действительности нет. Если бы я хотел уйти от действительности, мне хватило бы литра спирта, чтобы уйти от нее раз и навсегда. Я не хочу от нее уходить. Я хочу в ней жить, я в целом понимаю смысл этой командировки, но я хочу быть достаточно свободным от действительности, а для этого важно самому отвечать за себя, не ища оправдания в об­стоятельствах.

Один из принципов Анонимных Алкоголиков, также имеющий отношение к проблеме детства, заключается в том, что мне не следует себя ненавидеть. Но я не смогу себя полюбить, не за что будет, если не перестану все себе прощать и во всем себя, жалея, оправдывать. Жалеть и оправдывать можно других. Прощать необходимо другим. Самооправдание всегда ложь.

Я трезв постольку, поскольку стал другим человеком. Чтобы стать другим человеком, мне пришлось повзрослеть. Увы, невозможно стать другим человеком, что-то при этом обрести и ничего не потерять. Я как бы переехал в другую страну, где другие, более строгие законы, и куда не все можно взять с собой. За билет в одну сторону я отдал многое. Я теперь не пью вина, не волокусь за девками и не пою куплетов под гитару. А жаль. Правда, жаль, потому что это было здорово, когда в том не было греха, и это все было в кайф, и это все ушло безвозвратно.

Самый искусительный соблазн заключается в том, чтобы, путая причины и следствия, попытаться вернуться в рай юности с помощью бутылки вина или стакана водки. Конечно, я его не избежал. Но даже если я и попадал зайцем в рай, то благодаря химии моего организма я проскакивал его так быстро, что не успевал поймать кайф, расслышать знакомую мелодию: я сноваоказывался в аду глухого запоя. Пустое, я в другой стране. Мои попытки, став другим человеком, делать здесь то же самое, что прежде, выглядят искусственно и натужно, значит, они лживы. Ложь это грех, а где грех, там все не в кайф. Но я трезв, по крайней мере.

Ребенком я часто клялся, что уж с понедельника обязательно начну новую жизнь. Когда я вырос в дядю, но не изжил в себе инфантилизм, я тоже часто грезил, что вот когда-нибудь и для меня начнется какая-то новая, трезвая жизнь. И вот она началась. Стал ли я в этой новой жизни более счастлив, чем в прежней? Я трезв. А понятие "счастья" осталось в той, детской жизни, в словаре взрослого человека нет ничего такого, чему бы оно соот­ветствовало.

Следуя принципам Анонимных Алкоголиков, я говорю только о себе, ничего никому не пытаюсь навязывать, никого не призываю следовать моему примеру. Более того, я знаю людей, которые до седых волос живут детьми, и я их люблю. Хотя я знаю, что они часто лгут и что на них нельзя положиться, я бы не хотел увидеть их другими, для них инфантилизм слишком органичен, как и связанное с ним пьянство. Пусть живут так. Никаких уни­версальных рецептов нет, и ложь не всегда и не для всех наихудшее из зол.

Благодарю вас за то, что вы меня выслушали.


"Новая газета", 1997г.




Скачать 431,57 Kb.
оставить комментарий
Дата22.09.2011
Размер431,57 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх