Учебное пособие Издательство тпу томск 2007 icon

Учебное пособие Издательство тпу томск 2007


1 чел. помогло.

Смотрите также:
Учебное пособие Издательство тпу томск 2007...
Учебное пособие Издательство тпу томск 2007...
Учебное пособие Издательство тпу томск 2005...
Учебное пособие Издательство тпу томск 2006...
Учебное пособие Издательство тпу томск 2006...
Учебное пособие Томск 2007 ббк: Т3(2)4-2 я73...
Учебное пособие Томск 2007 ббк 65. 272...
Учебное пособие Томск 2007 ббк 65. 272...
Учебное пособие Издательство тпу томск 2007...
Учебное пособие Издательство тпу томск, 2003...
Пособие по проектированию Издательство тпу...
Учебное пособие Издательство тпу томск 2007...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   31
вернуться в начало
скачать
^

Кризис мифологии


Философия «есть самый поздний плод человеческой культуры. “Когда философия, – писал Гегель, – со своими абстракциями рисует седину жизни в серых тонах, свежесть и жизненность юности уже прошли, сова Минервы начинает свой полет во всемирно-исторических сумерках” (“Философия права”)»30.. Доверие к мифам пошатнулось благодаря расширению географического горизонта греков. Последнее обстоятельство оказало влияние на раннее развитие науки у греков. Полученные греками в путешествиях наблюдения являются мощным стимулом для пробуждения сомнений.

«Фантастическая география Гомера пала сама собою, когда Средиземное море стало известным до Гибралтара, когда средиземноморская торговля сосредоточилась в руках ионийцев. Тот крайний Запад, где некогда жили Циклопы и разные фантастические чудовища, был исследован. Море, казавшееся некогда беспредельным, замкнулось в определенные границы. Небо раздвинулось над землею, и дикое первобытное представление о том, что оно лежит на вершинах отечественных гор, на которых обитают небожители, было оставлено всеми … общение с множеством народов, знакомство с их разнообразными обычаями, нравами, религиями, установлениями показывало относительность, условность всех человеческих преданий и верований и открывало путь свободному исследованию и рационалистической критике.

Расширению географического горизонта греков соответствует и внутреннее усложнение общественной жизни. Мощное развитие торговли, промышленности, накопление и перераспределение богатств, прилив населения к торговым центрам и быстрый прирост его – вызывают повсеместное глубокое социальное и политическое брожение, в котором разлагаются старые формы общественной жизни и возникают новые»31. На смену обычаю, традиции приходит законодательство, дающее обществу прочный строй, согласующее разнородные интересы. Первые греческие «мудрецы» (Солон, Питтак Митиленский, Периандр Коринфский, Хилон Спартанский, Биас Приенский и другие – те «семь мудрецов», во главе которых неизменно помещается Фалес Милетский, родоначальник греческой философии) прославились как законодатели.

Вслед за эпической поэзией Гомера расцветает лирическая поэзия (ионийская и эолийская лирика), свидетельствующая о мощном развитии личности. А вслед за лирической поэзией пробуждается философское умозрение и научное исследование. Таким образом, человек преодолевает чувство рабской зависимости у окружающего мира сначала средствами магии и религии, а затем науки и философии.

Античная философия «свергала с себя иго демоно-боязненности»32. Тем самым преодолевалось детское политеистическое сознание архаичного человека. Детское сознание ссылается на сверхъестественное (души, демонов), а человечество в лице греческой культуры вступило на путь познания: «раз уж кто, оставив детскую веру, вступил на путь объяснений и обоснований, для того неизбежно кантовское правило, что «самые дикие гипотезы более выносимы, чем ссылка на сверхъестественное»33.

Тем самым были заложены предпосылки развития науки и философии. Политеизм задерживает развитие знания тем, что предрасполагает человека к разъединению и изолированию явлений (эпизодическое сознание), тем, что обращает движение человеческой мысли в другую сторону от естественных причин, на причины сверхъестественные.

«В странах, где господствует политеизм, могут по временам являться великие люди, которые с помощью модного взлета их ума, освободившись от политеистических понятий своей страны, открывают в большей или меньшей мере правильность и единство явлений природы; но их понятия и взгляды не могут утвердиться; они остаются без всякого действия на умы, а вследствие того они не оказывают никакого влияния на развитие знания. Это потому, что в политеистических странах направление умов совершенно противоположно направлению науки. Политеизм стремится к разъединению и разобщению мировых явлений, наука же, напротив, стремится к объединению и обобщению их. Политеизм направляет умы к тому, чтобы приписывать каждое явление особенной причине; наука же научает их сводить множество явлений к одной и той же причине. Но монотеизм, научая людей, что все происходящее в мире имеет своим началом единое верховное существо, должен, как выше показано, неминуемо вести к науке»34.

«Философия зарождается тогда, когда вера в богов, как практическая опора в жизни человека, начинает изменять ему … оказывается, что боги обманули ожидание людей.

Нет правды на земле,

Но правды нет и выше (Трагедия Пушкина «Моцарт и Сальери»).

«Не всегда боги награждают добрых и карают злых». Эта мысль встречается уже во времена Солона (594 до Р.Х.)»35.

Греки противопоставили мифу (не только народному политеизму и магии, но и эпической поэзии Гомера) Логос (сначала как разумное слово о природе вещей; а потом как вселенский Разум).

По началу (например, у Гомера) под логосом «разумеются обыкновенно льстивые, ложные, пустые слова, «словеса лукавствия», в противоположность истинным, правдивым речам или рассказам – «мифам» или «эпам». Но мало-помалу такое отношение радикально изменяется: «логос» берет верх над «мифом» или «эпосом». Миф из «сказа» превращается в «сказание» или «сказку» и противополагается истинному слову – логосу; «эпос» в свою очередь превратился в говор, молвь, поговорку, в те слова, в которые облекается речь, иногда для своей прикрасы, иногда для того, чтобы скрыть свой истинный смысл. Миф может иметь и разумный смысл, но он требует объяснения посредством «слова». Детская мысль тешится мифами; в период умственной зрелости миф отходит всецело в область предания, поэзии или вымысла. Миф, являвшийся некогда истинным, обращается в «ложную речь, подражающую истине» или уже в поэтическую фабулу, в басню (например, «мифы» Эзопа) … Мифическое миросозерцание поэзии сменилось прозой трезвой мысли … Уже ранняя греческая философия приобрела характер антимифологический, противополагая мифу и эпосу «разумное слово» о природе вещей: здесь слово, или логос, означает рассуждение. Ксенофан, один из первых и самых энергичных противников мифологического миросозерцания, восстает против Гомера и Гесиода, против народного политеизма, против мифологических вымыслов … слово о природе противополагается вымыслу … «Слово» об … едином «естестве» всех вещей … противоречит не только мифическим вымыслам; оно противоречит видимости, чувственному восприятию явлений в их изменчивом множестве. Это – дальнейшая ступень отвлечения: … логос, «слово о сущем» … противополагается явлению»36.
^

Стремление к правде как источник возникновения философии


Еще до всякой философии, благодаря античной религиозности, которая не была удовлетворена ни архаичными представлениями о судьбе, ни представлениями о богах, существовала в древнегреческом обществе вера в идеал Правды (справедливости, закона, права), представление о вечной правде, которая царствует в мире.

«У Гомера еще нет понятия «закона» – право определяется обычаем. Но понятие права или правого суда … у него, разумеется, есть, и это понятие заключает в себе не только представление о внешнем правосудии <…> Громадный шаг вперед сравнительно с эпосом Гомера делает Гесиод в «Трудах и днях» (VIII в.) … Гесиод возвышается до сознания объективной Правды как всеобщего божественного Закона, который осуществляется в мире самими богами. Если в его «Теогонии» мы видим собрание мифов, достойных дикаря, чуждых всякого высшего, духовного идеала, то в «Трудах и днях» поэт говорит … в возвышенном сознании идеала – идеала Правды, и в словах его слышится глубокое убеждение. И это убеждение в нем тем глубже»37, чем сильнее он сознает явное противоречие идеала Правды с действительностью, с неправдой, господствующей в человеческом обществе. В обществе царствуют обман и насилие, раздор разделяет отцов и детей, друзей, союзников, братьев; верность никогда не вознаграждается, почет воздается обидчику и злодею. Но несмотря на то, что Золотой век в далеком прошлом и человеческая доля прогрессивно ухудшается, Гесиод непоколебимо верит, что правый путь есть вернейший и лучший, что правда в конце концов восторжествует. «В слезах, покрытая мраком, скитается гонимая Правда по городам и народам земли. Но она приносит бедствия тем, кто ее гонит; и наоборот, кто воздает правый суд гражданам и чужеземцам, тем она дает изобилие и мир, благоденствие, удачу во всем … правда понимается как божественный закон …, которая … признается богами и требует признания со стороны людей. Этого мало: она противополагается насилию и утверждается как высшее благо человека и норма человеческих отношений, в основании которых должна лежать не сила, а правда ...

Эта вера в Правду, в вечный закон …, данный людям и возвышающий их над естественным животным состоянием всеобщей борьбы, является особенно знаменательной в устах автора «Теогонии». И, однако, и здесь вместе с такою верою, наряду с простыми мудрыми правилами и пословицами … мы находим множество примет, низменных суеверий и обрядовых предписаний, поражающих своей грубостью, мелочностью и совершенным отсутствием … смысла, например, предписания о том, как следует мочиться, чтобы не оскорбить богов … как различать счастливые и несчастливые дни … разумея знамения птиц»38.

Таким образом, философия как натурфилософия возникает на основании веры в правду, которая понимается первыми греческими философами как познавательное отношение к миру, как стремление к объективному знанию, истине, но такое понимание веры в правду является неполным.

«История философии, как и общая история Европы, делится на три периода – древний, средневековый и новый, хотя, конечно, резких граней между этими периодами проводить нельзя и между ними наблюдаются переходные эпохи – первые века христианской мысли, предшествующие Средневековью и так называемая эпоха Возрождения, стоящая на пороге новой европейской культуры»39. Классификации философских течений можно сравнить с лесами, которые нужны при постройке здания, но которые затем нужно убрать, когда здание уже построено. В истории философии применяется индивидуальный подход, последний имеет решающее значение по сравнению с классификациями, особенно по отношению к писателям и мыслителям крупного масштаба.

Историю греческой (древней) философии можно разделить на три периода: первый, древнейший – до Сократа, второй – от Сократа до Аристотеля и третий – обнимающий все развитие древней философии после Аристотеля.

Философия и наука – это, прежде всего, познание, исследование бытия. Философы Милетской школы в Ионии не делали различий между наукой, философией и религией. Вообще ранних греческих философов не интересовали такие разграничения. Они стремились постичь истинную природу, или истинное устройство, вещей, которую они именовали «физис». Именно от этого греческого слова происходит термин «физика», первоначальное значение которого, таким образом, – стремление постичь истинное устройство вещей.

Другими словами, до Сократа философская мысль не спрашивает себя о возможности и условиях познания (хотя ставит себе познавательные задачи: стремится познать внешний мир, его строение и происхождение, первые причины всех вещей, или начало всего существующего). По учению элейских мыслителей мысль о сущем (истинном бытии) отождествляется со своим предметом (сущим): «одно и то же есть мысль и то, о чем она мыслит», – так как нет ничего, кроме сущего; мысль, отличная от сущего, есть нечто «не-сущее», несуществующее, мнимое, или ложное. Поэтому истинная мысль не имеет никакого содержания, кроме сущего, и заключает в себе лишь перечисление отвлеченных логических признаков единого сущего (его неизменности, вечности, единства и т.д.). Сущее есть отвлеченное бытие, логическое понятие бытия. Существует только сущее, тождественное себе самому в своих логических определениях, весь видимый мир есть область небытия. Мысль о сущем отождествляется с внутренним законом сущего. Гераклит определяет сущее уже не как вечное неизменное бытие, а как вечный процесс жизни. У пифагорейцев сущее – это гармония, или мера – единство во множестве и множество в единстве.

Таким образом, для первого периода древней философии характерен наивный, непосредственный реализм мышления, для которого любые высказанные идеи, концепции обладают не подлежащей сомнению действительностью и достоверностью. Также, «сущее» мыслится в виде тела или вещества (материи), и сами «числа» пифагорейцев являются протяженными материальными величинами. Правда, сохраняется противопоставление умопостигаемого сущего (истинного бытия) чувственному явлению (кажущемуся бытию); а под конец, в учении Анаксагора, Дух или Ум противополагается вещественной массе; это не мешает, однако, наделять и то и другое физическими свойствами.

Также, до Сократа философская мысль направлена исключительно на мирообъяснение или, другими словами, на космологию. Философия до Сократа начинает с того, что признает в основе всего существующего одно живое начало. Стихия воды у Фалеса, апейрон (апейрон – переводится как «густой воздух», «туман», – это не одна из стихий; в апейроне совмещаются противоположные свойства различных стихий, и эти противоположности выделяются и обособляются из беспредельного; апейрон – идея не стихии, а бесконечной субстанции, которая формулируется в первый раз) у Анаксимандра и т.д. – бессмертны и неразрушимы, есть неиссякаемые бесконечные источники всякого рождения и происхождения. Материя древних физиков есть «живая материя», активная материальная субстанция; их учение определяется как гилозоизм (hyle – материя и zoe – жизнь). Для философской мысли идея бесконечной субстанции была открытием, но, как все философские открытия, эта идея была в то же время проблемой, точнее, она заключала целую совокупность проблем: как из единства субстанции объяснить множество; как из единой вечной субстанции объяснить процесс генезиса, изменения, уничтожения, движения?

Сократ критиковал натурфилософское умозрение как бесплодное и безбожное. Внешним признаком заблуждения натурфилософии Сократ считал коренные, неразрешимые противоречия (антиномии) ее отдельных учений – философии единства и философии множества, философии вечных движений, вечного генезиса и философии единого, неподвижного, неизменного бытия (эти антиномии появились в связи с открытием идеи субстанции). Говоря об абсолютном и вечном, о первых причинах бытия, философы не только не сходятся между собою, но «подобно безумным» совершенно противоречат друг другу относительно того же самого предмета – природы вещей. А это происходит, прежде всего, от того, что, пускаясь в умозрение, они не отдают себе отчета в том, что такое человеческое знание. Каждый из них исходит из рассмотрения какого-либо отвлеченного начала, какой-либо одной стороны вещей, полагая, что обладает абсолютной истиной. Но для Сократа совершенная истина есть идеал, недоступный внешнему человеческому знанию: если бы мы обладали этой истиной, то сами могли бы творить вещи; если бы мы знали законы природы, тайны мироздания, то сами были бы богами, ибо абсолютное знание свойственно только богу, а не людям.

^ Сократ первый ставит в философии проблему гносеологии (теории познания); другими словами, Сократ отделяет философию от науки и от религии (науку в том виде, в каком она существовала у натурфилософов, Сократ считает невозможной). Согласно Сократу познание истинного бытия развертывается как познание творцом своего творения. «Дела божественные» человеку недоступны; но «дела человеческие» – то, что зависит от него самого, от его сознательной воли, от его разума – вот, что может быть понято им, что составляет естественный, не только возможный, но и необходимый предмет познания человека – то, что ему всего нужнее знать. Сократ признал физику невозможной, ибо задача войти в разум Вселенной превышает человеческие силы (во вселенский Разум Сократ призывал верить).

Философию от науки отличает то, что она не есть вовсе чистое познание. Философия не является чисто познавательным актом. Эволюция знания (науки) всегда поступательная. Она никогда не приводит науку к раз пройденным ступеням. Траектория движения здесь не пересекает самой себя. Напротив, для эволюции различных идеологий характерны круговые формы развития и маятникообразное движение.

Началом познания по Сократу, или истинного понимания, является логическое понятие. Понятие, понимание творится человеком. Человек может составить себе, таким образом, правильное понятие лишь о том, что обнимается нашим разумом, т.е. о «делах человеческих»; наоборот, «дела божественные», т.е. Вселенная в своем целом, не обнимаются нашим разумом, а потому здесь не может быть правильно образованных понятий или всеобщих определений, а, следовательно, не может быть истинного знания. В области «дел человеческих» наш разум «имманентен», как сказал бы Кант; в области «дел божеских», или в области учения о природе вещей, он «трансцендентен», т.е. выходит за свои естественные границы. Отсюда – важный практический результат: оставив в стороне «всю природу», Сократ погрузился всецело в область этическую, «так как в ней именно он искал всеобщего (всеобщих начал или понятий) и первый направил свою мысль на общие определения»40. Посредством понятий познаются не внешние индивидуальные вещи, а общие нормы человеческих отношений. Отсюда сократическое познай самого себя, сократическое самопознание.

Вся философия Сократа, которая не представляла из себя догматического учения, выстраивается на вере в правду, правду Сократ представлял уже не как материальную субстанцию (Сократ считал, что такое представление неточно передает смысл древнего этического идеала, веры в правду как справедливость), а как нравственное добро. Еще у древних поэтов (Гомера, Гесиода) видели мы простую, но глубокую веру в неписанный естественный закон (правду), и эта вера находит свое выражение и у аттических трагиков, у Софокла в особенности. Из веры в правду вытекает идеал общества, не подчиненного никакой человеческой власти и управляемого одними установленными законами, в основании которых лежит неписанный закон – вечное право, – таков нравственно-политический идеал лучших людей Периклова века. Этот идеал входит органически и в миросозерцание Сократа: вера в «закон» – в высшую разумную форму всех «дел человеческих» – есть руководящий принцип всех его исканий. Предшественники Сократа искали такой «нормы» во внешней природе, Сократ эти исконные искания греков возводит на новую высшую ступень.

Сократ представляет сущее, истинное бытие не как природное тело, а как вселенский разум (разум у древних греков охватывает не только мышление, но и волю, действия, чувства, все то, что теперь называется психической жизнью, а тогда называлось жизнью души; вселенский разум разлит в теле всей вселенной, это мировая душа, всеобщий разум). Сократ указывал на следы божественного разума во всей природе, на мудрость устройства природы. Единый разум производит сознание (душу) человека, созидает внешнюю природу. Сократ ссылается на весь строй неба и земли, на порядок и красоту мироздания, управляемого неизменными и общими законами. Мир есть, таким образом, одушевленное, живое существо.

Философия Сократа имеет этический корень, носит этический характер как и древний греческий идеал Правды. Само стремление к правде (нравственному добру) составляет истинную природу человека, естественно для человека. Тело, как и другие внешние блага, внешним образом принадлежит человеку. Разумная душа – лучшее в нас. Тело разлагается и тлеет, когда его покидает душа, «в которой одной обитает разум». Сократ, по словам Аристотеля, даже вовсе упраздняет неразумную, страстную часть души. Сократ суживает понимание души человека, сводит душу к понятийному мышлению и рациональному действию. Душа по Сократу – божественная часть человеческого существа. Поэтому мы должны, прежде всего, заботиться о душе, о ее внутренней красоте и совершенстве; не о том, что принадлежит нам, не о теле, о богатстве или славе, или о долгой жизни, но о себе самих, о лучшем, о существенном в нас. Поэтому высшая цель человека заключается в господстве разума, в истинном знании.

По-другому понимается душа человека уже у Платона, а также в христианстве. «Это первый заметил Платон, изображавший душу в виде колесницы, запряженной двумя конями, белым и вороным, и узревший в ней противоречие противоположных сил души … «Две души живут в моей груди, и одна хочет отделиться от другой» (Гёте) … это фундаментальный конфликт самосознания с бессознательным. Еще античные язычники формулировали это трагическое противоречие души: «Я вижу лучшее и одобряю его, но следую худшему» (Овидий). Существует сознание закона, но в то же время существует бессознательное сопротивление закону. Это основной тезис апостола Павла … он говорит: «Я – «пленник» «закона греховного, находящегося в членах моих»»41. Первородный грех – и есть та онтологическая трещина, которая расколола космос, прошла также и внутри человека и проявилась в раздоре всех элементов бытия. Первородный грех – есть «родовой, унаследованный»42, «грех рассматривается не как вина и преступление, не как нарушение объективной нормы или ценности добра, а как опасность, как болезнь, угрожающая человеку гибелью»43. Христос отдает предпочтение отверженным и грешникам – мытарям и блудницам, потому что «не здоровые нуждаются во враче, а больные»44.

Философия по Сократу и есть усиление в себе разумности, путь человека к самосовершенствованию, забота о душе, ясное сознание нравственного добра. Таким образом, Сократ отрицает или игнорирует всю неразумную, иррациональную часть души – аффект, волю, страсть, все добродетели сводя к разумным силам души. Этика Сократа получает интеллектуалистический, мало того, рассудочный характер и является крайне односторонней, заслуживая упреки Аристотеля. Достаточно знать добро и человек будет делать добро. Сократ отождествляет добродетель со знанием. Каждый должен искать такое знание внутри себя, его нельзя передавать или преподавать внешним образом, как это делают софисты, так что роль философа сводится к тому, чтобы побуждать к подобному исканию, повивая умы в духовном рождении. Сократ отвергает возможность преподавания такого знания (нравственного добра, а не просто знания о мире, даже если и глубокого знания). Это знание спасительно для человека. Платон сохраняет чисто сократовский взгляд на знание. «Истинное знание не есть определенное мнение, догматическое положение, которому можно было бы научиться внешним образом, которое можно было бы передать или усвоить извне … «То, что для меня важно, – пишет он в старости, – никоим образом не может быть высказано подобно другим предметам преподавания, но, в результате продолжительных и сосредоточенных изысканий в совместной жизни, внезапно, как от упавшей искры, в душе учащегося возгорается свет, который затем уже питается сам собою…». Из речей, лекций или книг нельзя почерпнуть действительного знания; лишь немногие способны воспользоваться указаниями, находящимися в словах или книгах: большинство не выносит из них ничего, кроме мнимого знания … он видел в своей литературной деятельности … «средство для пробуждения философии, побуждение к философской жизни»45, пробуждение разумной души. Истинное знание (нравственное добро) не может быть дано человеку извне. Внешние впечатления, опыт, учение лишь пробуждают в нем знание.

Итак, философия Сократа основную задачу философии видит не в познании универсального порядка (вместо субстанции Сократ основой мира считал вселенский разум), а в познании этических норм. Вселенский разум для Сократа – предмет веры, а не познания. Но в то же время он открыл в человеческом мышлении универсальную логическую способность и указал на понятийную форму нашего мышления. Сократ призывал к правильному образованию понятий, так как отождествлял наше знание, полученное таким образом, с добродетелью. Но, понятия мы образуем не только в области этической, но и во всей области нашего опыта; мы все мыслим в форме понятий и все должны мыслить логически, как это показывает сама диалектика, обличающая мнимое знание. К чему же относятся наши понятия? Относятся ли они к частным вещам, о которых они сказываются, или же логические роды и виды относятся к действительным родам и видам свойств и вещей, совпадают с действительными родами и видами? Сократ, по словам Аристотеля, «не отделял общего» от частного, рода от индивида, понятий от вещей.

Логически правильное образование понятий играло в философии Сократа важную роль в развитии нравственности человека. Так родился диалектический метод. Сократ сознавал ограниченность и несовершенство наших понятий, а отсюда понятия могут быть ложно отвлечены и неопределенны. «Уже Сократ, по-видимому, обратил внимание на несоответствие между формальной всеобщностью наших понятий и ограниченностью их содержания индивидуальностью тех предметов, к которым они относятся»46. Несовершенство наших понятий означало для Сократа несовершенство нашей души по сравнению с вселенским разумом. Обличение мнимой человеческой мудрости, относительность, условность человеческих знаний связывается у Сократа с идеалом божественной мудрости. Ложное понятие или неопределенное могло привести к неправильному поступку. Поэтому Сократ требует правильного логического определения понятий, там, где это доступно человеческому разуму, он требует образования общего понятия. Сократ стремился свести всякое рассуждение к основному понятию, затем рассматривал, насколько верно оно отвлечено. Определение понятия, чтобы быть истинным, т.е. исчерпывать самую сущность определяемого, должно быть не только общим, но и полным, заключая в себе не только общие, но и частные признаки данного объекта.

Диалектический метод ведет свое происхождение от Сократа, но Платон не только усвоил этот метод, но точнее формулировал его приемы. Для Сократа диалектика являлась искусством образования понятий (посредством логической индукции) и их соединения. Истинный диалектик умеет восходить от множества явлений к единому общему понятию, от частного к общему. Это – так называемое «сведение». Диалектик обладает также искусством отличать понятия друг от друга, и вместе с тем он же умеет спускаться от единого ко многому, от общего к частному – делить, органически расчленять род на подчиненные ему виды и подвиды, спускаясь до частного и единичного, чтобы не витать в области отвлеченностей, но познавать подлинные свойства, индивидуальные особенности вещей. Это деление понятий составляет вторую часть диалектического метода. Задача деления понятий – в том, чтобы посредством полного и последовательного перечисления всех видов и подвидов измерить логически всю область данного рода и проследить, не перепрыгивая промежуточных звеньев, все разветвления понятий до крайнего предела деления, до такой точки, где кончается их логическое расчленение.

Определение понятий – первая часть диалектического метода – не есть простое перечисление того, что под ним подразумевается; в нем понимается то, что встречается во всех единичных однородных предметах, то общее, без которого ничто частное не может быть понято. Метод определения понятий – Сократову индукцию – Платон дополняет новым способом проверки, который заключается в испытании принятых предположений посредством рассмотрения их последствий. Всякое предположение должно быть развито во всех своих положительных и отрицательных последствиях, чтобы мы могли знать, насколько оно необходимо или допустимо: должны быть выведены все возможные последствия, сначала из него самого, затем из противоположного ему предположения, чтобы можно было ясно видеть, которое из них более допустимо, более вероятно и согласно с действительностью.

Диалектика не ограничивается исследованием отдельных понятий или родов той или другой вещи; но она должна исследовать взаимные отношения родов и видов вещей. Диалектика должна указывать какие понятия или «рода» согласуются между собой и какие исключают друг друга. Так, например, понятия покоя и движения не совместимы друг с другом, но каждое из них совместимо с понятием существования и проч.

Киники в отличие от Сократа утверждали, что в действительности существуют лишь частные единичные вещи, роды же суть фикции: общие понятия существуют лишь посредством слов человека, и в действительности им ничто не соответствует. Напротив того, Платон признает, что только мыслимое, только то, что соответствует логическим понятиям, действительно существует, между тем как частные, чувственный вещи преходящи и призрачны47. Можно ли через понятия познать сущее (подлинную истину), или нет – наш разум заблуждается в своих универсальных понятиях и не может познать подлинную истину? Возможно ли теоретическое познание (познание истинного бытия) или нет? Киники и киренцы проповедуют софистический скептицизм, отрицающий возможность теоретического познания. Платон развивает умозрительный идеализм, который признает возможность познания истинного бытия (истинное бытие для Платона – это мир идей).
^

Философское сомнение как еще один источник философии


Истинное бытие по Платону, сущее – это уже не мировая душа, а умопостигаемые «виды», «формы» или «идеи», которые мыслятся в понятиях. В понятиях мы мыслим не единичные вещи, а идеи, которые обладают высшей реальностью, подлинным бытием. Диалектика как метод правильного образования понятий у Платона переходит в метафизику, в новое учение о сущем. Посредством диалектики универсальные понятия развиваются независимо от всякой чувственной формы. Понятием определяется сущность вещи. Учение об идеях считается центральным учением Платона.

Таким образом, греческая философия осмысливает свое происхождение от разумной души человека, от веры и стремления к правде. Но у философии Платона есть еще один источник возникновения. В основе миросозерцания Платона, с одной стороны, лежит заповеданный Сократом древний этический идеал, вера в правду, а с другой, кроме этого могущественнейшего этического мотива, «следует указать на эстетический мотив, на чувство красоты, которому Эрос придал столь могущественное развитие и заставил философа видеть отражение идеала в чувственных формах Вселенной»48, хотя сам Платон понимал свою философию лишь как развитие подлинного Сократова учения (последнее отражено в словах Платона: «да и нет, и не было никакого Платона, а есть только Сократ, снова ставший молодым и прекрасным»49).

Смерть Сократа вызвала в Платоне осуждение всего современного общества (подобное гневному протесту Гераклита против восторжествовавшей демократии, «худых людей») и более – осуждение мира сего. Платон увидел, что в мире сем нет места нравственному добру (правде). С одной стороны, древняя вера в правду была поколеблена в том наивном виде, в котором она присутствовала в ранних диалогах Платона. А с другой стороны, произошло преображение этой веры в правду в веру в сверхчувственный мир, мир идеала, в котором нормы добра имеют свое полное осуществление. Вера Платона – это вера в реальность высшего духовного мира, «в нем же правда живет». Преображенная вера Платона раскрыла ему новый духовный мир. Если этические нормы отвергаются и нарушаются человечеством, это не значит, чтобы правда (нравственное добро) упразднялась, была мнимой. Наоборот, правда (нравственные нормы) обладают высшею, сверхчувственною реальностью: идеалу правде принадлежит подлинная действительность, тогда как тот видимый порядок вещей, который есть отрицание идеала, есть не только дурной, но и ложный. «И уже в «Горгии», едва ли не первом диалоге, написанном после смерти Сократа, где с такою энергией произносится суд над всем исторически сложившимся нравственным и политическим строем современного общества, мы находим решительное утверждение безусловной ценности нравственных норм и первое признание реальности высшего духовного мира, «в нем же правда живет»»50. Таким образом, у Платона правда утверждается как нечто безусловное, абсолютное. Красота личности Сократа с необычайной силой раскрылась в его предсмертные моменты. Именно эта внутренняя красота человека, человеческой личности, просветила посюсторонний мир до глубины и помогла Платону увидеть не только отсутствие в существующем общественном строе нравственного добра (правды), но и относительное присутствие правды (неполное, частичное ее воплощение) в посюстороннем мире.

^ Платон усматривает общее влечение к духовно-разумному не только в человеке, но и во всей природе – бессознательное в низших созданиях, инстинктивное в животных и просветленное в человеке: название этого стремления к блаженству, к благу или к полноте бытия есть Эрос – имя древнего бога любовного влечения). В мире животных существ Эросом обусловливается акт размножения, посредством которого род осуществляется в смене индивидов, возникающих и уничтожающихся; в нем совершается приобщение преходящей, смертной природы к вечной и неизменной родовой идее. В человеке Эрос проявляется, как любовный пафос, влекущий нас к красоте. Всякое существо, всякое семя стремится к полному своему развитию, к полной жизни. «Каждое существо стремится возможно полнее воплотить, выразить свою идею»51. Полнота бытия, идеальная полнота желается всеми существами, но никогда не достигается окончательно. В природе все возникает и уничтожается, все частное, единичное проходит и погибает. Платон считал чувственный мир «вечно возникающим и уничтожающимся, но никогда не существующим истинно»: в основе своей он сводится к небытию. Все течет, ничто не пребывает в мире явления; стало быть, чувственным, являющимся, изменяющимся вещам нельзя приписать подлинного бытия, стало быть, это бытие принадлежит чему-нибудь другому, не чувственному, а умопостигаемому. Ведь и Гераклит учил, что в потоке изменения пребывают тождественными только общие отношения, общий порядок или строй, закон или логос мира. И Платон признает, что пребывающим бытием обладают только нормы; общие виды или формы сущего, постигаемые умом.

Таким образом, красота личности Сократа, наиболее проявившаяся в его смерти, интуитивно схватывается Платоном и запечатлевается в символе идеального (эйдетического) мира, другими словами, становится частью его философии, остается жить в его философии не только философское учение Сократа, но и сама его нравственная личность. Смерть, таким образом, есть не только враг, но и друг, так как в этом последнем испытании, с необычайной силой раскрывается красота человеческой личности. У апостола Павла «смерть есть последний враг, который должен «истребиться», который должен быть попран смертью Христа: смерть должна быть поглощена победою, ибо она была бы сама победою ада»52, а с другой стороны смерть есть друг, т.к. «не оживет, аще не умрет» и «сеется в тлении – восстает в нетлении», «сеется тело душевное, восстает тело духовное»53, как зерно вырастает в борьбе, преображается в страшной и трагической борьбе, через распадение менее совершенного становится более совершенным.

Платон не просто конструирует мир идей, в «мире идей» символически запечатлеваются его прозрения, его видения внутренней нравственной красоты человеческой личности. Учение о мире идей, «это основное учение не было догматом в глазах Платона и его учеников; сам Платон не раз подвергал его критической переработке»54, более того, «судя по диалогам Платона и в особенности по его позднейшим произведениям, он сам как истинный философ поощрял своих «сотоварищей» к диалектической критике и проверке самых оснований своего учения»55. Учение об идеях было выдвинуто Платоном в средний – наиболее значительный и плодотворный – период творчества.

В последнем, старческом периоде философская мысль Платона испытала существенные изменения. В последний период своей деятельности Платон сближает свои идеи с числами пифагорейцев, сводя их к основным категориям единства и множества, предела и беспредельного.

Таким образом, источником платоновской философии является не только и не столько подсознательный Эрос (наивная, детская вера в правду – проявление коллективно-бессознательного). Подсознательное может проявляться не только в эросе, но и во сне, в грезах, в фантазиях и т.д. Источником платоновской философии (особенно, в средний, послесократический, период) является само сознание, но не автономный разум И. Канта (способный из себя и от себя полагать и предписывать законы для воли), а разум, проясняющий внутренний, сверхчувственный (живой) опыт. В европейской философии запечатлен этот формальный момент сознания, то «Я мыслю» (ведущее свое начало от Августина Аврелия), что сопровождает все философские представления (но сознание не является источником философских представлений). Более того, само сознание рождается из конфликта, столкновения противоположностей, антиномий, другими словами, из сомнения.

Сущностью сознания является строгое противопоставление (у Платона – это противопоставления чувственного и сверхчувственного бытия). Гегель призывал не бояться, а стремиться к противоречиям, последние формируют индивидуальное мышление (сознание). Вот почему философию нельзя свести к преподаванию, потому что философское знание получено в результате творческого разрешения антиномий.

Философия начинается с сомнения в традиционных воззрениях. Философия заключается в смелости также как и Иов сказал, «что он не видит ни справедливости, ни Провидения, ни даже Бога»56. В философском сомнении мир, как он представляется в моем сознании, лишается достоверности, так как этот представленный в моем сознании мир – не столько не истинен, сколько не добр. Другими словами, человек не принимает не столько представления о мире, сколько сам мир; бунт человека направлен на мир, в первую очередь. И, наоборот, мысль о том, что несправедливость мира – лишь одно из моих представлений (кажущееся бытие, явление) – в какой-то степени утешает. «Феноменологическая редукция» Гуссерля и есть утешительное напоминание о том, что увиденная мною трагедия мира может лишь казаться (представляться, являться) мне такой уж универсальной и абсолютно непреодолимой.

Сомнение, направленное на мир как он представляется нам – это то общее, что мы находим в философских учениях. Сомнение – «это единственная в своем роде операция хорошо известна в философии; она столь же стара, как и сама философия и мистика.

Это философское посвящение; и первым посвящением был Платон. Но тот философ, который в наши дни уточнил, кстати, замечательным образом, эту операцию универсального сомнения, – это Гуссерль. Он ее называет «феноменологической редукцией». Весь мир сводится к явлениям. Кстати, слово «явление» принадлежит Платону; это он впервые сказал, что «чувственный мир сводится для нас к явлениям – к тому, что является и рождается».

Для Канта тоже чувственный мир – … «только чистое явление, только представление». А Шопенгауэр говорит: «Мир – это та идея, которую я себе о нем создаю, это мое представление о вещах»57. Универсальное сомнение Декарта – это философское сомнение, особое сомнение, совершенно неизвестное для повседневного мышления, и даже для науки; это сомнение в том, в чем не сомневается здравый рассудок; это сомнение во всех человеческих суждениях о мире, во всех суждениях точных наук (ибо они высказаны также по поводу объективной реальности); сомнению подвергается весь (казалось бы наблюдаемый!) мир, который представляется нам существующим в пространстве и времени. Быть может, весь мир не реальность, а сон, иллюзия? Сомнение, редукция (буквально «сведение», «уменьшение») – есть попытка сведения мира к моим представлениям, эта попытка, например, у Декарта, преследует определенную цель: найти то предметное содержание, которое невозможно свести к моим представлениям (к вещам, как они существуют для нас), другими словами, то, что не сводимо к моим представлениям и будет истинным бытием, а не кажущимся. Для Гуссерля цель феноменологической редукции – очищение сознания, противоборство процессу замутнения сознания, которым сопровождается наполнение сознания предметным содержанием, представлениями. Кажущемуся бытию (под последним подразумевается бытие, мыслимое в том виде, как оно кажется или представляется нам существующим) противопоставляется истинное бытие.

Философия как метафизика подавляющим большинством авторов понимается как учение об истинном бытии, «т.е. о бытии, мыслимом в том виде, как оно существует само по себе, независимо от того, каким оно сознается нами или каким представляется нам существующим. При этом истинное бытие противопоставляется кажущемуся бытию … Истинное и кажущееся бытие называется еще и другими именами. Под влиянием греческой философии первое называют ноуменами (от греческого слова «мыслимое», «умопостигаемое») или ноуменальным бытием, а второе – феноменами (от греческого слова «казаться») или феноменальным бытием. С конца же восемнадцатого века под влиянием немецкого философа Канта (1724-1804) истинное бытие называют также вещами в себе. Это перевод латинского выражения res in se или немецкого Ding an sich. Кажущееся же бытие под влиянием Канта стали называть явлениями (Erscheinung). Но надо твердо помнить, что слово «явление», когда под ним подразумевают кажущееся бытие, имеет более широкое значение, чем в естественных науках. В последних явлением называется только какая-либо перемена в вещах, но не сами вещи, напр.: падение тела, соединение химических веществ в одно сложное тело, разложение сложного тела на простые и т.п. В философии же называют всякое кажущееся бытие явлением.

Однако не следует думать, будто бы понятия истинного и кажущегося бытия созданы метафизикой. Напротив, они от нее получили только свои разные названия, а возникают они, но без определенного названия, еще раньше всякой метафизики. Это они заставляют ее возникнуть. Происходит это следующим образом: наблюдая бытие, как оно дано нам в опыте\, мы сначала, конечно, относимся ко всем данным опыта с полным доверием. Сначала мы вполне убеждены, что все они образуют собою истинное бытие. Но постепенно мы встречаем ряд фактов, внушающих нам подозрение: таково ли истинное бытие, как то, которое дано нам в опыте? Напр.: нам кидается в глаза, что та самая вещь, которая одним человеком чувствуется как теплая, другим чувствуется как холодная. Или: человек, отличающийся той особенностью зрения, которая называется дальтонизмом, видит спелую ягоду земляники и лист земляники одинаково окрашенными, причем никак не узнаешь, какой именно цвет имеют в его глазах и лист, и ягода: тот ли, который другие люди называют красным, или же тот, который зеленым, или же какой-нибудь неведомый третий. Сам дальтонист может только сказать, что и лист, и ягода одного цвета, описать же этот цвет, конечно, нельзя; ведь цвет настолько неописуем, что слепорожденных никакими описаниями нельзя довести до знания цвета. Но разве могла бы одна и та же вещь быть сразу и теплой и холодной, окрашенной для дальтониста в один, а для других людей в другой цвет, если бы она воспринималась нами в опыте в том виде, в каком она существует и в действительности? Кроме того, есть множество других фактов, которые возбуждают то же самое подозрение: таковы ли вещи в действительности, какими они нам кажутся данными в опыте? … упомянутое подозрение принуждает философию уже при самом ее возникновении заняться исследованием истинного бытия58.

Философское сомнение – это неверие в окончательную трагичность мира (христианство) или невозможность для человека преодолеть эту трагичность (Платон, индийская философия).
^

Превращение диалектического метода в метафизику


Метафизическая точка зрения на мир отличается от мифологической (обыденной) и научной. В мифологической картине мира трагизм мира преобладает, в подлинной философии – трагизм (конфликт, антиномичность мира) – лишь один из видов связи между противоположностями (разностями), причем вид связи (отношения), характеризующийся нестабильностью, временностью. Таким образом, этот вид связи преходящ, временен, а не вечен.

В научной картине мира (особенно в связи с системным подходом), наоборот, делается акцент на гармоничность (системность) природы и общества.

В XIX в. существование порядка и гармонии в природе часто использовалось теологами как свидетельство существования сверхъестественного творца. Считалось, что многочисленные чрезвычайно утонченные механизмы природы – такие, как порядок в расположении планет Солнечной системы или сложная организация живых существ, являются убедительными доказательствами существования «разумного планирования» природы. Несмотря на внешнюю привлекательность, подобные рассуждения, как и многие последующие попытки вывести наличие плана из рассмотрения явлений природы, подверглись критике философов и ученых.

Один из контрдоводов, используемых и по сей день, является указанием на вымышленность природной гармонии. Человеческий разум может обнаруживать порядок даже там, где его нет. Хорошим примером этому могут служить знаменитые созвездия. Наши предки воспринимали хаотическое распределение звезд на небе как упорядоченную картину. Ведь в действительности не существует ни Большой Медведицы, ни Девы, ни Скорпиона – все это лишь случайный набор светящихся точек. Но этот аргумент в данном случае не применим. Законы физики знаменуют собою реальный успех в нашем понимании природы. Причем существуют вполне объективные способы установить наличие порядка в физической системе. Например, можно подтвердить порядок экспериментально или наблюдением. В свое время Э. Мах высказал точку зрения, которая легла в основу его космологических представлений, а именно, действительность следует привязывать к наблюдениям. Поэтому было бы нелепым представлять фундаментальную физику измышлением ума, не имеющим к реальности никакого отношения.

В фундаментальной физике законам природы соответствуют математические выражения, которые зачастую известны математикам до их применения к реальному миру. Математическое описание изобретается не просто для лаконичной формулировки законов природы. Часто совпадение свойств природы с конкретными математическими выражениями оказывается совершенно неожиданным, структура математического описания выявляется по мере анализа физической системы.

Хорошим примером может служить описание взаимодействий природы в одиннадцатимерном пространстве. Математическое «чудо» заключается в том, что законы действия сил могут быть выражены через ранее неясные геометрические свойства многомерного пространства. Разумеется, это вызывает восхищение, однако, обнаруженный здесь порядок, не является плодом нашего воображения, навязанным природе. Точно также упорядоченность живых организмов, очевидно, не плод нашего воображения.

При объяснении гармонии и порядка природы необходимо различать две совершенно разные формы порядка.

Многие физические системы обладают устойчивыми состояниями, которые демонстрируют высокую степень простоты и симметрии. Разумеется, предстоит еще объяснить, каким образом системы приходят в такие состояния. Одна из причин заключается в том, что сложные состояния неустойчивы. Например, состояние атома водорода с наинизшей энергией сферически симметрично, тогда как большинство возбужденных состояний не обладают этим свойством. Аналогично жидкое гравитирующее тело принимает в состоянии равновесия (в отсутствии вращения) форму идеальной сферы. Физические системы стремятся занять положение с минимальной энергией – это универсальный закон природы. Если система первоначально обладает избытком энергии, т.е. находится в возбужденном состоянии, то включаются всевозможные механизмы, стремящиеся освободить ее от этого избытка. Рано или поздно система переходит в состояние с наинизшей энергией, которое, как правило, является простейшим. По этой причине пространственный порядок представляет собой общее свойство нашего мира. Пространственный порядок, управляющий физическими системами, отражается в симметрии законов физики.

Хорошим примером пространственного порядка служит кристаллическая решетка. В кристалле атомы удерживают друг друга, образуя правильную структуру простого геометрического вида, обладающую высокой степенью симметрии. В основе кристаллической структуры лежит атомная ячейка определенного типа, отражающегося в симметричной форме, которая характерна для кристалла (например, кристалл поваренной соли обладает кубической формой). Именно атомной симметрией в конечном счете обусловлена правильная форма снежинок. Еще одним примером пространственного порядка является строение Солнечной системы, в которой планеты почти сферической формы обращаются по почти круговым орбитам вокруг почти сферического Солнца.

Обратимся теперь к временному порядку. Его можно увидеть в регулярном течении многих естественных процессов: колебаниях атома, смене дня и ночи, зимы и лета. Периодическое движение – колебания – представляют собой, вероятно, самый распространенный в физике пример порядка. Волнообразные колебательные движения составляют существо всех квантовых движений; электромагнитные волны переносят теплоту и свет во Вселенной; планеты, звезды и галактики содержат объекты, движущиеся в пространстве по периодическим орбитам.

Пространственный и временной порядки обусловлены соотношениями фундаментальных физических взаимодействий.

Кроме понятия порядка, заключающегося в простоте и симметрии (причем этот порядок может возникать как в пространстве, так и во времени), существует понятие порядка как сложной организации, которая характерна, в частности, для живых организмов. Рассмотрим, к примеру, глаз человека. Этот хрупкий и сложный механизм, похоже, специально «сконструирован» для того, чтобы обеспечить нам возможность видеть. Миллионы клеток глаза и зрительного нерва в высокой степени специализированы с точки зрения их функций; они взаимодействуют с соседями строго определенным методичным образом. Биологи не отрицают невероятно высокого уровня адаптации глаза или любого другого органа. Тем не менее, у них не возникает необходимости предполагать, что глаз был заранее «сконструирован» и собран какими-либо сверхъестественными силами. Теория эволюции вполне удовлетворительно объясняет, как возник глаз человека. Изучения ископаемых останков и сравнительная анатомия дают детальную картину поэтапного развития столь сложного органа, как глаз, в течение многих поколений. Случайные генетические изменения порождают произвольный набор возможностей, из которых природа отбирает только то, что дает преимущество организму в его непрерывной борьбе за выживание. Лишь путем перебора чрезвычайно широкого диапазона возможных изменений орган совершенно случайно находит вариант, который способствует его адаптации в условиях окружающей среды.

И наоборот, никто из биологов еще не пытался показать, что сложные системы являются неизбежным (или даже вероятным) следствием действия физических законов; все имеющиеся в нашем распоряжении данные говорят о том, что многие сложные системы предельно чувствительны к реальному виду этих законов. Если бы Вселенная возникла с несколько иными соотношениями фундаментальных физических взаимодействий, то сомнительна была бы сама возможность возникновения любых сложных структур. Поэтому соотношения физических взаимодействий, выраженные в законах, допускают как порядок, выражающийся в пространственной и временной простоте, так и порядок, проявляющийся в сложной организации.

В метафизике рассматриваются три вида соотношения (связи) противоположностей (разностей):

1. ^ Индифферентное совпадение противоположностей. Сюда относятся такие противоположности, как часть и целое, север и юг, причина и следствие, субстанция и акциденция, положительное и отрицательное. Пространственно-временные противоположности, как «там и здесь», «теперь и тогда», принадлежат к этой группе соотношений противоположностей. Противоположности здесь совпадают неизменно: «часть» всегда есть часть целого, так же как «причина» всегда есть причина какого-нибудь следствия. Соотношение (связь) противоположностей здесь представляет собой устойчивое равновесие. Соотношение противоположностей здесь задано, и противоположности не имеют нужды приспособляться друг к другу. В этом смысле они и связаны «индифферентно».

Но существуют и два других вида связи, которые не образуют устойчивого соединения, а представляют собой динамическую активность взаимосвязи; в силу этого противоположности совпадают не индифферентно, но постоянно приспособляются друг к другу, заботятся друг о друге, вступая в борьбу или стремясь к примирению.

2. ^ Борьба противоположностей. Отдельные примеры здесь излишни, так как весь «лежащий во зле мир» дает их в большом количестве. Все конфликты во внешнем и во внутреннем мире, так же как и конфликты между самими внешним и внутренним миром, принадлежат к этому виду отношений противоположностей. И так как конфликт противоположностей встречается везде, то Гераклит и мог сказать, что борьба есть отец всех вещей.

Все противоположности «связаны концами», как говорит Платон, но связь эта различна. В данном виде отношения противоположности связаны также, даже скованы друг с другом, но связь их непостоянна и не лишена движения как в предыдущем случае; они связаны друг с другом не «равнодушием», а «ненавистью». «Противоположности взаимно уничтожающие», взаимно исключающие, – как говорит древнегреческий философ Аристотель (384-322 до н.э.). Подобное состояние имеет в виду английский философ Томас Гоббс (1588-1679) в своей замечательной диалектике общества, как «войны каждого против всех»; противоположности пожирают друг друга: «человек человеку волк». Суть этого вида соотношения противоположностей можно выразить так: взаимное исключение, «или – или», невозможность сосуществования, отталкивание. Взаимное исключение может быть реальное или идеальное, т.е. невозможность сосуществования суждений, вещей, сил, живых существ. Оба принадлежат к одному и тому же широкому виду противопоставления, к одному и тому же широкому виду соотношения противоположностей. Существует отталкивание реальное и отталкивание логическое. Совершенно неправильно думать, что существует только «логическое» противоречие и что нет противоречия «реального»: живые люди могут противоречить друг другу, и противоречивые идеи могут вести между собой реальную войну, находиться в отношении реального отталкивания, сопротивления. Первая группа показала нам другую категорию противоположностей, ибо север не «сопротивляется» югу, так же как следствие не может «сопротивляться» причине, хотя оно ей противоположно. Судьба, фатум – символ игры противоположностей; здесь «вечность играет миром, как ребенок песком» (Гераклит).

Противоречие само по себе является отрицательной ценностью, которую стремятся избежать. Поскольку здесь противоположности не выносят друг друга, противоречие становится невыносимым. В этом смысле противоречие есть источник страдания и трагического. На противоречии нельзя успокоиться, нельзя на нем остановиться, оно не может быть признано «окончательным» – и потому требуется установление другой связи противоположностей. И если противоречие означает отталкивание, т.е. борьбу, то этим другим, этим разрешением противоречия может быть только мир. Мы приходим, таким образом, к новому отношению противоположностей.

3. ^ Гармония противоположностей – не есть совпадение (тождество) противоположностей, она есть гармония полярности, противопоставление и в то же время взаимное согласование, так как «противопоставление само с собой согласуется, и из стремления противоположностей в разные стороны рождается прекраснейшая гармония – и все это через спор» (Гераклит). Это новое отношение противоположностей, при котором они не исключают друг друга, не уничтожают друг друга и не пожирают, но взаимно питают – «противное питает противное», говорит Аристотель. Откуда родится дружба, гармония любви, от сходства или противоположностей? – спрашивает Платон и отвечает: «Наиболее противоположное наиболее любезно наиболее противоположному (диалог Платона «Лизис»). Из спора возникает гармония – и чем сильнее расхождение, тем глубже и крепче преодолевающее его объединение.

Те же самые элементы бытия, которые там могли бороться, здесь вступают в отношение взаимного дополнения. Такое счастье, в сущности, есть чудо, при котором оказывается, «третье дано»: это есть рождение новой, прежде несуществовавшей ступени бытия (творчество). Такой переход не схватывается сознанием, остается совершенно вне сознания, поэтому трудно понять, как это возможно. Установить можно только одно: здесь лежит тайна творческого подъема, сублимация, «снятие» низшего через высшее. Третий вид отношения противоположностей призван «снять» состояние борьбы и противоречия и избавить нас от него. Все иерархическое строение бытия в его становлении от атома к живой клетке, от одушевленной жизни к живому духу, от первобытного состояния человечества к культурному, – можно понять (и объяснить) только в том случае, если признать третий вид отношения противоположностей, который является основой этого подъема (восхождения) бытия. Прежняя вражда может позже превратиться в особенно прочную дружбу и любовь.

Таким образом, бытие в подлинной философии – не плоское, а объемное, не разворачивается в плоскости трагизма (конфликта) или гармонии, а иерархично, многокачественно; бытие находится в ритме вечного разрешения антиномий, преодоления конфликтов противоположностей и их гармонией, бытие полно ритма становления, а не только ритма борьбы. Ритм борьбы – лишь часть ритма становления.

Подлинная философия развертывает систему … ступеней бытия. Причем каждая ступень раскрывает новое качество бытия. Упрощая и схематизируя, мы можем наметить такие ступени:

1. Категории физико-математического бытия (материально-пространственные процессы).

2. Категории органического бытия (растительно-животные процессы).

3. Категории бытия психического (сознание и подсознание) …

4. Категория бытия духовного, тоже имеющего несколько ступеней: наука, техника, экономика, право, мораль, искусство, религия.

Рассматривая эту иерархию …, нетрудно заметить один удивительный закон; он был сформулирован еще Аристотелем, а затем Гегелем: всякая высшая ступень бытия и ценности предполагает и содержит в себе все процессы механические и химические; психическая жизнь предполагает и содержит в себе процессы органической жизни. Духовная жизнь предполагает и содержит в себе психические процессы подсознания и сознания. В этом смысле человек во всей полноте своей есть механизм, химизм (обмен веществ), организм: есть неодушевленное растение, одушевленное животное и, наконец, творчески-свободный дух. Аристотель выражает этот закон соотношения ступеней в понятиях формы и материи: всякая низшая ступень бытия есть материя для высшей, которая есть ее новая форма; так, организм есть особая форма физико-химических процессов; душа есть особая форма органической жизни. Дух и свобода – особая форма психических процессов. Ясно, что всякая новая и высшая форма предполагает и содержит в себе предшествующую и низшую, как свою материю. Она формирует ее по-новому59.

Первые три ступени бытия составляют царство природы, а над ними возвышается царство духа и свободы (дух и свобода – одно и то же). В метафизике выявляется и вектор движения бытия как восхождение к гармонической связи противоположностей (самоорганизация, оформление), а не как нисхождение (энтропия, распад); вектор движения бытия – от борьбы противоположностей к их гармонии (становление). Гармония противоположностей – это не универсальная связь, а основное направление становления бытия. Становление бытия – движение по ступеням вверх, лестница ступеней, которая явилась в сновидении Иакову, вершина этой лестницы – на небе, а основание – на земле60. Символом становления бытия в Библии является радуга как мост, который свяжет землю и небо.

Гегель в отличие от Аристотеля и школьной логики «стремился не избегать противоречий, а находить и культивировать их. Правда, он отличает противоречие, в котором одно понятие противостоит другому, от бессмыслицы, которая есть механический набор понятий. Именно противоречия и сообщают реальности ее динамичность. Говоря словами самого мыслителя – «противоречие ведет нас вперед»61. Для Гегеля диалектика – не только метод, диалектика укоренена в самом бытии, есть не что иное, как законы становления бытия (процесс становления разворачивается согласно знаменитой триаде: тезис, антитезис, синтез).

Таким образом, в метафизике была поставлена проблема Абсолюта (абсолютного бытия, истинного бытия, универсальной гармонии) как конечной цели становления бытия.

Б.П. Вышеславцев указывает на то, что религия и философия (начиная, с древней философии) занимаются проблемой конечных целей в отличие от позитивных наук; проблемы последних имеют текущий, ситуативный характер и их значение не выходит за пределы их самих. Философия и религия заняты поиском Царства Правды, Софии, Всеединства, Абсолюта, истинного бытия, мира идей и т.д. «Позитивная наука, построенная на законе причинности, «каузальная», совершенно не может заниматься проблемой конечных целей и дать людям ответ на вопрос о последнем смысле жизни … Поэтому прав Гегель, когда он говорит, что объект философии тот же, как и объект религии»62. Даже если ученый находит в своей собственной науке проблему смысла жизни или проблему Абсолюта, то он так или иначе входит в ту область, которая подлежит компетенции философии.

^

Философское сомнение как преображение иррационального сопротивления свободы воли. Возможность познания истинного бытия


Сомнение имеет основу в структуре человека, структуре личности. Современная аналитическая психология (психоанализ) открыла в глубинах человека первичные иррациональные влечения, которые вступают в конфликт с нашими рациональными представлениями. Б.П. Вышеславцев указывает на «закон иррационального противоборства», открытый нансийской школой психологии (Э. Куэ; Шарль Бодуэн (1893-1963)). Моральный запрет пробуждает в нас стихийное «не хочу». Вышеславцев различает «два основных вида этого противоборства: сопротивление плоти и сопротивление духа. Что касается сопротивления плоти, проблема здесь не является слишком сложной. Об этом сопротивлении хорошо знали подвижники («плоть немощна, а дух превозмогает»). Сопротивление плоти может быть истолковано как слабость человеческой природы, уступающей чувственным соблазнам. Сложнее обстоит дело с сопротивлением духа. Это духовное сопротивление коренится в свободе воли, которая в последней глубине иррациональна63. Вот почему моральный закон, основанный на запретах и «табу» (не убий, не укради и т.п.), несмотря на освященность его такими авторитетами, как Моисей и Кант, оказывается столь часто бессильным перед лицом эмоций, страстей и злой воли. Запреты пробуждают дух иррационального сопротивления подсознания велениям этического разума. «Пришел закон, и умножился грех», – не устает Вышеславцев цитировать замечательное наблюдение апостола Павла. Подсознательные силы невозможно подавить разумом. Иррациональные силы, загнанные в подполье рано или поздно отомстят за свое подавление – прорвут плотину цензуры сознания и выразят себя или в остром неврозе, или в аморальном поступке. Темные силы подсознания можно победить лишь другим путем.

Прежде всего, необходимо признать, что иррациональному сопротивлению свободы присуще духовное значение. В этой своей глубинной части душа человека необычайно проницаема для других душ и лиц. В подсознании дана сразу и в настоящем, а не прошедшем времени, вся история души. «Погружаясь в глубину собственного подсознания, мы находим там подпочвенное напластование всех слоев нашей жизни … если мы спустимся еще глубже, то увидим, что в этих напластованиях нашей жизни, точнее под ними, можно открыть еще более древние пласты эмоционально-бессознательной жизни народа и всего человечества. Документы коллективно-бессознательного: мифы, символы, «архетипы» … Множество душ живет во мне, иные анонимно и суммарно, иные – в отчетливом индивидуальном воображении (герои, пророки, Богочеловек). Потенциально все души живут во мне и действуют, хотя бы в бесконечно малой степени. Живут в предчувствии и будущие индивидуальности – в этом смысл пророчества, например, о Мессии … всякая душа соборна, ибо она есть собрание образов и отражений прежде бывших и грядущих душ и лиц … поэтому ей незачем «переселяться», или, если угодно, она «переселяется» и «перевоплощается» в этой своей короткой жизни бесчисленное число раз, посредством памяти и фантазии»64. Именно в глубинах коллективно-бессознательного происходит встреча человека с Христом, Богом, Сократом, который вновь молод и прекрасен, как это сказал Платон о нем. И наш образ живет в чужом подсознании. В этой своей части наше сознание открыто («в одном Лейбниц не прав: монады не имеют «окон и дверей» не потому, что они закрыты и в них нельзя проникнуть, а как раз наоборот – потому что они абсолютно проницаемы, а потому не нуждаются в «окнах и дверях»65). Сознание в этой своей части есть «зеркало вселенной», в котором отражается «целый мир, полный бесконечности», есть центр (монада), схватывающий и посылающий излучения энергии, есть солнце, освещающее чувственный мир.

Русский философ, представитель интуитивизма и персонализма Николай Онуфриевич Лосский (1870-1965) другими словами говорил о том же, настойчиво утверждал и доказывал наличие самого бытия в познавательном акте (в сознании). «Лосский имел смелость договорить и домыслить то, что у его предшественников было лишь намечено. Он утверждал, что мы в состоянии познавать «вещи в себе», запрещенные Кантом. Причем в рамках системы Лосского это не было противоречием, поскольку он учил об открытой, а не закрытой структуре сознания»66. Лосский учит о досознательном имении предмета познания в сознании. Это досознательное имение «коренится в самой структуре бытия, в имманентности всего всему в мире.

Лосский сам рассказывает, как «осенила» его эта основная интуиция: когда он шел по улицам Петербурга, в тысячный раз задумавшись над гносеологической загадкой, и кинул взгляд на сливавшиеся в петербургском полутумане здания, ему вдруг в голову пришла мысль: “Все имманентно всему”»67 В книге «Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция» Лосский пишет о том, что существует связь сверхвременных и сверхпространственных деятелей (душ) друг с другом, благодаря которой все, что переживает один деятель как свое прояснение, существует не только для него, но и для других деятелей всего мира. Эту связь Лосский называет «координацией субстанциальных деятелей». А «гносеологическая координация» (досознательная связь сознания и бытия) оказывается частным, гносеологическим аспектом этой метафизической имманентности друг другу всех индивидуальных субстанций.

Именно наше подсознание не дает нам согласиться с нашими сознательными (рациональными) представлениями о чувственном мире. Например, рационально мы осознаем ритм рождения и смерти, «необратимость временного ряда есть мудрость сознания, … в этой мудрости много печали, и кто умножает познание, умножает скорбь. Коллективно-бессознательное счастливее. Если смерть и время царят на земле, то они царят прежде всего в сознании и для сознания.68 Подсознание не верит в смерть, игнорирует смерть. Погружаясь в подсознание, мы погружаемся не в небытие, а в самое интенсивное бытие. Полемизируя с немецким философом-экзистенциалистом Мартином Хайдеггером (1889-1976), Вышеславцев утверждает то, что погружение в подсознание ставит человека лицом к лицу не с Ничто (это лишь диалектически предварительная стадия), а с самим Абсолютом, бытием.

Таким образом, сомнение в наших осознанных представлениях равносильно угасанию сознания, потере стремления сознавать и равносильно высвобождению обратного стремления – стремления погружения в бессознательное, интуитивное. И оно, бессознательное, быть может ценнее, прекраснее дневного сознания с его заботами, страхами и мучениями совести. Для Платона – бессознательное – мир идей – это то, что дает надежду человеку: «говорит в «Республике» Сократ … «уподобив видимый нам мир темнице в подземелье … узник, выходящий из подземелья и созерцающий горний мир – душа, восторгающаяся в «умное место» … Так я уповаю, и Бог знает, истина ли моя надежда…»69.

«Основная интуиция Декарта запрятана … в словах, которые все читали в учебниках: «Я во всем сомневаюсь, я мыслю, следовательно, я существую» … Результат этого сомнения Декарта, результат его «редукции» Гуссерль определил одним словом: «мыслю»; ибо у Декарта «мыслю» – это все сознание, которое охватывает не только мои мысли, но и»70 мое бессознательное, а, следовательно, охватывает бытие, происходит погружение в бытие. Сомнение в мире чувственных вещей дает нам реальность самого бытия, я нахожу другую реальность, реальность иного измерения, и эта реальность очевидна. Наивный реализм (здравый смысл), который отправным пунктом считает мир вещей, землю объектов – не есть философия, а философия, которая ищет истинное бытие – не есть здравый смысл. Рефлексия освобождает человека от власти внешнего мира, так как этот внешний мир во многом является моим представлением о нем.
^

Истинное бытие в восточной и западной философии


Прежде всего, истинное бытие есть царство имперсональных и персональных ценностей, поэтому требует суждений о ценностях, а не теоретических суждений, как в науке. «Царство ценностей открывает нам новую область, которая лежит за пределами математики, физики, биологии, – словом, всего, что имеет дело с «Сущим». Науки о природе не имеют дела с суждениями о ценностях … Они не имеют дела с тем, что должно быть, они устанавливают только то, что есть»71. Научная истина не является суждением о ценности. Французский религиозный философ, математик, физик Блез Паскаль (1623-1662) первый высказал мысль, что ценностные суждения являются суждениями нашего чувства, а не суждениями математического рассудка. Ценности не усматриваются теоретическим разумом, но они чувствуются. Для этого нужно, однако, обладать очень тонкой способностью чувствовать. Такое чувствование не есть расплывчатая сентиментальность, не есть субъективная фантазия, но некая особая способность суждения. У Канта она была названа «практическим разумом».

Паскаля интересуют моральные ценности, потом ценности эстетические, наконец, ценности политические, правовые и т.п. … Различение … ценности … есть особый род суждений – не суждения разума, но суждения сердца. И подобные суждения имеют свою очевидность, они могут быть своеобразно доказаны. «Доказательства эти, – говорит Паскаль, – иного рода, чем те, которые применяются в геометрии». Сердце имеет свою логику, которая не известна рассудку. Сердце имеет свой собственный порядок идей, отличный от рассудочного порядка … Шелер … был первым из философов, который открыл у Паскаля мысль о «логике сердца». На этой идее построил он свою теорию ценностей, продолженную Гартманом и отраженную в психологии Юнга. Шелер показал, что ценности располагаются в особом иерархическом порядке. Эта идея о порядке ценностей была также предвосхищена Паскалем. Для него … моральное суждение … важнее, чем теоретическое суждение науки, так как оно определяет всю жизнь и всю судьбу человека. Мы видим здесь предвосхищение учения Канта о «примате практического разума», что часто игнорируется в истории философии.

Еще выше, чем моральные ценности, Паскаль ставит ценности религиозные, и из них главную – «святости». Здесь открывается самое высокое, что может чувствовать сердце … С точки зрения христианской религии персональные ценности стоят выше имперсональных (безличных) … Можно установить три ступени персональных ценностей: 1. Величие земных владык, сильных и богатых мира сего, вождей человечества, – величие это есть, в конце концов, телесное, а не духовное. 2. Величие человеческого гения, Архимеда, Платона. Это – величие человеческого духа. 3. И, наконец, величие святости, превосходящей все другие своим блеском. Таков Иисус Христос и сонм святых, превосходящих своей ценностью все остальное72. Царство ценностей может религиозно (мистически) переживаться. Но переживание царства ценностей – это глубочайшее переживание человека.

Все сложные системы (живые существа, духовные явления) представляют собой системы гармонической полярности, где трехчленное строение – раздвоенности и примирения в третьем – составляют, разумеется, только принцип и ритм в высшей степени сложной дифференциации и интеграции бытия (сложный процесс разъединения и объединения). Немецкий философ, историк, математик и физик Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646-1716), безусловно, прав в своем определении совершенства как наибольшего единства наибольшего разнообразия или как предельной интеграции предельной дифференциации. Совершенство, по Лейбницу, состоит «в совместной возможности наибольшего числа вещей».

^ Универсальная гармония есть точное философское выражение для обозначения христианского Царства Божия, символический образ которого дается в предпоследней и последней главах Апокалипсиса. У Платона царство справедливости тоже мыслится как гармония противоположности, как «симфония и симметрия». Сюда нужно добавить отсутствовавшую в древнегреческом мышлении идею актуальной бесконечности. Это идея конкретного всеединства, известная также неоплатоникам: «единое и всё, всеединство». Философ раннего Возрождения Николай Кузанский (1401-1464) исследовал и обосновал идею актуальной бесконечности при помощи эллинской и византийской диалектики противоположностей и сопоставил ее с христианским учением «о Царстве Божием». Для родоначальника немецкой классической философии Иммануила Канта (1724-1804) Всеединство (всеобъемлющий синтез, «всеобщее законодательство») не дано, а только задано, есть только ценность; оно не есть бытие, а только долженствование, идеал. Эта ценность здесь налицо, только «в той мере, в какой ее нет» (немецкий философ Иоганн Готлиб Фихте (1762-1814)). С трагическим мужеством и с этической верой нужно твердо держаться этой идеи, «даже если она никогда не будет реализована…».

Великие религии расходятся в осмыслении возможности гармонического бытия. Универсальная гармония, «Царство Божие» в Индии рассматривается как иллюзия, как принципиальный обман. Индийская религиозность верит только во второй вид отношения противоположностей – отталкивание и противоречие. Первый вид совпадения противоположностей почти совсем не принимается во внимание, третий вид этого отношения, а именно гармония противоположностей, не составляет предмет веры индусов. В гармонию не верят, потому что она представляется преходящим моментом, и создается убеждение, что каждая система должна включать в себя страдания и испытывать гибель в силу внутренних или внешних конфликтов. Доказательством тому служит весь человеческий опыт, болезни, старость, смерть, страдания. Все эти явления представляют собой только отдельные виды реального противоречия. Для Индии мир никогда не придет к «Царству Божию», к Абсолютному бытию, история мира не имеет ни ценности, ни цели. В буддизме приводятся подробные доказательства в пользу небытия Божия. В Упанишадах, и в философских системах Веданты и Иога, где Абсолютное (Браман) или Бог (Ишвара) признаются как истинно-сущее, мир никогда не придет к обители божественного величия и божественной славы. Мир вечно останется противоречивым, не просветленным. Господь Бог, Ишвара, царствует в вечности и в своей трансцендентности; далеко под Ним шумит поток мира и человечества в «Самсаре», в вечно повторяющемся круговороте возникновения и исчезновения. Если рассматривать вечное возникновение и вечное исчезновение как бесконечность (немецкий философ Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770-1831) в «Энциклопедии философских наук» обозначает эту идею трагической бесконечности понятием «дурная бесконечность»), задачу реализации Абсолютного как невыполнимую (см. предыдущий абзац, а именно, точку зрения И. Канта), то можно потерять мужество и веру. «Этот мир испытывает страдания посредством парных противоположностей» (Рамаяна, 11,84,20). Свобода от противоположностей достигается слиянием с Абсолютным, растворением в Абсолютном, путем освобождения от всякого бытия, путем состояния конечной трасцендентности. И здесь открывается полная противоположность индусского миросозерцания – эллинско-еврейско-христианскому.

^ Эллинско-христианская идея – это идея противоположностей и их соединения через гармонию. Согласно Гераклиту гармония космоса есть гармония лиры и лука. «Лук есть система противоборствующих сил. Чем сильнее напряжение отталкивающихся полюсов, тем лучше лук. Уменьшить или уничтожить сопротивление обоих концов лука – значит уничтожить самый лук. Но тетива лука может превратиться в струну лиры. Лира построена на том же принципе, как и лук: она есть многострунный лук, можно сказать, преображенный … лук»73. Гераклит и Гегель нащупали величайшие тайны диалектики, но они отождествляли и смешивали противоположности. Несовместимое и противоречивое не может быть соединено в гармонию, поскольку и пока оно остается несогласуемым. По Платону, необходимо особое искусство разрешения противоположностей, как, например, занятия музыкой или медициной, которые должны прийти на помощь, чтобы установить любовно-согласуемые отношения между враждебно-несовместимым. Гармония противоположностей ощущается и переживается нами как любовь и эрос. Эрос – это искусство по гармонизации бытия.

Всех греческих мыслителей можно разделить на тех, кто видел в универсальном порядке (космосе) состояние, действительно когда-то существующее, исторически предшествовавшее ненормальной действительности настоящего, и тех, кто представлял себе универсальную гармонию только как идеальную норму. Конечно, нет такого мыслителя, который придерживался бы исключительно первого или второго представления об универсальном порядке; они обозначают полюсы, между которыми расположен широкий спектр реально существующих представлений на универсальный порядок, истинное бытие.

В своей поэзии Гесиод («Труды и дни») полагает, что золотой век в далеком прошлом. «Созданные из золота, блаженные люди этой счастливой поры перешли от земной жизни к еще высшей доле: они сделались бессмертными демонами. Люди серебряного века уступали им в телосложении и мудрости, но все же были блаженны, доколе Зевс не наказал их за нечестие. На смену им он сотворил из меди страшных и воинственных богатырей, которые погибли, истребляя друг друга. За ними явился четвертый «божественный род» мужей, героев благородных и праведных; но и этих «полубогов» истребила злая война и жестокая битва – одних под стенами Фив, других – у Трои. Наступил нынешний «железный» век, отягощенный трудами, печалями и тяжкими заботами. Раздор господствует в нем, разделяя отцов и детей, друзей, союзников, братьев … И однако, несмотря на все это … Гесиод непоколебимо верит, что … правда в конце концов восторжествует над преступной обидой»74.

^ Еврейско-христианская идея – это идея творения мира. Элементы мира как сотворенные Богом – на самом деле дивно устроены, хороши и ценны. Через идею творения признаются все ступени бытия, через эту идею человек признает ценность самого себя, а также ценность культуры. Плохо то, что между разнообразными силами бытия существует раздор, конфликт. Гармония мира – не иллюзия и вовсе не является недостижимой. В греческой философии было высказано две точки зрения по поводу гармонии мира – либо эта гармония уже есть в природе, посюстороння, имманентна этому миру (но не в человеческом обществе), либо она трансцендентна миру, потустороння и никогда недостижима миром, даже если все в мире наполнено стремлением к этой гармонии (учение об идеях Платона). Еврейско-христианская вера – вера в достаточно близкое наступление универсальной гармонии. Например, вера Израиля, которая постепенно отделялась от представления о земном (политическом) царстве Израиля, в этой вере происходит усиление божественной стороны идеала. «Грядущее царство представляется Израилю с его человеческой и божеской стороны. Одни ждут простого восстановления дома Израилева … Уже этот идеал имеет свою божественную сторону: грядущее царство есть реальное присутствие среди народа того Бога, которого небо и небо небес не могут вместить … Сознание близости Божества порождает сознание близости этого царства с его судом и спасением: Господь у дверей … Чем более разрушаются земные надежды Израиля, чем более теснят его враги, чем могущественнее те земные царства, которые угнетают его и оспаривают друг у друга власть над вселенною, – тем живее в Израиле ожидание конца, тем глубже покаяние его псалмов и тем пламеннее молитва о скором пришествии Господа <…> Бог истории есть Бог, Творец и Царь вселенной. В нем Израиль видит свое спасение, столь же близкое и действительное, как Он Сам …. Древний хаос не восторжествует вновь … Царство Божие не только будет в конце времен, – оно было, оно предзаложено от начала, от сотворения мира и оно есть теперь в Боге <…> Апокалиптика родилась среди … скорби Израиля, и ее предание связывало ожидание близкого «утешения» и «спасения» Божия с представлением о глубине предшествующих бедствий <…> Мысль о грядущем царстве проникает и псалмы Соломона (17, 3) и Сивиллинские оракулы (III, 47 и III, 766). Бог есть царь и ныне, царство Его близко, потому Он, несомненно, явит Свое единое царство, которому не будет конца»75.

Для общественной философии, сложившейся в конце XVIII и в XIX столетиях, характерно ожидание близкого наступления царства правды, равенства и свободы; многие уже видели себя вступающими в обетованную землю общественного идеала. Это философия, которая опирается, с одной стороны на Руссо, Канта, Гегеля, а с другой – на Конта, Спенсера и Маркса. Все это признанные и руководящие вожди своего времени, имевшие огромное и редкое влияние на умы. Представители весьма различных и частью противоположных направлений, – все они сходились, однако, в общем ожидании грядущего земного рая. Они были убеждены:

^ 1) что человечество, по крайней мере, в избранной своей части, приближается к заключительной и блаженной поре своего существования,

2) и что они знают то разрешительное слово, ту спасительную истину, которая приведет людей к этому высшему и последнему пределу истории76.

Христианский теолог и философ, представитель христианской патристики Августин Аврелий (354-430) делит историю человечества на шесть периодов, символизируемых шестью днями творения. Августин считает, что в истории начался последний, шестой этап, который длится от рождения Христа до Страшного суда (шестой период – начало старости человечества, душа постигает Бога; но эта старость не падение физических сил, а достижение человеческой душой зрелости). Хотя Августин воздерживается говорить о временной продолжительности каждого из периодов, по его мнению, торжество религиозного начала уже началось. Католическая церковь есть Царство Небесное, ключи от Царства Небесного были вручены Спасителем (Христом) апостолу Петру. «Спаситель обращается к Петру как представителю всей церкви, когда говорит: «Ты еси Петр и на сем Камне созижду церковь Мою и врата адовы не одолеют ее» (Мф. 16: 18). Изо всех апостолов один Петр удостоился послужить олицетворением церкви. В качестве такового ему даны были ключи Царствия Небесного: «ибо эти ключи получил не один человек, а церковь в ее единстве»77. Симон был наречен Петром, что значит «камень». Впоследствии императорская власть оспаривала у католической церкви право называться Царством Божием. Как стало возможным то, что земной град, империя выступила с претензиями на имя «Царства Божия»?

Августин отличает внутреннюю (невидимую) церковь от внешней человеку (видимой) церкви, но считает, что вне церкви спасения нет (историческая действительность была такова, что в те времена католическая церковь действительно спасала многих; например, предавая Рим огню и мечу, воины Алариха, сами христиане, «с благоговением останавливались перед христианскими храмами; побежденные находили в них спасение и убежище от ярости победителей. Одна церковь устояла среди всеобщего крушения, обратив поражение Рима в величайшее свое торжество»78). Таким образом, Церковь действительно взяла на себя государственные функции. Впоследствии видимую церковь уже не отличали от невидимой, от церкви как мистического тела Христова (братства христиан). Христианство получило юридическое, внешнее, государственное понимание. Отсюда понятно, почему светская власть вступила в спор с церковной властью за право наименоваться божественной. Царство Божие было понято как внешнее человеку, произошла материализация Царства Божия. Античные представления о внешней человеку посюсторонней (природной) или потусторонней гармонии, представления об естественном праве, природном законе как божественном, соединились с внешним пониманием Царства Божия.

Ошибка любого материализма – это сведение (редукция) высшей формы (в данном случае универсальной гармонии) к ее низшей материи. Для всех видов материализма общим остается метод сведения высших форм бытия к низшим: этот метод Вышеславцев Б.П. называет «спекуляцией на понижение»79. Эта ошибка является фундаментальной ошибкой, проходящей через всю науку, через всю философию на протяжении всех веков человеческой истории: это сведение, например, органической жизни к физико-химическим процессам (Энгельс, Тимирязев); человека – к животному (Руссо); статуи – к мрамору (аристотелевский пример наоборот); музыки – к звуковой волне; всего культурного древа – к хозяйству, экономике (Маркс); духовной жизни – к либидо, сексуальности (Фрейд); организма – к механизму (Декарт); Царства Божия – к церкви как социальному институту, или – к прусской монархии (Гегель), или – к народовластию (Руссо) и т.д. и т.п. Ясно, что «материи» у всех этих видов материализма – не имеют ничего общего между собой. Общей является лишь их ошибка, метод редукции, спекуляция на понижение. Мало какой вид материализма идет до конца, не останавливается в своем сведении и идет вниз до первоматерии, как это делает атомистический материализм. Например, советская философия останавливалась на «материи» Маркса, как на хозяйственном процессе, и не могла решиться ни на движение вниз, ни на движение вверх (на восхождение к Всеединству, универсальной гармонии). Философии необходимо порвать с материализмом, с игрой на понижение. Подлинная философия есть искусство мыслить до конца, подниматься от относительного совершенства мира к абсолютному совершенству, всеединству.

То, что Вышеславцев называет «спекуляцией на понижение», Николай Николаевич Страхов (1828-1896) охарактеризовал как «просвещенство». Этот, введенный Страховым, термин звучит карикатурой на подлинное «просвещение». Неписаный лозунг «просвещенства»: «а ларчик просто открывался», или «все очень просто». «Просвещенство» есть отрицание глубинности, многоэтажности мира. «Просвещенцу» мир кажется расположенным как бы в одной плоскости … Философ Страхов, современник Чернышевского, дал хорошую формулировку «просвещенского мировоззрения» в следующих словах, представляющих собою нечто большее, чем просто пародию: «Между Богом и природою нет разницы. Бог есть природа, олицетворенная человеческой фантазией. Между духом и материей нет разницы. Дух есть некоторая деятельность материи. Организмы суть создания физических и химических сил. Между животными и человеком нет различия. Душевные явления совершаются у человека точно так же, как и у животных. Между душою и телом нет различия. Душа есть некоторая деятельность тела. Между мужчиной и женщиной нет различия. Женщина есть как бы безбородый мужчина. Между нравственностью и стремлением к счастью нет различия. Нравственно то, что ведет к человеческому благополучию. Между прекрасным и полезным нет различия. Прекрасно только то, что ведет к некоторой пользе».

Здесь одноплоскостный, плоский характер «просвещенства» разоблачен с классической ясностью.

«Просвещенство» есть уже пройденный этап мысли. Но для человека толпы оно до сих пор обладает заражающей силой, именно вследствие своей мнимой простоты. По поводу этой мнимой простоты Соловьев вспомнил цитату из Библии: «Многая простота удобопревратна есть». «Просвещенство» и представляет собой пример такой «удобопревратной» простоты»80.

Страхов считал «просвещенство» болезнью. Страхов ошибался, заодно со славянофилами, только в том, что болезнь «просвещенства» есть специфически западная болезнь и что зародилась эта болезнь на Западе в эпоху торжества материалистических понятий (на самом деле – это фундаментальная ошибка западной философии, которую можно проследить и в средневековой, и в древней философиях). Эта ошибка имеет к тому же не местный, а всемирный характер. Современный же Запад начинает изживать материализм и атеизм. Борьба с «просвещенством» роднит Страхова с Достоевским, с ранним Вл. Соловьевым, с Данилевским, с представителями последовавшего русского религиозно-философского ренессанса.

Испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет (1883-1955) в своей работе «Что такое философия?» указывал на то, что философия отличается от науки прежде всего тем, что пытается познать не отрывок, фрагмент бытия, а полноту бытия, целостное бытие, бытие в состоянии соединённости (а не разъединенности), всеобщей связи. Как бы ни развивалось научное знание, оно всегда изучает только обрывки действительности. Но человеку, живущему в каждом ученом, необходима целостная истина (истинное бытие), иначе человека ожидает паралич воли, бездействие и даже злое действие (Достоевский) и так уж устроена его, человека, жизнь, что волей-неволей он составляет представление о едином Универсуме (верит или не верит в него, считает возможным или невозможным его познание). Поэтому научная истина точна, но недостаточна, а философская истина – достаточна, но неточна, не соответствует, другими словами, нашим внешним чувственным представлениям. Философия не имеет свой объект исследования в чувственном доступе, как имеет его наука, поэтому философия начинается с акта веры в Универсум (поэтому первый знаток философии – Аристотель называл философию – наукой, которая ищет свой предмет исследования; наукой, ищущей себя, которая себя ищет). Универсум – это не просто совокупность всего существующего, а гармония всего существующего. Итак, человек не может избежать философии, философия как философствование о мировой гармонии – это нечто неизбежное для каждого человека. Аристотель называл философию также божественной наукой, а как иначе можно назвать науку, которая ищет божественное.




оставить комментарий
страница4/31
Дата03.10.2011
Размер4,24 Mb.
ТипУчебное пособие, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   31
плохо
  1
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх