Оговорка о добросовестности и российское договорное право1 icon

Оговорка о добросовестности и российское договорное право1


Смотрите также:
И. И. Чиронова канд филол н., доцент...
Ii международный научно-образовательный...
Заседание к
Программа «российское качество» положение о порядке оценки качества продукции...
Тезисы доклада старшего советника Российско-Канадской программы «Содействие реформированию...
Планы семинарских занятий по курсу “ Гражданское право, часть II...
Рабочая программа дисциплина «Договорное право» Специальность 030501 «Юриспруденция»...
Рабочая программа дисциплина «Договорное право» Специальность 030501 «Юриспруденция»...
Реферат тема : «Современное российское общество и социальные аспекты его развития»...
«Российское могущество прирастать будет Сибирью» в рамках Программы...
Реферат Психологические проявления лжи в общение людей...
Декларация Организации Объединенных Наций о правах коренных народов принята 13 сентября 2007...



Загрузка...
скачать

ОГОВОРКА О ДОБРОСОВЕСТНОСТИ И РОССИЙСКОЕ ДОГОВОРНОЕ ПРАВО1




Свобода договора и оговорка о добросовестности.


Корнелий Тацит в своих Анналах, рассказывает про императора Тиберия, что тот «присутствовал … в … судах … и в его присутствии было принято немало решений вопреки проискам и ходатайствам власть имущих. Однако – замечает Тацит - способствуя торжеству справедливости, он тем самым ущемлял свободу»2. Это было написано в I в. н. э., т.е. еще 2000 лет тому назад антагонизм между свободой и справедливостью отчетливо осознавался.

Затем последовали века несвободы, когда судьба человека определялась не им самим, а различными сословными, политическими, религиозными предписаниями. «На протяжении многих веков права и обязанности индивида зависели от его социального положения в обществе»3. И когда в начале XVIII в. нарождающийся капитализм возродил представление о том, что разумно действующий человек может полностью самостоятельно определять свою судьбу и нести за это личную ответственность, эта идея очень быстро распространилась и с начала XVIII века свобода стала восприниматься мыслителями, как самоценность. Ш. Монтескье, например, в своем «Духе законов» писал «… свобода гражданина есть спокойствие духа, проистекающее из уверенности в своей безопасности»4 или «Естественное место добродетели – рядом со свободой»5.

В начале XIX в. и в праве закрепился принцип свободы договора. Впервые он был позитивно сформулирован создателями Французского гражданского кодекса в его ст.1134: «законно заключенные договоры занимают место закона для тех, кто их заключил» (es conventions légalement formées tiennent lieu de loi á ceux qui les ont faites). Вмешательство правопорядка в отношения сторон стало минимальным - англичане метко назвали этот принцип laissez fair или laissez passer6. Действительно, он означает максимальную степень свободы участников гражданского оборота с минимальным вмешательством государства в их деятельность. Господствующим стало представление о том, что человек в состоянии сам отвечать за свои поступки и существование свободной конкуренции между участниками торгового оборота само по себе достаточно для того, чтобы предотвратить злоупотребления со стороны кого-либо из них.

Однако истина, хорошо известная в античности, очень быстро напомнила о себе. Уже к началу ХХ века развитие рынков и, прежде всего, рынка финансовых инструментов показало, что «свободная игра экономических сил … не приводит автоматически к равновесию и гармонии, а, наоборот, чревата установлением экономического господства одних над другими»7, т.е. неограниченная свобода приводит к несправедливости. Не вдаваясь в подробности анализа этого явления, привожу его, как общепризнанный в настоящее время факт.

Естественно, что в правопорядках быстрее всех отреагировали на этот факт суды. Они стали вмешиваться в считавшуюся до тех пор неприкосновенной область, предоставленную автономной воле сторон, и свободно заключенные, но несправедливые, по мнению судов, договоры стали признаваться недействительными или расторгаться. В книге К. Цвайгерта и Х. Кётца очень наглядно описано, как развитие этих тенденций в праве происходило в исторической перспективе8.

Однако несправедливость, как бы того ни хотелось, не может сама по себе являться правовым основанием для принятия правоприменительных решений. Суды для реализации своих представлений о справедливости должны были использовать какую-то императивную норму, ограничивающую свободу договора. Такой очень удобной нормой оказалась имеющаяся практически во всех западноевропейских кодификациях и в англо-американском общем праве оговорка о добросовестности, устанавливающая общую обязанность добросовестности при заключении, исполнении и толковании договоров. Во Французском гражданском кодексе – это часть третья ст.1134, в Германском гражданском уложении – §§ 157, 242, в Швейцарском гражданском кодексе – часть первая ст.2, в Гражданском кодексе Италии – ст.ст.1337, 1375, в Единообразном торговом кодексе США – ст.ст.1-203, 2-302 и т.д. Суды отказывались принудительно применять несправедливые условия договоров, ссылаясь именно на эти правовые нормы и на недобросовестность.

В начале ХХ века было очень много критики по поводу неопределенности, размытости общего требования вести себя по правилам «доброй совести», а также опасений по поводу ничем не ограниченного произвола судов в этом вопросе9. В результате оговорка в кодексах сохранилась, но западноевропейские правопорядки в течение XX века, особенно в его второй половине, выработали на основе судебных решений критерии применения оговорки о добросовестности, часть из которых в дальнейшем была закреплена в нормах законов, после чего критика прекратилась. Рассмотрим эти критерии.
^

Добросовестность в современном западноевропейском договорном праве.


Добросовестность и Парето-эффективность.

Для понимания тех средств, которые западноевропейские суды использовали, ограничивая свободу договора со ссылкой на недобросовестность, следует, прежде всего, обратиться к самой экономической основе этих юридических тенденций.

В середине XX века на смену индивидуалистическим, либеральным представлениям о рыночных механизмах, о частной инициативе и частных интересах, как о единственных эффективных двигателях экономического развития, пришло совершенно иное понимание рынка. Возникло понятие социального государства (welfare state). Экономисты в качестве критерия эффективности стали использовать вместо максимизации прибыли, критерий эффективности, предложенный Вильфредом Парето. В силу этого критерия любое экономическое изменение только тогда может считаться эффективным, когда улучшение экономического положения одного из субъектов не сопровождается ухудшением экономического положения никого другого10.

Исполнение договора представляет собой экономическое изменение. Соответственно и к договорам стали применять критерий эффективности Парето и были выработаны признаки, которым должен удовлетворять договор, чтобы оформленное им экономическое изменение было признано Парето-эффективным: 1) невысокие издержки по заключению и исполнению договора, 2) добровольность соглашения, 3) равновесие преференций сторон, 4) отсутствие существенных внешних вмешательств при достижении соглашения, 5) достаточный уровень информированности сторон, 6) разумность контрагентов11. Соответственно, вмешательство правопорядка во взаимоотношения сторон стало признаваться правомерным в отсутствии хотя бы одного из перечисленных признаков12.

Как уже было сказано, вмешательство европейских правопорядков в договорные отношения для корректировки их в сторону Парето-эффективности осуществляется в отсутствии иных норм через общую оговорку о добросовестности. Рассмотрим теперь более подробно это юридическое средство, с помощью которого происходит вмешательство.

^ Обязанность по сотрудничеству: «объективная» добросовестность.

Еще римские юристы понимали добросовестность в «объективном» и в «субъективном» смысле13. А.А. Чукреев, например, дает определение добросовестности в «объективном» смысле, как «обязанности участников гражданских правоотношений при использовании своих прав и исполнении своих обязанностей заботиться о соблюдении прав и законных интересов других участников имущественного оборота»14. Похожим образом высказываются и европейские авторы. Вот что пишет, например Х. Кётц «… свобода договора в современном социальном государстве должна быть заменена «договорной справедливостью» (Vertragsgerechtigkeit, justice contractuelle); более слабая сторона должна быть сильнее защищена, обе стороны следует обязать в большей степени учитывать интересы друг друга и понятие договора следует переформулировать, как юридическое отношение с обязательствами по кооперации, солидарности и честности»15. Мы видим, что речь, по существу, идет об обязанности сторон по сотрудничеству, об обязанности учитывать не только свои частные интересы, но и интересы другой стороны, иногда даже говорят об обязанности стороны заботиться об интересах другой стороны, как о своих собственных.

Но здесь важно подчеркнуть, что правопорядки обязывают стороны к сотрудничеству не во имя абстрактного стремления к добросовестности, а во имя достижения той общей цели сторон, которой они стремились достичь, заключая договор. И.Б. Новицкий пишет, характеризуя добросовестность в «объективном» смысле «…принцип доброй совести выражает связанность, согласованность отдельных частных интересов, а также частного интереса с интересами целого»16. Т.е. обязанность по сотрудничеству состоит не в том, чтобы, отказавшись, из чистого альтруизма, от собственных выгод, заботиться о выгодах другого, но в том, чтобы стремиться не столько к достижению своих личных выгод, сколько к общей и поэтому общеполезной цели. Приведу очень точно выражающее эту идею высказывание итальянского автора А. Монти «… правопорядок все более настойчиво требует от частных лиц, участвующих в обороте и использующих для этого договорные средства, учитывать общий результат экономической операции, т.е. продукт совместных интересов сторон договора (в экономической лексике более точно обозначаемый, как «surplus cooperativo») даже в ущерб возможной сиюминутной индивидуальной выгоде»17. Совершенно та же идея высказывается и другими современными европейскими авторами18.

Можно выделить три основных направления, по которым автономная воля участников оборота ограничивается для обеспечения сотрудничества и достижения общей цели. Первое из них - это известная идея Р. Иеринга «culpa in contrahendo», позволяющая правопорядку вмешиваться в отношения сторон еще на стадии формирования договора и согласования его условий. Этот подход, превратившийся в настоящее время в полноценный юридический инструмент, требует от сторон в большей степени ориентироваться на конечный общий результат переговоров - договор, чем на собственные интересы в этих переговорах. Общая цель сторон, начавших переговоры, признается с этой точки зрения более важной, чем индивидуальные интересы каждой из сторон.

Вторым направлением ограничений, обеспечивающих сотрудничество, является концепция «торговой честности» (fairness of exchange), выработанная английским правом Справедливости. Несмотря на то, что в Общем праве действует строгий принцип действительности договора даже и при не эквивалентных взаимных предоставлениях (inadequacy of consideration), в английской судебной практике и доктрине достаточно часто можно встретить ссылки на «честную цену» (fair price) или «честное вознаграждение» (fair salary)19, содержание которых, в конечном счете, сводится к эквивалентности взаимных предоставлений. Большинство континентальных правопорядков также используют эту идею. Наиболее характерным примером такого подхода из континентального права является ст.21 Швейцарского обязательственного закона.

Наконец, третье направление ограничений свободы и автономии воли, направленных на обеспечение сотрудничества получило название «защита слабой стороны». Прежде всего, это относится к договорам, условия которых определяет одна из сторон, а другая может к ним присоединиться или не присоединиться. Эта последняя и рассматривается в таких договорах, как «слабая сторона». Распространение подобных договоров - это, как замечают К. Цвайгерт и Х. Кётц: «своего рода правовой аналог промышленной революции XIX в. Серийное производство товаров и услуг идет рука об руку со стандартизацией условий их коммерциализации20». «Сейчас экономическая жизнь общества пронизана примерными условиями и без них нереальна»21 - справедливо пишут А.Э Жалинский и А.А. Рёрихт.

Меры, направленные на защиту слабой стороны в подобных договорах, первоначально выработанные судебной практикой, очень быстро закрепились в законодательных актах, из которых наиболее известными являются, безусловно, германский Закон «Об общих условиях сделок», нормы которого в 2002 г. были включены в состав Германского гражданского уложения и Директива 93/13/ЕЕС «О недобросовестных условиях в потребительских контрактах» от 05.04.1993. Общим смыслом этих актов является отказ в принудительном применении условий договора, на которые одна из сторон, скорее всего, не согласилась бы, если бы имела возможность участвовать в определении этих условий. В упомянутой книге А.Э. Жалинского и А.А. Рёрихт приведен перечень оснований, при которых германское договорное право отказывает в применении подобных условий, называя их недобросовестными22.

Однако, защита более слабой стороны используется не только для договоров со стандартными условиями. Например, еще в римском праве был разработан и до сих пор применяется весьма эффективный метод толкования условий договора против предложившей их стороны (interpretatio contra stipulatorem). Много других конкретных способов защиты приводят в своей книге К. Цвайгерт и Х. Кётц23.

^ Информированность и разумные ожидания: «субъективная» добросовестность.

Оговорка о добросовестности служит не только для решения проблемы сотрудничества. Она используется также и для ликвидации диспропорции в информированности сторон относительно тех отношений, в которые они вступают.

Проблема информированности сторон договора была известна еще римлянам и информационная открытость сторон друг по отношению к другу рассматривалась еще в тот период, как проявление добросовестности, но, так называемой, «субъективной»24. Однако в тот период недостаток информированности был скорее исключением, чем правилом.

В современном хозяйственном обороте разница в информированности сторон договора существенно усилилась и стала массовым явлением. Уже говорилось, что серийное производство и стандартизация товаров и услуг привели к широкому распространению договоров со стандартными условиями. Было показано, что правопорядок предоставляет бóльшую защиту той стороне подобных договоров, которая к ним присоединяется, поскольку у нее нет возможности участвовать в определении условий договора и с этой точки зрения она является слабой стороной. Однако не во всех случаях к стандартным условиям присоединяются из-за отсутствия возможности их изменить. Часто присоединяющейся стороне нужно произвести значительные расходы для того, чтобы разобраться в этих условиях, сопоставить их с условиями конкурентов, провести переговоры об их изменении. Присоединиться оказывается проще и дешевле, чем разбираться25. Т.е. слабость присоединяющейся стороны проявляется в данном случае не в отсутствии возможности влиять на условия, а в недостаточной информированности.

Помимо этого, широко развился рынок финансовых услуг, оказывать которые могут только профессионалы (банки, страховые, инвестиционные компании и пр.). Клиенты этих компаний, как бы они ни старались, не станут за обозримый отрезок времени столь же хорошо информированными о возможных рисках, которым они подвергаются, заключая договор, как сами компании.

Перед юридической системой встал, таким образом, вопрос о том, каким образом, юридическими средствами компенсировать эту асимметрию в информированности сторон.

Что касается договоров со стандартными условиями, то здесь решения аналогичны тем, которые уже были описаны. Помимо этого используются специальные правила толкования «неясных» или «неожиданных» оговорок – против того, кто получает преимущество (interpretatio contra proferentem).

Однако неодинаковая информированность сторон о возможных рисках проявляется не только в договорах со стандартными условиями. Например, в договорах страхования страховщик может получить преимущества, и не используя стандартную форму договора, просто потому, что управление рисками, которые он на себя принимает, является для страховщика в отличие от страхователя его профессиональной деятельностью и он может незаметным для страхователя образом, включить в договор условие, создающее для него преимущество. Для исключения подобных попыток в США разработан весьма эффективный универсальный инструмент – защита «разумных ожиданий» (reasonable expectations) стороны, которая менее информирована. Менее информированная сторона договора должна получить то, на что она могла рассчитывать, исходя из своих знаний о предмете, даже и в том случае, если это вступит в противоречие с условиями договора26. Этот подход пользуется поддержкой и в английском праве «Функции английского судьи заключаются не в том, чтобы искать и находить какие-то элементы умственного характера, а обеспечивать, насколько позволяет практический опыт, чтобы разумные ожидания порядочных людей были оправданны»27 - написано во введении к одному из современных английских учебников договорного права. Таким образом, если профессиональная организация хочет включить в договор условие, создающее для нее определенное преимущество, она должна, прежде всего, позаботиться о том, чтобы это условие и последствия его включения в договор были полностью понятны другой стороне договора. Иначе это условие просто не будет приниматься во внимание судом, так как другая сторона договора, не понимая смысла условия, не может разумно ожидать тех последствий, которое оно создает.

^ Краткое резюме.

Таким образом, мы можем сказать, что западноевропейское договорное право сумело приспособиться и адекватно отреагировать на те принципиальные изменения, которые произошли за вторую половину прошлого столетия, как в самом гражданском обороте, так и в экономической и политической науках, его изучающих и направляющих. Причем, что очень важно, это приспособление произошло практически без отставания от самих изменений. Важнейшую роль, как мы видели, в этом адекватном ответе права на изменения в экономике и обществе сыграла общая оговорка о добросовестности, имевшаяся к началу этого периода практически во всех европейских правовых системах.

В силу своей гибкости и возможности широкого толкования, эта оговорка позволила судам, не выходя за пределы закона, принимать решения и создавать инструменты защиты против тех участников оборота, для которых свобода договора оказалась средством получения необоснованных преимуществ на рынке.

Совершенно прав был С.И. Раевич, когда во вступительной статье к публикации Швейцарского обязательственного закона 1911 г. написал об оговорке о добросовестности «Обойтись без таких «каучуковых» норм законодателю эпохи финансового капитала тем более трудно, что отставание старых принципов гражданского права от запросов экономики вызывает обостренную потребность в большей гибкости права»28.
^

Оговорка о добросовестности и российское договорное право.


История оговорки о добросовестности в российском гражданском праве.

Современную ситуацию с оговоркой о добросовестности в российском договорном праве проще понять, если проследить ее историю.

В Проекте обязательственного права, внесенного в Государственную Думу, но так и не принятого ею до событий 1917 г. имелись ст.72 «Договоры должны быть изъясняемы по точному их смыслу, по доброй совести и намерению лиц, их заключавших» и ст.78 «Должник обязан исполнить свое обязательство добросовестно и согласно принятому в деловых отношениях порядку»29. Эти нормы являлись практически полными аналогами §§ 157 и 242 Германского гражданского уложения.

По поводу включения этих норм в российскую кодификацию гражданского права сразу же возникли серьезнейшие разногласия. Яркими представителями двух полярных точек зрения по этому вопросу являлись И.Б. Новицкий и И.А. Покровский. И.Б. Новицкий так охарактеризовал причины, вызвавшие к жизни эти нормы «Современные кодификации признают необходимым в параллель эластичной норме, дающей сторонам возможность вкладывать в договоры какое угодно содержание, ввести столь же гибкую норму и для противодействия таким соглашениям, которые нарушают серьезные интересы, принимаемые правом под свою защиту»30.

Напротив, И.А. Покровский, резко возражая против появления в кодификации этих норм, которые он считал средствами «внезаконного контроля над осуществлением принципа договорной свободы»31, писал, что, с этими нормами «… мы неизбежно докатимся до полного судейского контроля над всей областью оборота с точки зрения совершенно субъективных и произвольных представлений о «справедливости», «социальном идеале» и т.д.»32. При этом И.А. Покровский апеллировал к западноевропейским (немецким и французским) критикам оговорки о добросовестности, имевшимся в то время, как уже говорилось, в достаточном количестве33.

В результате разрешение проблемы оказалось очень простым. Частная собственность, а с нею и необходимость в реальной свободе договора были уничтожены. Отпала необходимость и в оговорке о добросовестности, как инструменте, ограничивающем свободу договора. Теоретическое обоснование для этого нашлось сразу же: оговорка о добросовестности была признана идеологически чуждым явлением - средством обеспечения интересов монополистического капитала.

Вот что писал по этому поводу В.П. Грибанов «… современное буржуазное законодательство использует в качестве критерия пределов осуществления гражданских прав моральный принцип «доброй совести» и «добрых нравов» … При помощи такого приема достигаются две цели: с одной стороны осуществление прав … всецело подчиняется принципам буржуазной морали, а с другой стороны … появляется возможность создания таких каучуковых, неопределенных правил, которые позволяют значительно расширить рамки «свободного» судейского усмотрения и тем самым в необходимых случаях выйти за формальные рамки буржуазной законности. … Они направлены на пренебрежительное отношение к закону, как к моменту формальному, на возведение в абсолют принципа буржуазной справедливости …, но, разумеется, только такой, которая наилучшим образом будет обеспечивать интересы монополистического капитала»34.

Эта цитата, во-первых, показывает саму идеологизированную правовую позицию советского правоведения, во-вторых, она демонстрирует ее органическую связь с совершенно свободной от идеологии позицией И.А. Покровского, а, в третьих, из нее становятся ясными истоки интерпретации оговорки о добросовестности, как своего рода морального элемента, искусственно привносимого в право. Как будет видно из дальнейшего, эта интерпретация, к сожалению, весьма сильна и в современном российском правоведении. Процитированный текст позволяет отчетливо увидеть мостик, выстроенный советским правоведением, по которому неприятие общей оговорки о добросовестности перешло из дореволюционного в современное российское гражданское право. Поэтому я и уделил так много места этой длинной цитате.

Ни в ГК РСФСР 1922 г., ни в Основах гражданского законодательства союза ССР и союзных республик 1961 г., ни в ГК РСФСР 1964 г. общей оговорки о добросовестности не было вообще. Однако, как ни странно, несмотря на, казалось бы, идеологическое неприятие «каучуковых» норм, в ст.1 ГК РСФСР 1922 г. появилась такая норма «Гражданские права охраняются законом, за исключением тех случаев, когда они осуществляются в противоречии с их социально-хозяйственным назначением». Аналогично, в части первой ст.5 Основ гражданского законодательства союза ССР и союзных республик 1961 г. читаем «Гражданские права охраняются законом, за исключением случаев, когда они осуществляются в противоречии с назначением этих прав в социалистическом обществе в период строительства коммунизма». В точности тот же текст содержится и в части первой ст.5 ГК РСФСР 1964 г. Очевидно, что «назначение прав в социалистическом обществе в период строительства коммунизма», «социально-хозяйственное назначение прав» - ничуть не менее «каучуково», чем «по доброй совести» и очень близко к обязанности сотрудничества для достижения общей цели из западноевропейского гражданского права.

В той же ст.5 Основ 1961 г. в ее части второй была установлена обязанность граждан и организаций «уважать правила социалистического общежития и моральные принципы общества, строящего коммунизм» и этот же текст был повторен и в части второй ст.5 ГК РСФСР 1964 г.

Отсюда хорошо видно, что советское гражданское право не приняло оговорку о добросовестности не из-за того, что она привносит в право не свойственные ему моральные оценки. Неопределенность, размытость содержания этой оговорки также не сыграла в этом никакой роли35 – этот аргумент был для убедительности просто заимствован из дореволюционного российского правоведения. В действительности оговорка о добросовестности не была воспринята советскими правоведами и гражданским правом по вполне идеологической причине – эта оговорка обеспечивает баланс частных интересов и устанавливает частноправовые пределы свободы в осуществлении гражданских прав, а для советской системы эти пределы представлялись порождением чуждой идеологии, как и сами частные права и интересы. Другое дело – «социально-хозяйственное назначение прав» или «моральные принципы общества, строящего коммунизм».

Вновь термин «добросовестность» появился в Основах гражданского законодательства Союза ССР и республик 1991 г. вместе с возрождением реальной свободы договора. В пункте 3 ст.6 Основ было записано «Участники гражданских правоотношений предполагаются добросовестными, поскольку не доказано обратное». Таким образом, норма о добросовестности возродилась, но не в форме всеобщей обязанности, а в форме общей презумпции, что, конечно, далеко от общей обязанности.

Вот как объяснили комментаторы появление этой нормы в такой редакции «Закон теперь прямо закрепляет презумпцию добросовестности участников оборота (п.3 ст.6 Основ), противопоставляя ей, однако, презумпцию вины нарушителя гражданских прав и обязанностей (п.4 ст.6 Основ). Эти правила, влияющие на распределение бремени доказывания, фактически давно использовались в правоприменительной практике»36. Иными словами, включение в Основы 1991 г. презумпции добросовестности являлось чисто технической операцией, констатацией того, что использовалось и раньше. К ограничению свободы договора это не имело и не могло иметь никакого отношения.

ГК РФ 1994 г., как пишут М.И. Брагинский и В.В. Витрянский «… пошел по пути расширения применения каучуковых (оценочных) норм в целом и в отношении договоров в особенности»37. Однако общая оговорка о добросовестности все же в Кодекс включена не была. Более того, в пункте 3 ст.10 ГК РФ сфера действия презумпции добросовестности, установленной в Основах 1991 г., была ограничена только теми случаями, когда закон ставит защиту прав в зависимость от того, осуществлялись ли они разумно и добросовестно. Закон же устанавливает такую зависимость не часто и презумпция, установленная в пункте 3 ст.10 ГК РФ, весьма далека от общей и всеобъемлющей обязанности толковать договоры по доброй совести и вести себя добросовестно в договорных отношениях38.

Объяснение этому мы находим в книге В.И. Емельянова, который в 2002 г. практически скалькировал тезис 1972 г. В.П. Грибанова, освободив его от идеологических наслоений: «Требование соответствия действий субъекта «доброй совести» … делает критерием противоправности нормы морали, что, на наш взгляд, предоставляет суду возможность неоправданно широкого усмотрения»39.

В действительности, как было показано выше, в первом разделе, правовые средства ограничения свободы договора, выработанные западноевропейскими правопорядками на основе оговорки о добросовестности – требование сотрудничества для достижения общей цели сторон, требование информационной открытости – достаточно конкретны и не имеют к морали никакого отношения. Поэтому позиция И.А. Покровского → В.П. Грибанова → В.И. Емельянова мне представляется совершенно неверной. Тем не менее, как мы видим, в российском правоведении, по вопросу о включении в Гражданский кодекс оговорки о добросовестности уже сложилась определенная традиция.

Поэтому, хотя «следы принципа добросовестности», по выражению А.А. Чукреева, можно обнаружить во многих нормах ГК РФ40, мы в действительности можем утверждать, что изложенная выше позиция И.А. Покровского, поддержанная советскими цивилистами, считавшими оговорку о добросовестности порождением общества с чуждой социальной организацией, оказалась для составителей действующего ГК РФ руководством к действию.

В результате в действующем ГК РФ в отличие от других современных западноевропейских кодификаций, общая оговорка о добросовестности отсутствует!

Справедливости ради следует сказать, что ряд отечественных авторов достаточно лояльно относится к представлению о добросовестности, как об общей юридической обязанности. Делаются даже попытки представить дело таким образом, что добросовестность является, чуть ли не одним из основополагающих принципов российского гражданского права41. Однако никаких попыток обосновать необходимость включения в ГК РФ нормы, устанавливающих добросовестность в качестве всеобщей обязанности поведения, эти авторы не предпринимают. Дело ограничивается общими рассуждениями или поисками определения добросовестности.

^ Добросовестность, как общая обязанность поведения, в современной российской судебной практике.

В отсутствии общей оговорки о добросовестности и других «каучуковых норм» (по устойчивому термину, бытующему в российской правовой науке) или «механизмов индивидуального регулирования» (по выражению Т.В. Каштановой42), позволяющих ограничивать свободу договора при обнаружении явной и очевидной несправедливости, российские суды оказались в очень сложной ситуации. Регулярно сталкиваясь с вполне законными, но явно несправедливыми условиями договоров и поведением их сторон, они лишены законного основания для вмешательства в их отношения.

Тем не менее, российские судьи, как и их европейские коллеги, не могут пройти мимо очевидной недобросовестности и поэтому они активно вмешиваются в автономную волю сторон, несмотря на то, что закон в этих случаях явно не на их стороне. Причем условия, при которых это вмешательство происходит, аналогичны тем, которые используют и западноевропейские суды.

Вот два типичных примера судебного вмешательства для обеспечения сотрудничества и честности.

Арендатор отремонтировал арендованные помещения на сумму существенно большую, чем было необходимо для тех целей, для которых было предназначено помещение. Однако, воспользовавшись тем, что конкретная сумма, на которую ему разрешалось провести ремонт, в договоре не была установлена, потребовал от арендодателя возмещения всех его затрат. Суд не согласился с этим и указал: «Учитывая, что стороны не согласовали объем и стоимость произведенных арендатором неотделимых улучшений, но при этом предусмотрели в договоре аренды … цель указанных улучшений - ремонт, перепланировку и переоборудование помещений для организации центра досуга, то для разрешения вопроса о размере возмещения за улучшения необходимо установить соблюдение … требований добросовестности при переоборудовании помещения: необходимость произведенных улучшений для организации центра досуга и минимальность затрат на указанные улучшения»43. Ясно, что закон (пункт 2 ст.623 ГК РФ) в данном деле на стороне арендатора, но суд, как мы видим, нет.

Аналогично в деле, связанном с дефолтом в августе 1998 г., компания, имея долг перед Сбербанком РФ по валютному кредиту, сначала согласилась конвертировать кредит в рублевый, затем подписала с банком соглашение о возмещении убытков, вызванных конвертацией, после чего потребовала признания этого соглашения недействительным. Суды удовлетворили это требование, а надзорная инстанция, отменяя это решение указала «Разрешая спор, ни одна судебная инстанция не установила, какие обстоятельства побудили стороны первоначально реструктуризировать долг по кредитному договору…, а в последующем заключить соглашение о возмещении вызванных реструктуризацией убытков … Не исследовано судами и то, какова была воля сторон на совершение указанных сделок и добросовестно ли было их поведение… При новом рассмотрении дела суду необходимо выяснить … какова была воля сторон относительно предмета соглашения, добросовестно ли они действовали, и в соответствии с ответами на эти вопросы оценить юридическую силу соглашений…». И далее «Для установления добросовестности поведения Сбербанка России в отношениях с компанией важное значение имеет то, как он оформлял правоотношения с другими заемщиками по валютным кредитам: предоставлял ли им льготы, …. требовал ли возмещения вызванных льготами убытков»44. Конечно, для выяснения отношений банка с заемщиком не имеют никакого значения его отношения с другими заемщиками – это область автономной воли сторон и действия ст.421 ГК РФ. Однако суд, как мы видим, считает по-иному.

Вот пример защиты стороны, присоединившейся к договору, от попыток другой стороны получить необоснованное преимущество. В п.3 ст.954 ГК РФ предусмотрено право сторон определить последствия просрочки внесения очередного страхового взноса. В стандартных Правилах страхования, разработанных страховщиком, в качестве такого последствия было указано автоматическое прекращение договора страхования. Суд так оценил это условие: «При уплате страховых взносов в рассрочку условие договора об автоматическом прекращении договора страхования в связи с просрочкой уплаты очередного взноса не освобождает страховщика от исполнения обязательств»45. Очевидно неправосудное решение, но столь же очевидна попытка страховщика получить необоснованное преимущества из своего более сильного положения. Действительно последствия правонарушения, установленные в Правилах страхования (автоматическое прекращение договора) явно не соответствуют степени и характеру правонарушения (просрочка в уплате денег, например, всего в один день).

В судебной практике много примеров и защиты «разумных ожиданий порядочных людей».

В одном из дел в Правилах страхования автотранспорта содержалось не вполне ясное условие о возможности отказа в выплате при хранении автомашины не в надлежащем месте. Суд вышестоящей инстанции, проверяя решение о взыскании со страховщика возмещения, поддержал позицию нижестоящего суда, указав: «суд исходя из недостаточно ясного значения этих условий, правомерно истолковал их в пользу страхователя»46. Из ст.431 ГК РФ, регулирующей правила толкования договора, такое правило толкования никак не вытекает.

Вот еще один пример судебной защиты разумных ожиданий страхователя. В качестве объекта страхования в страховом полисе были указаны товары в торговом и складском помещениях (компьютеры, оргтехника, аксессуары). Часть из них украли, в том числе и мобильные телефоны. Страховщик отказался платить за мобильные телефоны, так как формально они не относятся ни к компьютерам, ни к оргтехнике, ни к аксессуарам. Суд взыскал со страховщика возмещение, указав следующее: «Учитывая, что истец в числе оргтехники реализует также мобильные телефоны и при заключении договора страхования имел в виду всю оргтехнику, а страховщику была безразлична страхуемая им оргтехника, волеизъявление сторон было направлено на страхование любой организационной техники, в том числе мобильных телефонов»47. И здесь суд истолковал условия договора в пользу страхователя, проигнорировав, по существу, буквальное значение использованного термина «оргтехника», хотя ст.431 ГК РФ требует толковать договор, принимая во внимание буквальное значение слов и выражений.

Вывод, по-моему, очевиден. Российские суды ведут себя в отношении недобросовестных условий договоров и недобросовестного поведения сторон точно также, как и западноевропейские – они принимают под защиту права «серьезные интересы»48 участников оборота. И иначе просто не может быть – именно для этого разрешение юридических споров доверено людям, а не компьютерам. Однако положение российских судей гораздо сложнее, чем положение их западноевропейских коллег. В отсутствии нормы, устанавливающей общую обязанность добросовестности, российским судам не на что сослаться, ограничивая свободу договора. Соответственно, судебные решения оказываются неправосудными. И очень опасно при этом то, что эти неправосудные решения по-житейски справедливы и вызывают всеобщую поддержку.

^ Краткое резюме.

Итак, в России в начале ХХ века, следуя общей западноевропейской традиции, в проект кодификации гражданского права была включена общая оговорка о добросовестности. Ее включение в проект вызвало достаточно резкие, но типичные возражения, однако, следуя все той же европейской традиции, проект был бы, скорее всего, принят с этой оговоркой, если бы не события 1917 г. и последовавшее за этим принципиальное изменение всего гражданского оборота. В новых социальных реалиях востребованной оказалась не оговорка о добросовестности, а аргументация ее противников и этот юридический инструмент исчез из российских гражданских кодексов.

После возвращения в российскую экономику рыночных механизмов и открытия ее для контактов с внешним миром российская правовая система оказалось в довольно сложной ситуации. Мировые тенденции в экономике, о которых говорилось выше – её социализация, стандартизация товаров и услуг, появление сложных финансовых инструментов – проявились в современной российской действительности одномоментно, а не постепенно, как это было в Европе. У российского гражданского права не было той возможности, которая была у западноевропейского - приспосабливаться к новым социально–экономическим реалиям постепенно вместе с появлением этих реалий. Более того, отсутствовало нормативное закрепление одного из мощных юридических средств, с помощью которого такое приспособление можно было бы упростить.

Суды, которые во все времена первыми в юридической системе встречаются с изменениями экономических тенденций, оказались лишенными поддержки законодателя. Результатом этого стали неправосудные, но справедливые, с житейской точки зрения, решения. И эта тенденция, которую вряд ли можно квалифицировать иначе, чем судейский произвол, в современном российском правопорядке все нарастает.

Вернемся теперь к позиции И.А. Покровского. Критикуя нормативное закрепление общей обязанности вести себя добросовестно, он писал: «Если неверна была идея полного невмешательства государства в область экономических отношений, то едва ли верна мысль о регулировании этих отношений при помощи справедливого усмотрения судьи»49. С этим вряд ли можно спорить. Мы видим, однако, что вовсе не наличие нормы, обязывающей к добросовестному поведению, отдает договорные отношения в руки «справедливого усмотрения судьи», а ее отсутствие в тексте закона. Закрепление оценочной нормы в законе заставляет искать и находить объективные критерии ее применения, что и произошло в западноевропейском гражданском праве с оговоркой о добросовестности. Отсутствие же такой нормы, без сомнения открывает прямой путь к судейскому произволу.


^
Юрий Фогельсон

кафедра гражданского

и предпринимательского права

Государственного университета – Высшая школа экономики

1 Настоящая статья выполнена при информационной поддержке ЗАО «Консультант Плюс». Справочно-информационная система «Консультант Плюс», использованная при написании статьи обозначается далее аббревиатурой «Конс +»

2 Корнелий Тацит Сочинения в двух томах. Том первый. Анналы / Перевод А.С. Бобовича, ред. Я.М. Боровский – М., Ладомир, 1993, с.42.

3 Цвайгерт К., Кетц Х. Введение в сравнительное правоведение в сфере частного права: В 2-х тт. - Том 2 / Пер. с нем. – М., Междунар. отношения, 2000, с.6

4 Ш. Монтескье Избранные произведения. М., Госполитиздат, 1955, с. 341

5 Там же с.256.

6 Буквальное значение этих словосочетаний – невмешательство.

7 Цвайгерт К., Кетц Х. Указ. соч. с.17.

8 Там же с.с.5-28

9 Обзор этой критики см. в работах Покровский И.А. «Основные проблемы гражданского права – М., Статут, 1998, с.с.258-262, Емельянов В.И. Разумность, добросовестность, незлоупотребление гражданскими правами – М., Лекс-Книга, 2002, с.с.11-14, Ebke W.F. Steinhauer B.M. The Doctrine of Good Faith in German Contract Law // В кн. Good Faith and Fault in Contract Law / Под ред. Beatson J. Friedmann D. – Oxford, Clarendon Press, 1995.

10 Парето В. Чистая экономия / Пер. с французского д.ю.н. М.С. Бредихина – Воронеж, 1912, с.с.9-12.

11 Monti A. Buona fede e assicurazione – Milano, Dott. A. Giuffre editore, 2002. p.10

12 Eisenberg M.A. The Limits of Cognition and the Limits of Contract // Stanford Law Review, 1995, 47, p.211.

13 Новицкий И.Б. Принцип доброй совести в проекте обязательственного права. // Вестник гражданского права, Пг, 1916, № 6, с.с.56-57.

14 Чукреев А.А. Добросовестность в системе принципов гражданского права. // Журнал Российского права, 2002, № 11.

15 Kötz H. Flessner A. European Contract Law, V.1: Formation, Validity and Content of Contracts; Contract and Third Parties di Hein Kötz / Пер. с нем. Tony Weir, - Clarendon Press, Oxford, 1997, p.12 (перевод с английского автора).

16 Новицкий И.Б. Указ. соч. с.65.

17 Monti A. Op. cit., p.14 (перевод с итальянского автора)

18 Good Faith in Contract: Concept and Context / Под ред. Brownsword R. Hird N.J. Howells G. – Ashgate–Dartmouth, 1999, Good Faith and Fault in Contract Law / Под ред. Beatson J. Friedman D. – Oxford, Clarendon Press, 1995.

19 Этому посвящено много работ. Очень интересная работа Atiyah P.S. The rise and fall of freedom of contract – Oxford, 1979.

20 Цвайгерт К. Кётц Х. Указ. соч., с.19.

21 Жалинский А. Рёрихт А. Введение в немецкое право – М., Спарк, 2001, с.386. Термин «примерные условия» эти авторы используют не в том значении, который придан ему в ст.427 ГК РФ, а в значении условий, к которым одна из сторон может лишь присоединиться, т.е. в смысле ст.428 ГК РФ.

22 Там же с.с.394-399.

23 Цвайгерт К. Кётц Х. Указ. соч. с.с.23-38.

24 Новицкий И.Б. Указ соч., с.с.56-57.

25 Цвайгерт К. Кётц Х. Указ. соч., с.21, Monti A. Op. cit., p.25.

26 Особенно тщательно доктрина «разумных ожиданий» разработана для страхования. Она описана в книге Keeton R.E. Wides A.I. Insurance Law. A Guide to Fundamental Principles, Legal Doctrines and Commercial Practices. Practitioner’s Edition. – St. Paul, MN, 1988.

27 Cheshire H. Fifoot D. The Law of Contract / 11th edn. by Furmston - 1986, p.28f

28 Раевич С.И. Швейцарский обязательственный закон 1911 г. в ряду других гражданских кодификаций буржуазно-капиталистического мира // В кн.: Швейцарский обязательственный закон от 30 марта 1911 г. – М., 1930, с.17.

29 Цит по Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права – М., Статут, 1998, с. 259.

30 Новицкий И.Б. Указ. соч., с.81

31 Покровский И.А. Указ. соч., с.258.

32 Там же стр.262.

33 Там же с.с.258, 262

34 Грибанов В.П. Пределы осуществления и защиты гражданских прав – М., Изд-во Моск. ун-та, 1072, с.с.31-33.

35 Действительно, в тот же период, что и книга В.П. Грибанова появилась статья Т.В. Кашаниной со следующей позицией: «Закрепление в нормах права таких приблизительных критериев, какими являются оценочные понятия, заставляет правоприменителя … ориентироваться на них, что ограничивает свободу его усмотрения, ставит ее в определенные рамки» Кашанина Т.В. Оценочные понятия в советском гражданском праве // Правоведение, 1976, №1.

36 Суханов Е. Основы гражданского законодательства // Вестник Верховного Суда СССР, 1991, № 10.

37 Имеется в виду расширение по сравнению с ранее действовавшими кодексами. См. Брагинский М.И. Витрянский В.В. Договорное право. Книга первая: Общие положения: Изд. 2-е, испр. – М., Статут, 1999, с.140.

38 Хотя В. Вороной, например, считает иначе. См. Вороной В. Добросовестность, как гражданско-правовая категория. // Законодательство, 2002, № 6.

39 Емельянов В.И. Разумность, добросовестность, незлоупотребление гражданскими правами – М., Лекс-Книга, 2002, с.14.

40 Чукреев А.А. Указ. соч.

41 Щенникова Л.В. Справедливость и добросовестность в гражданском праве России (несколько вопросов теории и практики) // Государство и право, 1997, №6, Богданов Е. Категория "добросовестности" в гражданском праве // Российская юстиция, 1999, № 9, Вороной В. Указ. соч.

42 Каштанова Т.В. Указ. соч.

43 Постановление Федерального арбитражного суда Московского округа от 30.07.2003 по делу № КГ-А40/5041-03 – Справочно – информационная система «Консультант Плюс».

44 Постановление Президиума ВАС РФ № 848/02 от 09.07.2002 // Вестник ВАС РФ, 2002, № 11.

45 Обзор практики рассмотрения споров, связанных с исполнением договоров страхования (п.16) / Информационное письмо Президиума Высшего арбитражного суда РФ № 75 от 28.11.2003 // Вестник Высшего арбитражного суда РФ, 2004, №1.

46 Постановление Федерального арбитражного суда Дальневосточного округа от 29.07.2002 по делу № Ф03-А51/02-1/1362 - Справочно – информационная система «Консультант Плюс».

47 Постановление Федерального арбитражного суда Западно-Сибирского округа от 05.05.2003 по делу № Ф04/2041-650/А45-2003 - Справочно – информационная система «Консультант Плюс».

48 Это выражение взято из фразы И.Б. Новицкого, процитированной выше в начале этого раздела (см. сноску 30)

49 Покровский И.А. Указ. соч., с.275.

© Юрий Фогельсон, 2005




Скачать 275.58 Kb.
оставить комментарий
Дата03.10.2011
Размер275.58 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх