Светлой памяти неутомимого исследователя icon

Светлой памяти неутомимого исследователя



Смотрите также:
Http :// www. FourthReich info / forum...
«Свастика во льдах. Тайная база нацистов в Антарктиде»...
Светлой памяти Ивана Антоновича Ефремова посвящается…...
Вцентре сцены размещён экран проектора, под ним, внизу...
Клематисы
Литература 208...
Светлой памяти родителей моих...
Светлой памяти родителей моих...
Александр Мень История религии (том 1)...
Светлой памяти семьи Али Шогенцукова посвящаю...
Светлой памяти моего боевого товарища...
Техника хакерских атак Фундаментальные основы хакерства...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8
вернуться в начало
скачать

Библиографический список

  1. Есаулов И. Жертва и жертвенность в повести М. Горького «Мать»// Вопр. лит. – 1998. – .№ 6. – С. 58.

  2. Горький Максим. Собр. соч: В 30 т. Т.7. С. 197. Далее ссылки на это издание с указанием тома и страниц в тексте.

  3. Есаулов И. //Вопросы литературы. – 1998. – № 6. – С. 57.

  4. Вайман С. Под руинами соцреализма//Литературное обозрение. – 1991. – № 12. – С. 31.

  5. Плеханов Г.В. К психологии рабочего движения// Русская литературная критика конца XIX – начала ХХ вв./Сост. А.Г. Соколов, М.В. Михайлова.

  6. Горький М. Несвоевременныя мысли. – М., 1990. – С. 110, 111.


^ "ЧТО В ИМЕНИ ТЕБЕ МОЕМ?.."

ЖЕНСКИЕ АНТРОПОНИМЫ (ФЕМИНАТИВЫ) ПУШКИНА

И ЭХО ИХ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XIX-XX ВЕКОВ

Воропанова М.И.




Воропанова Марианна Ивановна, зав. кафедрой зарубежной литературы КГПУ. Образование: окончила английское отделение факультета иностранных языков Ярославского госпединститута имени К.Д. Ушинского. Основные этапы деятельности: аспирант кафедры всеобщей литературы МГПИ им. В.И. Ленина (1947-1950), защита кандидатской диссертации (1952), преподаватель кафедры литературы КГПИ (с 1 января 1951), доцент той же кафедры (с 1958), ст. научный сотрудник (1965-1967), написание монографии «Джон Голсуорси. Очерк жизни и творчества» (1968), защита докторской диссертации (1971), доцент кафедры литературы КГПИ (1967-1975) с 1975 года по настоящее время – зав. кафедрой зарубежной литературы КГПИ (КГПУ), утверждена в звании профессора (1977), с мая 1996 – действительный член Академии Гуманитарных наук.


Литературная антропонимика, помимо конкретных задач, решаемых с ее помощью, имеет и более важное значение. Имя выступает как связующее звено между языкознанием и литературоведением, формируя тем самым один из интереснейших аспектов филологии как единой науки о слове и словесном искусстве. Система антропонимов, используемая тем или иным автором, обнаруживает, как правило, глубинные связи с его биографией и эпохой, мировоззренческой позицией и эстетическими принципами, им исповедуемыми. И чем крупнее писатель, тем эти связи значительнее и многообразнее. В общей системе литературного развития каждой страны антропонимическая система (и такие ономастические формы, как топонимы и этнонимы) несет в себе наиболее явные для глаза и слуха свидетельства национальной, равно как и социально-психологической идентификации [1].

Интерес к пушкинской антропонимике, помимо обозначенных общих мотивов, может быть объяснен и тем подчеркнутым вниманием, которое уделял этому вопросу сам поэт. Достаточно упомянуть его признание в "Евгении Онегине" (I, LX):

Я думал уж о форме плана,

И как героя назову; -

и там же (II, XXIV) объяснение выбора имени Татьяна. А поскольку пушкинские заявления и формулировки никогда не были случайными и незначимыми, из этого повышенного внимания его к именам персонажей можно сделать недвусмысленный вывод о том первостепенном значении, которое он придавал правильному их выбору – и не только для оформления замысла "Евгения Онегина" и других конкретных произведений, а и в более широком плане формировавшейся в его сознании и его литературно-критических суждениях идеи новой русской литературы.

Многоаспектность пушкинской антропонимики, равно как и ее отчетливо выраженная индивидуальность (мотивация выбора поэтом личных имен его персонажей, их сочетания с отчествами, система формирования имен фамильных) при столь же отчетливой вписанности в русскую литературную и общекультурную традицию определяют активность и широту творческих поисков, ведущихся в этой сфере отечественными литературоведами и лингвистами. Философский аспект этой проблемы рассматривали, в частности, Вяч. Иванов [2] и О.П. Флоренский [3]. С.В. Шервинский исследовал систему наименования Пушкиным персонажей его драматических произведений в соотнесенности с шекспировским образцом [4]. Не единичны работы, посвященные рассмотрению пушкинских фамильных имен. Ряд блестящих наблюдений над пушкинской антропонимикой рассеяны, наконец, как в общетеоретических трудах выдающихся лингвистов – В.В. Виноградова, А.В. Горшкова, А.В. Никонова и др., так и в солидных пушкиноведческих работах – трудах далеких уже и не столь давних лет – у Ю.Н. Тынянова, В.В. Набокова, Ю.М. Лотмана, В.И. Кулешова и многих других, а также в статьях, посвященных частным аспектам этой общей проблемы. Пушкинский 1999 год дал, помимо оживления общего интереса к его личной судьбе и творческому наследию, яркий всплеск внимания к пушкинскому слову, и, соответственно, к его ономастике как в широком смысле этого слова, так и в частных его проявлениях. Наиболее солидной работой этого типа явилась книга А.Б. Пеньковского "Нина. Культурный мир золотого века русской литературы в лингвистическом освещении" [5]. В своей второй части (первая посвящена анализу в заявленном заглавном аспекте драмы М.Ю. Лермонтова "Маскарад") эта работа, устанавливая внутреннюю связь имен Нина и Татьяна, исследует две ипостаси женской души, явленные согласно его точке зрения, и в "Онегине", и в творчестве Пушкина в целом.

И все же общая картина этой сферы пушкинского творчества не проявлена в наших исследованиях достаточно полно. Примечательный факт: в 4-х томный энциклопедический "Словарь языка Пушкина" (М., 1956-1961) имена собственные не включены совершенно, о чем составители специально предуведомляют читателей [Т. I. С. II]. Считаем поэтому не лишним внести один-два дополнительных штриха в эту общую, пока еще весьма мозаичную, картину. В частности, представляется небезынтересным обратиться к одному из существенных аспектов этой темы, а именно к формированию женских антропонимов – феминативов –– в творчестве Пушкина, и рассмотреть их в литературоведческом освещении, проследив отсветы в русской литературе последующих десятилетий.

Выбор личных имен для женских персонажей у Пушкина отнюдь не случаен, в нем отчетливо проявляется характерологический принцип. Имена эти, очевидно, в силу того, что в их носительницах Пушкиным предугаданы основные женские типы, которые выдвинет в ближайшем и более отдаленном будущем русская действительность, многократно повторяются, реверебируют потом в русской литературе XIX-XX веков, выходя иногда и за пределы России.

Здесь нужно сделать существенную оговорку: мы позволим себе не согласиться с одним из важнейших тезисов Г.Ф. Ковалева, утверждающего, что в силу несвязанности основного массива русских имен, пришедших к нам вместе с христианством из греко-латинского обихода, со славянскими корнями русского языка, они "... не обладают лексической семантикой в традиционном ее понимании (если не принимать во внимание доступное лишь единицам этимологическое значение)" [6]. Показательно при этом уступительное "хотя", употребленное здесь автором, – "хотя и не обладают...". Сознательно или бессознательно он сам с помощью этой уступки опровергает себя в заключительных строках цитируемого абзаца, допуская, что наши имена "представляют собою тем не менее "свернутые" историко-культурные единицы с архивированным диахроническим текстом, который к тому же даже для одного онима ввиду повторяемости в истории может быть и множественным"[7]. Значит, они все-таки не "превратились в своеобразные бирки с номером, обозначающие данного человека в отличие от другого" [8].

В ходе этого рассуждения, как нам представляется, недоучтен самый факт 1000-летнего уже существования и развития Христианской Руси, сделавший в начале казавшиеся чужими имена родными. Тот же процесс, кстати сказать, мы наблюдаем и в других христианских странах Европы и Америки. И пусть имена Вера, Надежда, Любовь, "имея чисто славянскую оболочку, на самом деле являются лишь послехристианскими кальками с греческих образцов" [9], они воспринимаются как типично-русские не только внутри страны, но и на Западе также. Об этом красноречиво свидетельствует их употребление в западной литературной традиции конца XIX – начала XX веков. Если Стендаль для своей героини, имеющей русские корни, изобретает не существовавшее имя Арманс, то Уайльд уже смело называет свою драму о русских нигилистах именем Веры (Засулич) (Vera, or Nihilists, 1884). Столь же показательны имена Надежда и Татьяна, используемые чаще в их уменьшительной форме: Надя, давшее заглавие роману А. Бретона ("Надя", 1928), и Таня (в сочетании с фамилией Ливингстон), украсившее роман Артура Хейли "Аэропорт" (1968). В обоих случаях они подчеркивают необычность (или особую роль) их носительниц.

Разумеется, выбор имен в живой исторической жизни, особенно в дореволюционной России, когда он, как правило, определялся церковным календарем, мог оказаться случайным - и тогда имя "отказывалось" исполнять положенную ему характерологическую и судьбоопределяюшую функцию, которую настоятельно подчеркивают в своих философских трудах как уже названные выше В. Иванов, О.П. Флоренский, так с особенной настойчивостью и А.Ф. Лосев [10]. В сфере ономастики литературной такая случайность фактически исключена – эту истину и утверждает вышеприведенными строками Пушкин. Именно благодаря этой сознательно подчеркиваемой в нем характерологической и судьбоносной значимости имя литературного героя в России, где литература вплоть до конца XX века самой историей призвана была играть важнейшую просветительную и воспитательную роль в жизни общества, оказывало не меньшее воздействие на его восприятие и распространение в общенародном бытовании и в формировании культурной традиции, нежели имена, возникающие, согласно точке зрения Г.Ф. Ковалева, "на уровне ассоциации с именами известных людей" [11].

В свете этих соображений значение пушкинских антропонимов приобретает особую важность именно как значимый показатель национальной идентификации прежде всего. Ибо той сферой, откуда поэт берет свои феминативы (равно как и фамильные имена), является русская национальная традиция, историческая и семейно-бытовая.

Здесь мы должны сделать еще одну оговорку: приводимое Ю.Н. Тыняновым свидетельство А.О. Смирновой о том, что "женское имя, по признанию Пушкина, так же мало реально, как все эти Хлои, Лидии или Делии 18 века" [12], может быть с достаточной основательностью отнесено только к его лицейским стихам. Они и в самом деле изобилуют именами, подсказанными античностью и закрепленными французской легкой поэзией XVII-XVIII веков. Но из зрелых творений Пушкина эти имена безвозвратно уходят, сохраняясь в них лишь в ироническом употреблении – в реплике Онегина, обращенной к Ленскому, например:

... да нельзя ль

Увидеть мне Филлиду эту,

Предмет и мыслей, и пера,

И слез, и рифм et cetera?..

(III, II)

В первом же произведении, свидетельствующем о вступлении поэта в полосу творческого созревания, он оставляет эти условные наименования и обращается к национальной ономастической сокровищнице. Из неё взято имя героини поэмы "Руслан и Людмила". В нем живо ощущается связь с традицией В.А. Жуковского, который своей балладой "Людмила" ввел этот феминатив, имеющий чешские корни, в русскую литературную традицию. Пушкин же закрепил его за ней и способствовал его распространению также и в бытовой сфере. Имя героини второй широко известной баллады Жуковского "Светлана" возникает у Пушкина лишь в сопоставлении с Татьяной (III, V), а также в эпиграфе и тексте (строфа Х) пятой главы "Евгения Онегина" – очевидно, Пушкин уловил некоторую его "несвоевременность" для России XIX века [13].

Зато среди наиболее употребимых оказываются у него имена Наталья (баллада "Жених", поэма "Граф Нулин", незаконченный роман "Арап Петра Великого") и Лизавета ("Барышня-крестьянка", "Пиковая дама"), полученные им именно в этом написании в наследие от Карамзина, закрепленные в историческом бытовании (Натальей Кириловной звалась мать Петра I, а его дочери, императрице Елизавете Петровне, мы обязаны указом о создании Московского Университета) и нередкие в кругу его ближайшего окружения. Достаточно назвать Елизавету Ксаверьевну Воронцову и Елизавету Михайловну Хитрово (урожденную Голенищеву-Кутузову, дочь фельдмаршала М.И. Кутузова). Впрочем, здесь возникает одно весьма показательное исключение: когда живая носительница имени Наталья – Наталия Николаевна Гончарова – станет женой поэта, чувство такта не позволит ему использовать далее это имя – имя его Мадонны – в художественном творчестве.

Столь же исконно русским является для Пушкина имя Ольга, хотя и оно имеет не славянские, а скандинавские (варяжские) корни [14]. В истории его носила киевская княгиня Ольга, почитаемая на Руси как святая, псковитянка по рождению, кстати сказать. В пушкинской семье носительницей его стала старшая сестра поэта Ольга Сергеевна. В поэтическом именнике Пушкина оно возникает первоначально в "Песни о Вещем Олеге" (1922) как имя исторического лица: - Князь Игорь и Ольга на холме сидят..., а затем в "Евгении Онегине" его получает сестра Татьяны Лариной.

С легкой руки Пушкина имена эти прочно входят в русскую литературную традицию. Они оживают у Тургенева (Наталья Ласунская и Лиза Калитина) и Гончарова (Ольга Ильинская), затем проходят с неизменно положительным ореолом через творчество Л.Н. Толстого (Наташа Ростова и LIse Болконская) и Ф.М. Достоевского (героиня "Униженных и оскорбленных" тоже зовется Наташей, а имя Лизавета обретает страдальческий ореол в "Преступлении и наказании"). Можно полагать, что к пушкинской традиции, опосредованной влиянием более близких ему по времени Тургенева и Достоевского, восходит имя русской художницы Лизаветы Ивановны, взятое именно в этом старорусском его написании, в новелле Томаса Манна "Тонио Крегер" (1903).

"Самовольно" введенное Пушкиным в поэтический обиход "простонародное" имя Татьяна [15] очень скоро обретает знаковое значение как синоним женской нравственной стойкости. Соответственный отзвук оно получит и в последующей литературной традиции. У Тургенева его носит невеста Литвинова, героя романа "Дым", едва ли не самая близкая из его героинь пушкинской Татьяне своим нравственным стоицизмом. В то же время "генетическая память" (термин Н.К. Гея) пушкинского звучания этого имени, очевидно, заставила Л.Н. Толстого отказаться от первоначального намерения дать его героине романа "Анна Каренина" [16].

Совершая эту замену, Толстой не уходит из русла пушкинской традиции. Имя Анна, также прочно укорененное в русской культурной традиции и жизненном обиходе (среди его современников это имя носили А.А. Оленина, А.П. Керн), употреблено Пушкиным как имя главной героини один раз – это Дона Анна в его "Каменном госте". Влечение к ней Дон Гуана роковым образом ведет его к гибели. Роковым, как для нее самой, так и для Вронского, оказывается и страстное чувство Анны Карениной. "Роковой" отпечаток несет на себе и героиня тургеневского романа "Отцы и дети" Анна Сергеевна Одинцова.

Своеобразным отсветом рока отмечено у Пушкина и царственное имя Зинаида. ^ Царица муз и красоты – так называет он реальную носительницу этого имени, восходящего к царю олимпийских богов Зевсу, княгиню Зинаиду Волконскую [17]. Оно возникнет позднее на периферии его творчества, в отрывках "Гости съезжались на дачу" и "На углу маленькой площади", причем оба раза оно будет дано поэтом женщине, презревшей во имя страсти стеснительные условия света. В таком же амплуа выступает в тургеневской повести "Первая любовь" княжна Зинаида Засекина.

Наиболее дорогим для Пушкина является, однако, имя Мария, очевидно, связанное в его восприятии как с личной, семейной (его носила бабушка поэта Мария Алексеевна Ганнибал), так и с общей – русской и европейской – христианской традицией. Позволив себе в дни "юности мятежной" фривольное (с ортодоксально церковной точки зрения – кощунственное) с ним обращение, вслед за Парни в "Гавриилиаде" он в пору творческой – духовной – зрелости наделяет им своих наиболее привлекательных героинь. Такова среди ранних романтических образов Мария "Бахчисарайского фонтана". Отвергнув ряд вариантов (Наталья, Матрена, Анна), Пушкин дает это "нежное имя" и героине "Полтавы". Возникает оно и в его английском варианте – Мери – в стихотворении "Из Barry Cornwall" - "Пью за здравие Мери", и в "Пире во время чумы" (не отсюда ли имя княжны Мери у Лермонтова в одноименном эпизоде "Героя нашего времени"?).

В пушкинской прозе имя Мария обретает более простонародное звучание и написание – Марья. Его носят героини, которые воплощают более строгий идеал женской добродетели. Таковы с их вариантами счастливо-несчастливых судеб Марья Гавриловна ("Метель") и Марья Кириловна ("Дубровский"). Особое место занимает Марья Ивановна – Маша Миронова, героиня "Капитанской дочки". В сочетании с отчеством это имя подчеркивает не только ее женскую верность и добропорядочность семьянинки – дочери и невесты, но и наиболее полно выявляет ее национальный характер. Из поздних отзвуков этого имени упомянем его активное использование Л.Н. Толстым, притом с подчеркнуто положительным ореолом – княжна Марья Болконская. Несомненно пушкинским является и имя Незнакомки (Звезды – "Пала Мария-звезда...") в одноименной драме А. Блока. Подчеркивая чуткость Блока к пушкинскому слову, употребленное им в сочетании со звездой, оно может служить аргументом в пользу признания М.Н. Волконской (Раевской) адресатом тех пушкинских строк, о которых со времени П.Е. Щеголева и Ю.Н. Тынянова ведут спор отечественные пушкинисты.

В более отдаленной перспективе перенесенный на супружескую пару двойной антропоним Иван да Марья становится почти что неразложимым словосочетанием. "Узаконенный" в русской народной флористике, он отзывается дальним эхом в русской поэзии середины и конца XX века. Этим именем названа, в частности, поэма К. Симонова "Иван да Марья", воспевшая героизм русского "служивого сословия", русского воина-защитника отечества и его верной подруги-жены в дни мира и войны.

Подчеркивая национальную историческую и бытовую укорененность женских антропонимов в творениях А.С. Пушкина, мы до сих пор не коснулись еще одного важного мотива, определяющего их выбор, а именно зависимости его как от социальной среды, которой принадлежит героиня, так и от этно-географического фактора. Между тем, именно этими двумя моментами определяется двухмерная градация имен, легко уследимая в пушкинских произведениях. Проблема социального компонента литературных антропонимов наиболее резко была в свое время подчеркнута В.А. Никоновым, утверждавшим, что личное имя являет собой "социальный знак" [18]. Справедливо возражавший против этой резкости Ю.М. Лотман тем не менее не снимает наличия такой градации и в жизни, и в литературе пушкинской эпохи [19].

Среди пушкинских личных имен более широко героинь, помимо "самовольно" введенного им в литературный, а тем самым и в светский обиход имени Татьяна, со всей определенностью только Мария/Марья и Анна принадлежат как сфере высшего общества, так и нисходящим его слоям. Так, имя Анна, "высокое" звучание которого показано выше, дважды использовано Пушкиным для обозначения мелкопоместной помещицы (Анна Савишна в "Дубровском") и жены смотрителя почтового двора (Анна Власьевна в "царскосельской" главе "Капитанской дочки"). В иных случаях для подобных персонажей Пушкин выбирает более "простонародные" имена: Василиса Егоровна (жена коменданта Белогорской крепости, мать Маши Мироновой) и Акулина Памфиловна (ее приятельница – попадья).

Особое место среди имен этого типа занимает имя Прасковья, также причастное "поэтическому двоемирию", отразившему на страницах пушкинских произведений реальные противоречия его эпохи. В реальном пушкинском окружении это имя носила его соседка и добрый друг Прасковья Александровна Осипова (урожд. Вындомская). Однако имя это было более распространенным в простонародной среде благодаря почитаемой христианской святой Параскеве-Пятнице. Пятница, кстати, является прямым переводом этого имени с греческого языка, и на Русь оно пришло вместе с христианством, но в отдаленных своих истоках ассоциировалось в народном сознании с еще дохристианской святыней славян Макошей. Со свойственной ему чуткостью Пушкин улавливает этот простонародный ореол имени Прасковья, в сокращении Параша, и наделяет им сначала горничную Натальи Павловны ("Граф Нулин", 1825), затем принадлежащую к мелкой чиновничьей среде героиню "Домика в Коломне" (1830) и, наконец, невесту бедного Евгения в "Медном всаднике" (1836), чей ветхий домик у залива не пощадила разбушевавшаяся стихия... Впрочем, имя это, очевидно, носила и мать Татьяны – это вытекает из взаимных приветствий при встрече ее с московской кузиной – "Pachette"! – Алина! – (VII, LI) – имя кузины – "княжна Алина" – было объявлено Пушкиным заранее (II, XXX, XXXIII). Из более поздних отзвуков этого имени в русской литературе любопытно отметить, что С.Т. Аксаков назвал Прасковьей в своих повестях о семье Багровых их богатую тетку, заменив этим именем подлинное имя ее прототипа – Надежда. У Пушкина имя Надежда – имя, которое носила его мать, а также чрезвычайно интересовавшая его "кавалерист-девица" Н.А. Дурова, встречается в художественном тексте лишь однажды – в незаконченном отрывке "Наденька".

В этом же ряду простонародных имен стоит, очевидно, и имя дочери станционного смотрителя Самсона Вырина – Дуня. В пушкинское время это имя встречалось еще и в великосветском кругу, эпизодически оно возникает и в "Евгении Онегине" (II, XIII). В послепушкинскую эпоху оно все более определенно уходит в низшие слои общества. Тургенев обыгрывает его в "Отцах и детях": офранцуженный его вариант – Эвдоксия – вступает здесь в ироническое противоречие с фамилией его носительницы – Кукшина, подчеркивая мнимость ее интеллектуальных претензий.

Среди имен этого плана осталось у Пушкина также имя Арина/Ирина. Это дорогое для него имя няни Арины Родионовны в еще более простонародном озвучении и написании – Орина – наследует в его творчестве няня Дубровского. В широкий литературный обиход в его облагороженной форме Ирина оно будет введено И.С. Тургеневым (роман "Дым") [20].

Именем Фёкла, упоминаемым Пушкиным в числе "сладкозвучных греческих имен", которые "употребляются у нас только между простолюдинами" (см. его Примечания к "Евгению Онегину" [13]), он называет в "Домике в Коломне" старую стряпуху, смерть которой как раз и ведет к появлению мнимой кухарки Мавры. В этом имени со всей очевидностью проступает его корневое значение. "Мавр" в эпоху Пушкина – негр, темнокожий человек, "темный" персонаж – и кто знает, нет ли здесь скрытой ассоциации и с шекспировским "венецианским мавром" Отелло?

Что же касается феминатива Фекла, то с ним происходят в дальнейшем преинтереснейшие семантические подвижки, вряд ли Пушкиным предполагавшиеся, хотя, возможно, отчасти и спровоцированные им. У того же Тургенева народоволка-демократка Фекла Машурина обретает в условиях конспирации совершенно ей не подходящее имя итальянской графини "di Santa Fiume" (роман "Новь"). Н.А. Некрасов переименовывает в Зину реальную Феклу – свою возлюбленную, крестьянку Феклу Онисимовну Викторову, с которой венчается на смертном одре. А. Блок иронически обыгрывает это имя в стихотворении "Над озером" (цикл "Вольные мысли", 1907), где оно становится чуть ли не бранным словом на фоне своего западного, Шиллером канонизированного варианта – Текла.

Этнографический фактор оказывает влияние на выбор имени персонажей при перемещении места действия из центральной России на юг страны и за ее пределы. В этом проявляется характерная для Пушкина – именно как для русского человека – открытость окружающему миру. Экзотические имена пушкинских героинь чаще всего опосредованы соответствующей литературной традицией. Здесь тоже дает себя знать своеобразное двоемирие. В ранних романтических стихотворениях и поэмах заимствованные Пушкиным имена – это имена восточные (хотя свою музу этих лет он и называет Ленорой – "Евгений Онегин", VIII, IV). Интерес к Востоку, помимо непосредственных южных впечатлений, поддерживают у Пушкина "Восточные поэмы" Байрона. Надо отдать ему должное – он не поддается слишком явным соблазнам. Не использует, например, звучное имя Зюлейка, почти одновременно введенное в европейский обиход Байроном ("Абидосская невеста", 1813) и Гете ("Книга Зюлейки" в его "Западно-восточном диване", 1816). Его черкешенка в "Кавказском пленнике" еще анонимна, зато "Бахчисарайский фонтан" и "Цыганы" расцвечены звучнейшими именами Заремы и Земфиры, а также, очевидно, производным от Марии именем Мариула, об особом звучании и смысловой наполненности которого убедительно говорили Вяч. Иванов и о. П. Флоренский [21]. Контрастно отчетливо литературному имени Лейла/Леила ("От меня вечор Леила"), через байроновского "Гяура" перекочевавшему из восточной традиции в западную, ни Зарема, ни Земфира не имеют значимых литературных прототипов. В российский бытовой и культурный обиход они также входят лишь с легкой руки Пушкина, о чем свидетельствует ныне хотя бы имя популярной певицы (Земфира).

Из числа пушкинских личных женских имен, заимствованных из западной литературы, помимо исторически достоверных имен Клеопатра и Марина (Мнишек – "Борис Годунов") и почти исторического же – через Петрарку – Лаура ("Каменный гость"), наибольший интерес своими внутренними генетическими и семантическими связями представляют имена Изора ("Моцарт и Сальери") и Инезилья (стих. "Я здесь, Инезилья"), рожденные болдинской осенью. Особого внимания заслуживает имя Изора, возникающее у Пушкина в монологе Сальери ("Моцарт и Сальери") – Последний дар моей Изоры... Очевидно, пришедшее к Пушкину от близкого ему в дни юности Парни [22] и оставшееся у него эпизодическим, оно зазвучит в полную силу в поэтической драме А. Блока "Роза и крест". Что же касается имени Инезилья (уменьшительное от испанского Inez – Инесса), то есть основания полагать, что оно пришло к Пушкину через Байрона, включившего в первую песнь "Чайльд Гарольдубтансы к Инез (То Inez). В отличие от имени Кармен, уже в послепушкинскую эпоху пришедшего к нам через посредство П. Мериме и Ж. Бизе и широко озвученного Блоком (цикл "Кармен"), это имя не получило значимого отзвука в русской литературной традиции. Зато через сто с лишним лет оно аукнется в традиции английской – в новелле 1921 года "Санта Лючия" это имя даст своей героине, выступающей в амплуа романтической незнакомки, Джон Голсуорси.

Так, через посредство слова, в той его особо значимой, концентрированной, собирательной по смыслу форме, которую представляет имя собственное, раскрывается и богатство пушкинского мирочувствования, и живая "связь времен". Представляя всего лишь один небольшой сектор в обширном круге пушкинской антропонимики, личные имена пушкинских героинь отражают, быть может, наиболее глубинный, наиболее прочный и устойчивый пласт русской национальной культуры.


^ Библиографический список и примечания

1. Этот важный аспект выполняемой литературной ономастикой роли заявлен, в частности, в недавней весьма интересной, хотя и спорной в некоторых своих утверждениях статье Г.Ф. Ковалева: Ковалев Г.Ф. Ономастические единицы как фактор идентичности // Проблема национальной идентичности в культуре и образовании России и Запада. Т. 1. – Воронеж, 2000. – С. 134-143.

2. Иванов Вячеслав. К проблеме звукообраза у Пушкина // Пушкин в русской философской критике. – М.: Книга, 1990. – С. 262.

3. Священник Павел Флоренский. Имена // Опыты. Литературно-философский сборник. – М.: Сов. писатель, 1990. – С. 351-412.

4. Шервинский С.В. О наименовании действующих лиц у Пушкина // Известия АН СССР, ОЛЯ. – Т. XXI. – Вып. 4. – 1962.

5. Пеньковский А.Б. Нина. Культурный миф золотого века русской литературы в лингвистическом освещении. – М.: Индрик. 1999. – 520 с.

6. Ковалев Г.Ф. Указ. соч. – С. 135.

7. Там же.

8. Там же.

9. Там же. – С. 136.

10. Лосев А.Ф. Философия имени. – М., 1927. – С. 181. Издание автора.

11. Ковалев Г.Ф. Указ. соч. – С. 135.

12. Тынянов Ю.Н. Архаисты и новаторы. – Ardis, 1985. – С. 240.

13. В русской литературе золотого века можно найти лишь тот заимствованный из греческого языка вариант этого имени, который закреплен в Святцах – Фотиния, или в просторечии – Фетинья – так Н.В. Гоголь именует в "Мертвых душах" крепостную девушку помещицы Коробочки. Широкое распространение имя Светлана получило лишь в советскую эпоху, чрезвычайно склонную к свободному имятворчеству.

14. Это имя имеет "варяжские" корни, восходя к скандинавскому протониму Хельга, и в церковном календаре обозначается "Ольга, в крещении Елена". Тем не менее в русский исторический и культурный обиход оно вписано не менее прочно, чем те же Вера, Надежда, Любовь и "матерь их София".

15. В.А. Кошелев, в ряде своих работ подчеркивающий бытование этого имени в литературном обиходе до Пушкина (Татьяна Юрьевна в комедии А.С. Грибоедова "Горе от ума" и другие частные его употребления), признает, тем не менее, что "оно намеренно и целенаправленно" введено в текст его романа в стихах (как и фамилия героя - Онегин). См.: В.А. Кошелев. "Онегина воздушная громада..." Статья четвертая // Литература в школе. – 1999. – № 8. – С. 17-27.

Окончательный вердикт по этому вопросу вынесен А.Б. Пеньковским: "это низкое простонародное имя <...> не имело литературной традиции". – Указ. соч. – С. 81.

16. Во времена Толстого имя Татьяна было уже широко распространено в культурно-аристократических кругах русского общества. Оно трижды повторяется в кругу его семьи – его носили Татьяна Александровна Ергольская, любимая тетушка Льва Николаевича, Татьяна Андреевна Берс, сестра его жены, и старшая дочь его Татьяна Львовна Толстая-Сухотина. Это же имя Толстой даровал в "Анне Карениной" и старшей дочери Стивы Облонского.

17. См. стихотворение "Княгине З.А. Волконской, при посылке ей поэмы "Цыганы" // Пушкин А.С. ПСС. В 10 т. Т. III. – С. 15.

18. Никонов В.А. Имя и общество. – М.: Наука, 1974. – С. 12.

19. Лотман Ю.М. Пушкин. – СПб., 1995. – С. 603.

20. См. об этом в работах автора, в частности: Воропанова М.И. Поэтика имени собственного в творчестве Д. Голсуорси // Филологический сборник: Проблемы взаимодействий. – Красноярск, 1992. – С. 82-95.

21. Так, В. Иванов прямо утверждает: "Едва ли не женское имя "Мариула" (с его рифмами "гула", "Кагула"..) было первым звуковым стимулом к созданию поэмы "Цыганы". Указ. соч. – С. 262. Ему вторит О.П. Флоренский: "Цыганы" есть поэма о Мариуле..." (курсив автора). Указ. соч. – С. 355.

22. См. строку: Plus belle que ma belle Isaure в: Parny E. Oeuvres completes. Brux, 1830. – C. 939.




оставить комментарий
страница8/8
Дата02.10.2011
Размер1,2 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8
отлично
  3
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх