Эдуард Тополь icon

Эдуард Тополь


Смотрите также:
Тополь душистый в Сибири / В. Т. Бакулин. Новосибирск : Гео, 2010. - 110 с...
Отто фон Бисмарк. Жизнеописание...
ЖЕНЯ ТОПОЛЬ
Бисмарк Отто Эдуард Леопольд фон Шёнхаузен...
Учебное пособие Москва 2004 Автор: Понуждаев Эдуард Александрович, доктор философских наук...
Отчет о программах Евроазиатского еврейского конгресса в 2007-2008 гг. Эдуард Гринберг...
Руководство министерства и иные представители мчс РФ 2 КоммерсантЪ...
Сказка для девочек...
Эдуард предприниматель, обыкновенный начинающий муж...
Расписание: время...
Эдуард В. Будаев, Анатолий П. Чудинов...
Доклад о жизни и творчестве Э. Успенского...



Загрузка...
страницы: 1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20
вернуться в начало
скачать
Я дослушивал эту кассету в Нью-Йорке, в больничной палате «Маунт-Синай госпитал», пока врачи готовили меня к операции. Никогда прежде я так напряженно не вслушивался ни в слова песен западных исполнителей, ни тем более в шорохи пленки на моем диктофоне. Мне хотелось уловить хотя бы на фоне, в глубине звуковой дорожки слабеющий голос Алены. Но я слышал только великого Луи, он пел с неподражаемыми смешинками в голосе, и слова его песни могли, конечно, вдохновить на сексуальные подвиги даже импотента. Вот что он пел — в переводе на русский:


Когда крохотная птичка,

Которая никогда не поет,

Вдруг начинает петь: «Весна! Весна!»

И когда голубой колокольчик

Даже в глубине ущелья

Начинает звенеть: «Динь! Динь!»…

Это значит: природа

Просто приказывает нам

Влюбиться, о да, влюбиться!

И тогда птицы делают это!

И пчелы делают это!

И даже необразованные мошки

делают это!

Так давай же займемся этим!

Давай полюбимся, детка!

В Испании даже баски делают это!

Латыши и литовцы делают это!

Так давай же займемся этим!

Давай полюбимся, детка!

Все голландцы в Амстердаме

делают это!

Не говоря уже о финнах!

Так давай же займемся этим!

Давай полюбимся, детка!

Крестьяне в Сиаме делают это!

Аргентинцы без всякой цели

делают это!

Люди говорят, что в Бостоне

даже бобы делают это!

Let's do it!

Let's fall in love!

Все романтические

морские губки делают это!

Моллюски на морском дне делают это!

Даже ленивые медузы делают это!

Let's do it!

Let's fall in love!

Угри и электрические скаты

делают это!

Золотые рыбки делают это!

Даже черви, прости меня Боже,

делают это!

Let's do it!

Let's fall in love!

Комары и москиты делают это!

Каждая букашка,

каждая тварь делает это!

Let's do it!

Let's fall in love!

И самые респектабельные леди

делают это,

Когда их призывают

на то джентльмены!

Даже математики в Европе делают это!

И даже блохи делают это!

Let's do it!

Let's fall in love!

Поверь, что шимпанзе

и в зоопарке делают это,

И австралийские кенгуру делают это,

И высоченные жирафы делают это,

И даже тяжеленные гиппопотамы

делают это!

Let's do it!

Let's fall in love!


^ Хриплый Армстронг затих на последнем аккорде, магнитофонная пленка еще с минуту пошипела в моем диктофоне, но голоса Алены я не услышал, и диктофон выключился.

Я понял, что там, в московской реанимации, Алена уснула. Уснула или…

^ Я не стал ждать своего выхода из больницы, а прямо из палаты позвонил в Москву, в кабинет Николая Николаевича.

— Реанимация, — услышал я после шестого гудка.

— Можно Николая Николаевича?

— Его нет! — И в трубке затюкали гудки отбоя.

Привычный к московской вежливости, я снова набрал код России, код Москвы и семизначный московский номер.

— Алло! — сказали на том конце провода.

— ^ Я звоню из Нью-Йорка. Пожалуйста, не бросайте трубку. Как мне найти Николая Николаевича?

— Я же вам русским языком сказала: его нет!

И — бац! — опять гудки отбоя.

Но не на того напали, подумал я и, сделав еще шесть звонков и козыряя своим подарком больнице, выудил у секретарши главврача домашний телефон Николая Николаевича. Набираю номер и мысленно готовлю вежливое вступление: «Здравствуйте, Николай Николаевич. Большое спасибо за подарок. Я прослушал все десять пленок и хотел бы узнать, удалось ли вам застать эту девушку в живых. Или…»

— Алло… — произнес на том конце провода настолько знакомый женский голос, что я онемел. — Алло! — повторила она и засмеялась: — Ну, говорите же, черт подери! Я безумно спешу…

Это были те самые «черт подери!» и «безумно», которые я раз десять слышал на московских пленках.

И я понял, почему Николай Николаевич с такой неохотой отдавал их мне. Я понял это и положил трубку.


Эпилог



Когда я работал над этой книгой, моя жена постоянно доставала меня вопросами: зачем ты ее пишешь? Какая у тебя сверхидея? Что ты хочешь ею сказать?

Я долго уходил от прямых ответов, поскольку сам не знал, что на это сказать. Но потом, к концу работы, это выяснилось само собой.

С помощью этой книги я, как мне кажется, познал новую Россию куда больше, чем за все свои предыдущие поездки от Москвы до Курил. И тогда я смог объяснить своей жене смысл этой работы.

— Да, новое поколение россиян отличается от моего поколения, — сказал я ей. — И даже от твоего, хотя ты моложе меня почти вдвое. Они более раскованны при обсуждении самых интимных вопросов секса, они увлечены эротикой, они экспериментируют так и эдак или, говоря по-старому, они «распущенны дальше некуда». Но и стрессовых ситуаций в их жизни куда больше, чем в годы нашей юности. Однако при всех их «закидонах», при всех их экспериментах с полигамностью, открытым браком и прочее я не встретил среди них ни мужчину, ни женщину, которые «в сухом остатке» не мечтали бы о самом простом и вечном — верности, любви, нежности и стабильности отношений. Спасибо тебе, что ты разрешила мне написать эту книгу и верила мне, когда я над ней работал. Быть женой автора двух «России в постели» — серьезное испытание.

Эта книга была бы невозможна без активной помощи моего друга и кинодраматурга Эдуарда Дубровского.

Я также сердечно благодарю адвоката Бориса Абушахмина, генерал-майора Владимира Овчинского, полковника Юрия Торопина, подполковника Алексея Симонова, профессоров Вадима Петровского, Николая Дидковского и Алексея Литвинова, психотерапевта Виктора Самохвалова и людей без погон и ученых званий, но не менее доброжелательных — Михаила Рудяка, Андрея Чижика, Константина Щербакова, Леонида Огородникова и Алексея Краснова за помощь, которую они оказали мне при сборе материала для этой книги.

Я хочу отдельной строкой выразить признательность своим коллегам-журналистам газеты «АиФ» Наталье Желноровой, Виктору Романенко и Борису Муратову, а также редакторам «СПИД-Инфо» Андрею Манну, Петру Селинову и Илье Готзелю.

Я признателен всем, кто принял очное и заочное участие в семинарах на тему «Секс при переходе от коммунизма к капитализму».

Не могу не отметить и замечательных врачей профессора Юрия Аляева, Андрея Винарова, Леонида Раппопорта, Александра Киршенбаума, Глена Хаммера, Олега Лифшица, Юрия Гущо и экстрасенсов Александра Тетельбойма и Веру Окорокову — их совместными по обе стороны океана усилиями я из больничной палаты вернулся к письменному столу и смог дописать эту книгу.

Я признателен своему другу американскому психотерапевту доктору Эрнсту Лейбову за моральную и профессиональную поддержку, а также за те замечания, которые он сделал мне по прочтении рукописи. Если в этой книге все же остались какие-то медицинские неточности или ошибки, то это только вопреки его советам и поправкам.

И наконец, — но не в последнюю очередь! — я от всей души благодарю всех тех не поименованных тут женщин, которые с такой откровенностью поведали мне самые интимные эпизоды своих приключений на панели, в постели и в любви.

Дорогие читатель и читательница! Если у вас есть истории, которыми вы хотите дополнить эту книгу, пишите мне по адресу:

129085, Москва, Звездный бульвар, 21.

Издательство «АСТ».

Главная редакция, Эдуарду Тополю.

ЧИТАТЕЛИ — ЭДУАРДУ ТОПОЛЮ


^

Э. Тополь — читателям

(Послесловие к русскому изданию)



«Здравствуйте, мой любимый писатель! Сейчас вы будете заливисто смеяться — „Россию в постели“ я прочитала в пенсионном возрасте. Наконец-то до меня дошел смысл выражения „Вы бы знали, какая она в постели…“ Я всю жизнь ломала над этим голову, а тут вдруг ваша книга. Кстати, я не одна такая. Моя подруга (на десяток лет моложе) тоже до последнего времени была убеждена, что браки заключаются исключительно для того, чтобы сообща обсуждать прочитанную литературу. Ну а уж если нельзя обойтись без „того самого“, то можно и потерпеть. „Россию“ мы с ней читали по очереди, и обе, конечно, были в шоке. Жизнь показалась убогой — что-то большое, возможно, самое главное, осталось в стороне…

В этом году у вас, кажется, юбилей. Сердечно поздравляем вас, желаем новых творческих достижений, а нам — встреч с вашими замечательными книгами. У вас все темы здорово получаются, напишите еще что-нибудь лирическое, для души…»

«Здравствуйте, Эдуард! Пишет преданный Вашему творчеству читатель. Первый раз я с Вами познакомился летом, когда в руки попала книга „Россия в постели“. Прочитав ее, я был в восторге. Не буду писать, что меня потрясло в этой книге, так как прочитал несколько Ваших книг и могу выразить свое мнение о всех прочитанных.

В Ваших книгах меня прельщает стиль, простота слов. В некоторых местах, когда читаешь книгу, мурашки по телу идут. Я даже, читая Вашу книгу, раза два проезжал свою остановку. Дочитывая Вашу книгу, знаешь, что у меня в запасе лежат на полке еще несколько непрочитанных Ваших книг, и на душе становится теплее. На сегодняшний день у меня четырнадцать Ваших книг. Дорожу ими. В заключение хочу пожелать Вам здоровья крепкого, желания писать удивительные книги. Помните, Ваши книги дают стимул к жизни, душа раскрывается и, когда встречаешься с недобрым, то Ваши книги помогают не унывать и продолжать видеть в жизни светлое и доброе. Может быть, это звучит очень возвышенно, но это так. Я пишу то, что думаю.

^ Сергей. Подмосковье»


* * *

«Уважаемый Эдуард Тополь! Когда я прочитала одну из Ваших книг, возник интерес ко всему Вашему творчеству. Брала все, что попадалось, и в результате прочла все, даже Ваши сценарии к фильмам. Отчего такой интерес? Я отвечу. Мне нравится ваш стиль, то, как Вы излагаете мысль, одним словом — Ваш язык. При чтении уже одно это доставляет удовольствие. «Игра в кино» — это книга, которую я прочла, не отрываясь… Сейчас читаю «Жизнь, как роман» и мне кажется, что Вы стали близким мне человеком, с которым я все с большим удовольствием делю свой досуг. Ваши рассказы и очерки трогают до глубины души. Я даже приняла Вашу «Россию в постели», правда, с оговорками автора в предисловии. Вы правы, что эта книга лечит. Я иногда ее перечитываю, ложась в постель к мужу, чтобы поднять себе настроение…

^ Людмила, 51 год, Казахстан»


* * *

«Здравствуйте! Пишет Вам поклонник Вашего творчества. Еще в институте я прочитал Ваш пятитомник. Большинство произведений мне чрезвычайно понравились. С тех пор я стараюсь покупать все Ваши книги. Ни одна из прочитанных мной ранее книг так не затягивала меня в свои сюжет и не заставляла переживать все события, будто они происходят совсем рядом, как Ваши книги. Особенно удачны, на мой взгляд, те Ваши произведения, которые были написаны ранее — «Журналист для Брежнева», «Красная площадь», «Московский полет» и пр. — они цепляют за душу и уносят тебя в другой мир (а скорее, в другое время). Роман читается на одном дыхании и, в конце, когда возвращаешься обратно в настоящее время, долго сидишь и вспоминаешь пережитое. К следующему роману можно переходить не ранее, чем на следующий день, когда впечатления от предыдущего романа немного сгладятся…

^ Александр, 24 года, Москва»


* * *

Черт возьми! Все-таки я дожил, дожил до ваших писем! Каждый раз, когда из России доходит до меня такое письмо, я — признаюсь — читаю его чуть ли не со слезами на глазах и «мурашки по телу идут», как выразился один из моих корреспондентов. И почему-то каждый раз уже на третьей — пятой строке такого письма я вспоминаю Сережу Довлатова. Сразу оговорюсь: мы не были ни близкими друзьями, ни приятелями. Мы как бы сосуществовали в бурном мирке русско-эмигрантской нью-йоркской колонии начала восьмидесятых и даже слегка конкурировали — он при полном безденежье и на голом энтузиазме создавал и редактировал «Нового американца», а я — первое в США русское радио и телевидение. Но энергично растрачивая себя на эти (и многие другие) благоглупости, мы при случайных встречах каким-то внутренним чутьем опознавали друг в друге не только соперников за подписчиков, но и что-то иное, надревностное. Так два судна, встречаясь в море, приветствуют друг друга вежливыми гудками, но избегают более тесного сближения. Высокий, крупный и почти всегда окруженный Вайлем, Генисом и Меттером, Сережа поверх голов этой свиты, ревниво игравшей своего короля, протягивал руку: «Здравствуйте!». Да, мы были на вы, хотя в эмиграции все переходят на ты еще до того, как узнают ваше имя. Но именно потому наше вы было между нами знаком и символом взаимного внимания. И еще одним крохотным нюансом объяснилось его «поверх барьеров» дружелюбие — моим неучастием во всеобщей погоне за постоянной зарплатой. Обремененный семьей, Сергей не мог позволить себе моей свободы жить на доллар в день и вынужден был пробиваться в рабство поденщины на иной «Свободе» — там, в вестибюле и коридорах этой радиостанции, новоявленным журналистам-эмигрантам нужно было отсиживать часами, а то и сутками в ожидании, пока замшелые (но зато штатные со времен Второй мировой войны) короли антисоветского эфира кинут тебе возможность «на подхват» заработать полсотни баксов минутной передачей или радиокомментаторством.

Меня не было в той потной очереди, я, бессемейный, мог позволить себе роскошь жить на те двадцать долларов в неделю, которые мне платили за рассказы в «Новом русском слове».

Потом, когда обанкротилось первое русское радио в Нью-Йорке и лопнул «Новый американец», мы перестали и случайно встречаться, разошлись разными курсами — Довлатов, помимо принудительной «Свободы», обрел вторую и куда более приятную гавань в элитарном американском журнале «Ньюйоркер», а я — уже на книжные гонорары — обзавелся семьей, дочкой и возможностью жить во Флориде, Торонто, Бостоне. Мы не виделись годы, даже, кажется, десятилетие.

Но когда мне позвонили в Бостон и сказали, что в Нью-Йорке умер Довлатов, меня как контузило — у меня было остро-сквозное ощущение, что бомба разорвалась рядом со мной, в соседнем окопе. Помню, я жил с этим ощущением неделю, месяц, полгода… Потом это, конечно, зажило и растворилось в буднях — выныривая из-под крыла смерти, мы в первые минуты пронзительно и свежо ощущаем истинную ценность жизни, а потом еще быстрее впадаем в инфантильную беспечность и тратим эту бесценную жизнь хрен знает на что.

Однако всякий раз, когда на московских уличных прилавках я вижу рядом со своими книгами белый трехтомник Довлатова, и каждый раз, когда я получаю такие письма читателей, я даже памятью кожи вспоминаю свою контузию от известия о его смерти и думаю с горечью, с болью: «Елки-палки! А Сережа не дожил до этого!» И с робкой, обмирающей радостью спрашиваю себя: «Неужели я дожил?»

Господи, спасибо Тебе за эти письма, это Твоя рука продлевает мне жизнь строками этих милых посланий.

Конечно, иногда в них есть и критические слова, и вопросы. Та самая Людмила из Казахстана, которая пишет, что я стал близким ей человеком и она даже читает «Россию в постели» перед тем как лечь к мужу, спрашивает:

«Я иногда задумываюсь над тем, отчего в ваших романах такое уничижительное отношение к русскому человеку, к советскому строю. Особенно это резало ухо в „Завтра в России“, в „Любожиде“, да и в других вещах. Я пыталась объяснить это себе так: Э. Тополь писал эти книги для западного читателя, который не любит Россию, СССР, и чтобы угодить ему, автор сгустил краски, преувеличил. На самом деле он так не думает, он любит людей и страну, в которой прожил сорок лет, он не может к ним так относиться (хотя в деталях характера, образе жизни своих героев он во многом прав, читаешь и узнаешь знакомые реплики, ситуации и т. д.). Ведь не просто за очередным материалом для своей книги он приезжает в Россию, конечно, он скучает и любит Россию, говорю я себе. Как вы думаете, права ли я?»

Должен сказать, я не первый раз слышу такой упрек. Но каждый раз спрашивающие делают одну и ту же показательную оговорку — они, как и Людмила, ставят в один ряд такие, на мой взгляд, разные понятия, как русский и советский, Россия и СССР. И тем самым подливают масло в огонь моей взыскательной любви к России и вспыльчивой ненависти к советскому строю.

Дорогая Людмила, я тоже, конечно, совок — даже в эмиграции, во Флориде, на берегу Мексиканского залива я ловил себя на том, что вместо колыбельной пою своей новорожденной дочке «Броня крепка, и танки наши быстры». Но я ненавижу совка и в себе, и в России, и так же, как я дожил до ваших замечательных писем, так страстно и остервенело я мечтаю дожить до того времени, когда русский человек перестанет быть советским, когда он сбросит с себя эту совковость, как лишай и коросту, или как я — наконец! — сбросил с себя семнадцатилетний горб по имени Незнанский.

Да, совковость прилепилась к России, как Незнанский в мои соавторы, но я повинился в этом в моем «Литературном покаянии», изданном в издательстве «Эксмо», и теперь с радостью летаю из Нью-Йорка в Москву на суд Незнанского с этим издательством, хотя именно с тех пор, как я вступил в это дело третьим лицом на стороне ответчика, истец и его адвокаты упорно в этот суд не являются.

Публичным судом я очищаюсь от разбухшего на моей (и вашей) шее жулья и о публичном суде над советским строем и совковостью, налипшей на тело русского человека, мечтаю я, дорогой мой российский читатель.

А теперь, когда мы, хотя бы мысленно, отделили СССР от России и советское от русского, поговорим о моих отношениях с Россией. Смешно и нелепо спрашивать у русского писателя, любит ли он Россию. Это как Доронина — помните? — спрашивала: «Любите ли вы театр? Нет, я спрашиваю, любите ли вы его так, как я?..» Как будто можно нелюбовью написать пятнадцать романов о России, как будто можно нелюбовью написать Ниночку, Светлова и Пшеничного в «Журналисте для Брежнева» и «Красной площади», Анну Ковину в «Красном газе» и «Кремлевской жене», Анну и Марию в «Московском полете», Александру в «Китайском проезде», всю «Русскую диву» от первой до последней строки и книгу, которую вы держите сейчас в руках!

Конечно, у придирчиво-подозрительного совка прохановского розлива мое самонаречение русским писателем вызовет гримасу на лице — какой ты на хрен русский писатель, когда ты самый что ни на есть чистокровный еврей и еще эмигрант к тому же! Объясняться по этому поводу считаю ниже своего достоинства, а вот пару анекдотов на этот счет могу рассказать. Двое новых русских разнеженно сидят на пляже в Майами, пьют пиво, и один спрашивает у другого: «Слушай, а тебя не мучает ностальгия?» «Чего?» — переспрашивает тот. «Ну, ностальгия!» — повторяет первый. «А чё это такое?» «Ну, тоска по родине, по России, по нашим березкам. Не мучает?» — вопрошает первый. «Да ты чё! — говорит второй. — Что я, еврей, что ли?»

Примечательно, что этот анекдот я услышал не в США, а в Москве, в «Известиях», от трехсотпроцентно русского журналиста Геннадия Бочарова. И на ту же тему вычитал у Юрия Нагибина в его предсмертном романе «Тьма в конце туннеля»:

«Русский народ никому ничего не должен. Напротив, это ему все должны за то зло, которое он мог причинить миру — и сейчас еще может, — но не причинил. А если и причинил — Чернобыль, то не по злу, а по простоте своей технической. Кто защитил Европу от Чингисхана и Батыя ценой двухсотлетнего ига, кто спас ее от Тамерлана, вовремя перенеся в Москву из Владимира чудотворную икону Божьей матери, кто Наполеона окоротил, кто своим мясом забил стволы гитлеровских орудий? Забыли? А надо бы помнить и дать отдохнуть русскому народу от всех переживаний, обеспечивая его колбасой, тушенкой, крупами, картошкой, хлебом, капустой, кефиром, минтаем, детским питанием, табаком, водкой, закуской, кедами, джинсами, спортинвентарем, лекарствами, ватой. И баснословно дешевыми подержанными автомобилями. И жвачкой.

Но никто нас не любит, кроме евреев, которые, даже оказавшись в безопасности, на земле своих предков, продолжают изнывать от неразделенной любви к России. Эта преданная, до стона, до бормотания, не то бабья, не рабья любовь была единственным, что меня раздражало в Израиле».

Прочтите этот роман, он многого стоит, поскольку написан человеком, который первую половину своей жизни считал себя евреем и терпел побои как «жиденок», а потом вдруг выяснил, что он чистокровный и даже дворянских кровей русак. Господи, какое разочарование и какая радость!.. Но конечно, негоже прятаться за анекдоты и цитаты из классиков. Я полагаю, что в России еще нет еврея, не битого в детстве за то, что он «жид» и «распял Христа». Спасибо за это! Теми побоями нас «крестили» в евреи куда надежнее и крепче, чем обращают сейчас в православие всех новорусских младенцев такие модные ныне крестины. Эти постоянные и непременно до крови, до юшки мордобои спасли и сохранили русских евреев как народ, в то время как, по мысли Нагибина, подлинно русские объединялись в народ лишь периодически — при нашествии Наполеона, Гитлера и ГКЧП…

И неверно, что я писал свои книги, сгущая антирусские краски в угоду западному читателю. Да, до развала СССР я писал их для американцев, шведов, японцев и прочих инопланетян, которые, кстати, тоже отождествляли русских с советскими, но я-то рассказывал этим марсианам о советском строе, о России с коммунистическим лицом, о зоне по имени СССР. Сгустить краски больше, чем сгустили их Ленин, Сталин и К° кровью миллионов репрессированных, расстрелянных и замордованных священников, интеллигентов и крестьян, не смогли ни Платонов, ни Булгаков, ни Солженицын — куда уж мне!

Просто я лишен хлюпающе-сюпающего восхищения перед российским навозом, блевотиной безмятежного российского пьянства, похмельным биением кулаками в грудь, дешевым разрыванием на себе последней рубахи и криками «Ты меня уважаешь?» и «Сарынь, на кичку!». Я не люблю российские сортиры со сломанными — даже в Думе! — стульчаками (я уж не говорю про отороченное дерьмом «очко» во всех остальных «скворечниках»), я не люблю российское хамство, плебейскую великодержавность и великодержавное плебейство, небритость и немытость со времен Радищева и нищенскую озлобленность против всего мира и собственных соседей.

Бейте меня, называйте жидом, русофобом, но я хотел бы видеть Россию не беднее Америки, я хотел бы видеть русских со шведской статью в спине, с французским шармом и британским лоском в манерах, с японской добросовестностью в труде, с испанским темпераментом в любви и голландской вежливостью к своим прекрасным женщинам. Я имею в этом даже шкурный, но зато легко понятный знатокам «еврейской сути» интерес — ведь при любом финансовом кризисе и просто затруднении люди начинают в первую очередь экономить на книгах, только что, в июне мой московский издатель показал мне цифры резкого падения книжного рынка в связи с последним финансовым кризисом. Зато при первых же приметах экономического подъема всегда оживает издательское дело, кинематограф. Господи, так неужели когда-нибудь это свершится? Неужели в Рязань будут летать, как в Брюссель, а в Ростов, как в Цюрих? Но ведь должно так быть, должно, Господи, сколько ж можно мытарить эту страну!

А до тех пор пока этого не случится, я буду писать о России то, что пишу, — с болью и яростью своей взыскательной еврейско-пасынковой любви. Совсем недавно, в мае 1998-го, на празднике газеты «Совершенно секретно» в ЦПКиО, кто-то из читателей спросил меня: «А зачем вы пишете о России, если живете в Штатах?» И в подтексте этого вопроса было: а не торгуете ли вы нашей Россией там, на Западе?

Я не силен в экспромтах и ответил что-то дежурное, общее, а уже потом, после спросил сам себя: действительно, а зачем я пишу? Для денег? О, конечно, мне нужны деньги. Но для чего? На что я их трачу? На женщин? На кабаки? На путешествия?

Спросите мою жену — даже путешествуя с ней по прекрасной Испании, я уже через неделю рвался домой, к письменному столу. Но зачем? Зачем я месяцами работаю по двенадцать часов в день без выходных, если и деньги мне нужны только для того, чтобы писать, не отвлекаясь на заботы о пропитании? Или я пишу для читателей?

Скажу вам честно, как на кресте: я пишу потому, что это самое интересное в мире занятие! Это интересней путешествий, застолий, пьянок, казино и вообще любых развлечений — даже секса! Я поднимался на Памир, я опускался на роскошное дно Красного моря, я был в Лас-Вегасе, в Японии, в Париже и в Мексике, и я любил и люблю женщин, но, Боже мой, даже у ловких французов секс длится не дольше девятнадцати минут, даже у легендарного и сверхмогучего Казановы это не могло занимать больше часа. Зато писать, сочинять, погружаться в людскую душу можно часами, сутками! А писать о России можно годами, всю жизнь! И по вечерам, когда я, обессилев, отпадаю от компьютера, у меня подкашиваются ноги точно так. как от любовной усталости…

Вот это и есть мои подлинные отношения с Россией — я с ней живу !

«К сожалению, Ваши последние произведения, например роман „Китайский проезд“, на мой взгляд, перестали производить эффекты, подобные „Московскому полету“, — пишет мне 24-летний москвич Александр. — Да, они остались динамичными, интересными, но в них не хватает чего-то такого, что было в тех, предыдущих романах. Только что прочел Вашу книгу «Игра в кино». Заглавный ее роман, конечно, интересен, но, к сожалению, полон злопамятства и обид. Однако, несмотря на некоторое разочарование, прекрасным подарком стали Ваши ранние повести, напечатанные во второй половине этой книги. Когда я их читал, я вновь испытывал знакомое чувство погружения в те события. И после прочтения каждой повести я с восторгом говорил про себя: «Вот он — тот самый Тополь!» и откладывал прочтение каждой последующей повести на другой день, чтобы впечатления от предыдущей повести уменьшились».

Ё-моё, да ведь такими письмами можно хвастаться перед всем миром, потому что они написаны взыскательным чувством! Они говорят о том, что тебя не только почитывают в метро и электричках, чтобы не видеть лиц своих соседей, а с тобой живут, с тобой думают и чувствуют, с тобой мысленно разговаривают и спорят, и от тебя ждут не просто занимательного чтива или лихо закрученной детективной истории. «Напишите еще что-нибудь лирическое, для души», — просят из Волгоградской области. «Я с большим удовольствием прочитала бы книгу о Вашей жизни в России, в Италии, в Америке, в Канаде», — пишут из Казахстана.

Похоже, читатель давно разобрался, в каком я жанре работаю, и только книготорговцы упорно продолжают опускать меня на полки с развлекательной макулатурой. Но именно такие взыскательные письма способны удержать писателя от «проходных вещей» и работы на одном ремесле.

Пишите, не стесняйтесь, укоряйте, спорьте, требуйте от меня меня самого — я вам за это только спасибо скажу. Нет, вру, не только! Я шкурой наружу вывернусь, но напишу «для души».

Искренне ваш — а чей же еще? —

Эдуард Тополь.

Москва — Нью-Йорк

июль 1998 года




оставить комментарий
страница20/20
Двадцать лет назад
Дата03.10.2011
Размер4.84 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх