«Китаеведение устная история» icon

«Китаеведение устная история»



Смотрите также:
Проект: «Китаеведение устная история»...
«Китаеведение устная история»...
-
«Китаеведение устная история»...
«Устная теория»...
Список сборников научных статей и монографий...
Темы для обсуждения: Устная история и реконструкция прошлого...
«Устная история» в контексте новой локальной истории...
«Человек в истории. Россия XX век», Мемориал, 2001...
Экзамен Количество кредитов 3...
Русский язык примерные вопросы для подготовки к зачету...
Русский язык примерные вопросы для подготовки к зачету...



страницы:   1   2   3
скачать
ИНТЕРВЬЮ: д. и. н., проф. Ларин В. Л. (Л)

INTERVIEW WITH PROF. VICTOR L. LARIN


Проект: «Китаеведение – устная история» Sinology: Oral History


The project is supported by the “The Research And Educational Center For China Studies And Cross Taiwan-Strait Relations of the Department of Political Science at National Taiwan University.”


Interviewed Person: professor Victor L. Larin, Ларин Виктор Лаврентьевич, профессор

Доктор исторических наук. Директор Института истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН с 1991 г. Председатель Объединенного ученого совета по гуманитарным наукам при Президиуме ДВО РАН. Главный редактор журнала «Россия и АТР». Заместитель главного редактора журнала «Вестник ДВО РАН». Завкафедрой внешней политики и международных отношений в Восточной Азии Восточного института ДВГУ. Профессор кафедры всемирной истории и международных отношений Амурского Государственного университета. Автор более 150 статей и 6 монографий (в том числе: «Юго-Западный Китай во второй половине XVII - 70-х годах XIX в. (проблемы региональной истории)»; «Китай и Дальний Восток России в первой половине 90-х: проблемы регионального взаимодействия»; «В тени проснувшегося дракона: Российско-китайские отношения на рубеже XX-XXI веков». Член Российско-Китайского Делового совета.


Вел интервью: Головачёв В. Ц. (^ Г)

Hosted by: Golovachev Valentin, sinologist, PHD history

Место интервью: г. Владивосток, Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН

Дата: 25 марта 2010 г.

^ Place and Time: Vladivostok, March 25, 2010

Время: 4 hours (часа); 79 999 знаков с пробелами, 44,5 pages (страниц по 1800 знаков с пробелами)


Г: Здравствуйте, уважаемый Виктор Лаврентьевич!

Л: Добрый день, Валентин!

Г: Виктор Лаврентьевич, когда китайские коллеги спрашивают Вас: Кто Вы по профессии? Кем Вы работаете? (您是什么人?做什么工作?) – что Вы отвечаете на этот вопрос? Как Вы определяете свою профессию?

Л: Отвечаю 科学家 (кэсюэцзя) – ученый.

Г: А говорите ли Вы, что Вы – 汉学家 (ханьсюэцзя) – китаевед?

Л: Да, китаевед тоже. Но, наверно, все же больше «кэсюэцзя». Потому что интересы мои более широки и не ограничиваются только Китаем. Меня интересуют и международные отношения вообще, и внешняя политика России, ее отношения с Японией, с Кореей. И в целом международные отношения в Азиатско-тихоокеанском регионе. Поэтому, да, я – «ханьсюэцзя». Но в большей степени я – «гоцзисюэцзя» (ученый-международник).

Г: Вспомните, пожалуйста, когда Вы впервые узнали о Китае, как узнали про существование Китая, как представляли его в то время?

Л: Первые воспоминания, которые отождествляются с Китаем, уходят в начало 1960-х… В памяти всплывает толстая черная тетрадь, густо исписанная иероглифами. Она принадлежала другу моего старшего брата, который учился на историко-правовом факультете ДВГУ. Некоторое время он жил в нашем доме. Потом он уехал в Сибирь, работал прокурором и никогда, наверное, не вспоминал о своих первых опытах китайского языка. Зачем он его изучал?

Китайские вырезки и открытки, которая получала от своей подруги по переписке моя двоюродная сестра. Она приехала во Владивосток из Сучана, училась в балетной школе и переписывалась со школьницей из Китая. Тогда это было модно - дружить с пионерами из социалистических стран.

Китайский термос, который я купил в ГУМе, в подарок матери на 8 марта на сэкономленные деньги. Кажется, это было где-то 6 рублей.

Китайское зимнее пальто: синее, теплое, с белым мехом.

Март 1969 года: в раздевалке школьных мастерских обсуждаем мы события на Даманском. Ни паники, ни страха, одна лишь уверенность: мы победим.

В: Вопрос о том, кто победил, до сих пор открыт. Наверно, обе стороны проиграли в то время из-за ненужной с сегодняшней точки зрения конфронтации. Как повлияли все эти события и впечатления на Вашу судьбу? Почему Вы стали китаеведом и связали свою жизнь с Китаем?

Л: Как все это повлияло на мою будущую судьбу, на то, что вот уже 40 лет моей жизни я связан с Китаем?

Еще весной того же 1969 г., заканчивая 10 класс средней школы, я совсем не думал ни о Китае, ни о китайском языке, ни о китаеведческой карьере. При всех своих гуманитарных наклонностях я предполагал стать, также как мой отец, строителем. По стопам старших братьев собирался поступать в Дальневосточный политехнический институт, ходил туда на подготовительные курсы, где налегал на математику и физику.

Но все полетело «наперекосяк». В мае после тяжелой и скоротечной болезни умер отец, а мой приятель из параллельного класса, один из нашей большой и дружной компании, подбил меня поступать на отделение японской филологии. Как, почему, зачем - это я просто не помню. Ничего я не знал ни о специальности, ни о Японии, ни о языке. Это был один из спонтанных шагов, которые мы часто совершаем в молодости.

Г: То есть, этот выбор оказался для Вас случайным?

Л: Да. Ни родители, ни братья никакого отношения к Востоку не имели. Родители перебрались во Владивосток в начале 1930-х. Мать - с Украины, где уже назревал голод, и родители стремились спасти своих детей, отправив их подальше. Отец – из-под Москвы, из Калужской области, где уже просматривались будущие репрессии, а его отец и мой дед - сельский фельдшер, имевший добротный дом под железной крышей, уже числился в «подозрительных интеллигентах». В 1937 г. он был арестован и расстрелян, а мать о судьбе своих родителей рассказывать никогда не хотела. Скорее, боялась.

Встретились и поженились они во Владивостоке, здесь же – в «матросской слободе», на 6-й Матросской улице – родились и выросли оба моих старших брата, и здесь же, но уже на 4-й Матросской, в доме, который отец своими руками построил после войны, родился и вырос я. И здесь же живу по сегодняшний день, но уже в доме, который построил сам. По примеру отца и деда.

А тогда, летом 1969 г. времени на подготовку к вступительным экзаменам почти не оставалось, а нервное напряжение после смерти отца обернулось хроническим кашлем. Так и ходил на экзамены, предварительно получив укол хлористого в вену.

Г: Велик ли был в те годы конкурс при поступлении в университет?

Л: Конкурс в то время, да и впоследствии, на японскую филологию был достаточно высок – 5-6 человек на место, а набор – мизерный. Если не ошибаюсь, три группы по 5 человек, со специально выделенными местами для абитуриентов, отслуживших армию. Не удивительно, что по конкурсу я не прошел, не добрав, кажется, 0,5 балла.

Г: Выходит, Ваша карьера востоковеда могла закончиться, так и не начавшись. Но Вы все же попали в университет?

Л: На этом бы и кончилась моя карьера востоковеда, и я уже подумывал о том, чтобы идти работать на стройку. Но спасла решительность моей матери, которая пошла к декану филологического факультета, при котором в то время числилось отделение восточных языков. Не знаю уж как, но она уговорила взять меня в качестве вольнослушателя – без стипендии, с одним лишь правом – ходить на занятия наравне со всеми и с шансом быть зачисленным в качестве студента при условии успешной сдачи сессии и наличии места. То есть, если отчислят кого-либо, не потянувшего изучение языка. И не на японскую филологию, а на китайское страноведение. Единственное, что было очевидно, так это то, что изучать придется историю Китая. А так как с историей я всегда дружил, отказываться не было смысла. Так началось мое приобщение к Китаю. О чем я ни разу не пожалел, даже тогда, когда в трудные 1990-е годы японисты стали массово уезжать на работу в Японию. Даже сегодня, когда я достаточно хорошо узнал Японию и питаю к ней самые теплые чувства.

Г: Как и в какой обстановке начиналась Ваша учеба?

Л: С момента возрождения востоковедения в ДВГУ в начале 1960-х годов университет готовил преимущественно филологов – китаистов и японистов. Первая группа студентов, специализировавшихся по истории Китая, была набрана в 1967 году. Вторая – по истории Японии – в 1968 году. Наша группа стала третьей на факультете группой страноведов, или, как нас называли филологи, «странников», и самой большой по численности: к пяти законным студентам добавились три вольнослушателя. Трудности в изучении восточных языков порождали большой отсев уже на первом курсе и, набирая «кандидатов в студенты», руководство заполняло возникающие бреши. Мудрая практика, благодаря которой я, как и двое других вольнослушателей-страноведов, скоро стали студентами. Я – после зимней сессии, а мои товарищи – после летней.

Г: Трудно ли было учиться? И кто из преподавателей оказал на Вас наибольшее влияние?

Л: Учиться на первых порах было нелегко! Прежде всего, с организационной и технической сторон зрения. Катастрофически не хватало учебников и учебных пособий. Нередко домашние задания переписывались с классной доски. Преподаватели китайского – сами вчерашние студенты, ни разу не бывавшие в Китае, не знающие живого разговорного языка. Но я с большой теплотой вспоминаю нашего первого учителя и куратора – Нину Ивановну Клейман. Может, не хватало знаний и мастерства, но в достатке было желания и любви к своему делу.

Вторым преподавателем, оказавшим сильнейшее влияние на всех без исключения страноведов, стал Давид Лазаревич Бродянский, выпускник восточного факультета ЛГУ, приехавший по распределению во Владивосток вместе с женой, Тамарой Хинчеевной Томихай. Бродянский читал нам курсы Введения в археологию и истории Китая (за исключением новейшего периода). Тамара Хинчеевна – китайскую литературу. Сдать Бродянскому археологию с первого раза (и не только нам, но и студентам исторического факультета) считалось практически невозможным. Пройти Бродянского – это получить боевое крещение. Как ни странно, но мне это удалось с первого захода.

Д. Л. Бродянский дал нам первый опыт археологической практики: июль 1970 года мы провели на раскопках памятника «Синий гай». Он стал моим (да и не только моим) первым научным руководителем, у которого я писал курсовые и дипломную работу.

Впоследствии оставили о себе память как яркие личности Михаил Степанович Беловицкий, отставной офицер, проживший и проработавший много лет в Китае, что отпечаталось «китайской улыбкой» на его лице. Надежда Александровна Зайцева, китаянка с сильным шаньдунским (если я не ошибаюсь) акцентом, русским именем и фамилией, которая прожила много лет в СССР, но так и не научившаяся хорошо говорить по-русски. Она часто призывала нас «учить наизу» китайский язык. Владимир Федорович Бородич, вернувшийся во Владивосток после доучивания в МГУ и сразу продемонстрировавший нам разницу в качестве и подходах местной и столичной школ преподавания.

Г: С кем Вы учились? Насколько я знаю, некоторые Ваши одногруппники стали потом известными китаеведами, не так ли?

Л: Товарищи по группе. Они были очень разными по интересам, характеру, способностям. Кроме меня еще четверо впоследствии пришли в китаеведение. Саша Ивлиев (А. Л. Ивлиев), отличник, трудяга, педант, сразу проявил интерес к средневековой археологии Дальнего Востока, которой занимается и по сей день. Сегодня он – кандидат исторических наук, заместитель директора Института истории по научной работе. Андрей Валентинович Александров, занимался древней историей Китая, защитил кандидатскую диссертацию в ИВАН СССР, доцент восточного института в ДВГУ. Двое моих соучеников, Сергей Григорьев и Геннадий Иванович Ткаченко, сразу после окончания университета пришли работать в Институт истории ДВО РАН (в то время Дальневосточный научный центр – ДВНЦ АН СССР). Ткаченко защитил кандидатскую диссертацию по новейшей истории Китая, опубликовал монографию о становлении Советов и деятельности советской администрации на КВЖД в 20-30-е годы XX в., вырос до уровня заведующего отделом китаеведения. К сожалению, оба рано ушли из жизни. Ушел из института, не найдя себя в науке, и еще один одногруппник – Юрий Пьянков.

Остальные жизнь свою с наукой не связали. Анатолий Краюхин, бывший старше нас по возрасту, уже женатый, сразу и на все пять лет стал старостой и получил уважительное прозвище «баньчжан». Уехал в Находку и связал свою жизнь с морем. Два Юрия – Лепилин и Большаков – ушли работать в силовые структуры. С тех пор я с ними так и не встречался.

В начале 1970 г. отделение восточной филологии было преобразовано в восточный факультет. Первым его деканом стал Андрей Антонович Каневский, специалист по английскому языку. Одна из его «крылатых фраз» – «язык вам нужен не для того, чтобы марки наклеивать» – четко обозначила его подход к изучению языка: упорный и непрестанный труд.

Г: Трудно ли было учить китайский язык? Ведь в те годы связи с Китаем и китайцами почти полностью отсутствовали?

Л: Языка, действительно, было много. Не только китайского, но и английского. На первых двух курсах нам давали по 14-16 часов китайского языка в неделю, и еще по 6 часов – английский язык. А к этому – философия и политэкономия, всеобщая и российская история, китайская литература и научный коммунизм, и прочие, прочие дисциплины. Недельная нагрузка – 36 учебных часов, не считая физкультуры и военной подготовки.

Две главные проблемы мешали учиться: отсутствие необходимой литературы и языковой практики. Китай, в силу известных причин, был для нас закрыт. Китайцев в городе не было. Проверить и закрепить свои знания было и негде, и не с кем. Страну приходилось изучать на расстоянии, да еще через призму пропагандистских подходов, доминировавших в советской синологии в конце 1960-80-х годах ХХ в.

Г: И все же Вы смогли тогда выехать в Гонконг, будучи еще просто студентом. Как это получилось?

Л: Отдушиной для студентов, как китаеведов, так и японоведов, стала производственная практика на пассажирских судах Дальневосточного морского пароходства, ходивших за границу. Летом, когда матросы стремились в отпуска, образовывались вакансии, на которые брали студентов. Днем работали матросами, а по вечерам могли практиковаться, беседуя с иностранными пассажирами. Правда, путь в Китай был по-прежнему закрыт. Но оставался Гонконг, куда раз в месяц заходил теплоход «Байкал», ходивший по линии Находка – Иокогама – Гонконг. Именно таким путем летом 1972 года я впервые попал в этот город.

Г: Что запомнилось от этой первой встречи с китайским миром?

Л: Короткая вылазка в увольнительную, странные и смешанные впечатления, черно-белые, нечеткие фотографии небоскребов и сампанов, – вот и все, что осталось в памяти от этой первой встречи с Китаем. Что же касается возможностей для языковой практики, то она распространялась лишь на английский язык.

На втором курсе, осенью 1970 года, началось мое приобщение к исследовательской работе. Выбор темы исследования – крестьянские восстания в середине XIX века в провинции Сычуань – стал случайным. В мои руки попала статья в «Лиши яньцзю» 1950-х годов, которая отвечала главному требованию Д. Л. Бродянского: для написания курсовой работы необходима статья на китайском языке.

Помню, как мучился с первыми переводами, особенно когда попадались цитаты из источников на вэньяне. Когда несколько часов пытался перевести выражение, которое, в конечном счете, оказалось именем предводителя повстанцев, запомнившимся мне на всю жизнь: Хэ Маицзы. Откуда-то хватало энтузиазма заниматься переводом с китайского даже на зимней турбазе, набегавшись на лыжах? Что тогда двигало мною: упрямство, интерес, желание закончить начатое? Не помню.

Г: В любом случае, народная борьба стала для Вас темой многолетних исследований.

Л: Случилось так, что исследование этих сюжетов я продолжал последующие четверть века. Точка была поставлена монографией, вышедшей в Москве в 1994 году. А первой пробой сил стало участие в студенческой конференции в ИСАА при МГУ весной 1972 года, куда меня послали вместе с товарищами по группе – Александром Львовичем Ивлиевым и Юрием Пьянковым. Это была моя первая деловая поездка в столицу, первая проба сил, первая жесткая критика, первый азарт и стремление доказать свою правоту.

Г: В те годы у советских китаеведов было много трудностей с поиском работы по специальности после окончания университета. Как Вы нашли свою первую работу?

Л: Перед окончанием университета я получил два предложения: остаться на преподавательскую работу на восточном факультете или идти научным сотрудником в Институт истории ДВНЦ АН СССР. Педагогика или чистая наука? Я выбрал первое – поступил на работу ассистентом на кафедру китайской филологии. Так началась моя педагогическая и научная деятельность.

Г: Как складывалась Ваша работа на факультете?

Л: На востфаке я проработал 17 лет, пройдя путь от ассистента кафедры до декана и профессора. А началось все в сентябре 1974 года. Первая повышенная, по сравнению с преподавателями других факультетов, зарплата – 117 рублей. Доплата шла за преподавание восточных языков. Так что, наряду с чтением таких курсов, как «Новая история Китая», «Государственный и политический строй КНР», «Экономика Китая», «Новейшая история Китая» (после ухода из ДВГУ В. Бородича), мне пришлось еще вести и китайский язык. Хорошо, что письменный перевод. Плохо – что с русского на китайский язык. Знаний не хватало катастрофически. Времени на подготовку к лекциям – тоже. На науку – тем более. Благо, был молодой и сил на сон много не требовалось.

Реальную возможность серьезно заняться наукой я получил только в 1975 году, когда был включен в группу советских стажеров, направленных на учебу в Сингапуре. На тот момент, наверное, Сингапур был единственным местом зарубежных стажировок советских китаеведов. Вся наша группа насчитывала 20 человек, преимущественно москвичей и ленинградцев. Из них 16 оказались в Наньянском университета, а четверо, включая меня, в Сингапурском университете. Моими товарищами на эти 10 месяцев стали Виктор (Николаевич) Усов, сегодня доктор наук и известный китаевед, а также сотрудники иновещания (радиовещания на иностранных языках) Владимир Богатуров и Людмила.

Г: Насколько полезной была для Вас эта стажировка в Сингапуре, и почему?

Л: Эта стажировка имела для меня исключительно большое значение по нескольким причинам. Во-первых, я получил доступ к большому количеству документов и материалов по теме своего научного исследования – народным движениям в Юньнани и Гуйчжоу в середине XIX в. Во-вторых, там я познакомился с Георгием Яковлевичем Смолиным, крупнейшим советским (российским) китаеведом-медиевистом, которого я считаю своим учителем. Он согласился стать моим научным руководителем, помог определиться с темой и структурой работы. В-третьих, это был первый опыт самостоятельной взрослой жизни, вне пределов «железного занавеса», в капиталистическом мире.

Честно признаюсь, что на занятия по китайскому языку я перестал ходить довольно скоро, погрузившись в изучение так необходимого для чтения источников вэньяня, работу в библиотеке с научной литературой и просто узнавание Китая. Домой я привез несколько ящиков книг и ксерокопий, которых мне с лихвой хватило для последующей работы над диссертацией. Осталось и на докторскую диссертацию.

Г: Как складывалась Ваша научная карьера после посещения Сингапура?

Л: Следующим важным шагом на пути в большое китаеведение стала годичная аспирантура на кафедре истории стран Дальнего Востока, при восточном факультете ЛГУ. К весне 1979 года у меня была вчерне обработана большая часть материалов для диссертации, и я как-то случайно узнал о весьма специфической форме аспирантуры, существовавшей в то время. Это была годичная аспирантура, при которой за мной сохранялась заработная плата, и давался год для завершения работы. Г. Я. Смолин согласился стать моим официальным руководителем и помог попасть на кафедру, которой руководил тогда легендарный для меня Геронтий Валентинович Ефимов. Так я оказался на целый год в Ленинграде, в окружении таких известных китаеведов, как Лев Абрамович Березный, Борис Григорьевич Доронин, Борис Михайлович Новиков, Борис Николаевич Мельниченко и др. Это была Школа! Атмосфера академической науки, классического китаеведения, доброжелательного отношения и высокой требовательности.

А дом Георгия Яковлевича стал для меня вторым домом. Его жена, Татьяна Александровна Пострелова – не только известный специалист в области искусства Китая, но и радушная хозяйка, одинаково добросердечно принимавшая в доме как старых друзей, так и студентов, носитель неиссякаемого задора и оптимизма, острая на язык, нетерпимая к глупости, ханжеству и фальши.

Г: Вы как то разделяете свои «ипостаси» преподавателя и ученого? Или это для Вас две стороны одной медали?

Л: Добавьте сюда третью – администратора, организатора науки. Я ведь уже более 18 лет являюсь директором академического института. Так что приходится делить время между этими тремя сферами своей деятельности. Если же говорить о совмещении науки с преподаванием, то это, безусловно, две стороны одной медали. Хотя «вес» каждой из сторон в разное время менялся. Моя трудовая деятельность началась с работы преподавателем, после окончания университета в 1974 году. И все 17 лет работы в университете, до перехода в Академию наук, преподавание было на первом месте. На занятие наукой отводились вечера, субботы и воскресенья, праздники и отпуск. Сегодня главное – это наука, но опять же по вечерам, выходным, отпускам… Но и тогда, и сегодня наука и преподавание очень тесно связаны. В Восточном институте у меня уже семь лет есть кафедра Внешней политики и международных отношений в Восточной Азии. И я читаю там курсы внешней политики КНР, российско-китайских отношений, национальной и региональной безопасности – все то, что, опять же, связано с моей научной деятельностью. Я считаю, что каждый ученый должен, с одной стороны, делиться своими знаниями, особенно с молодежью. А, с другой стороны, апробировать свои идеи. Появляются мысли и идеи, которые кажутся тебе, скажем так, «завиральными», на суд научной общественности их выносить еще рискованно. А «прокатать» их среди студентов и посмотреть на реакцию, даже себя послушать, – это уже бывает проще. Так что, с этой точки зрения, одно без другого (преподавание без науки) просто невозможно. Кроме того, студенты – народ непосредственный. Порой они задают такие вопросы, которые заставляют по-новому посмотреть на то, с чем ты, вроде бы, уже досконально разобрался. Но тебе задают неожиданный вопрос, и оказывается, что ты смотришь на вроде бы знакомую проблему уже с другой стороны. Такая живая связь в научной деятельности очень необходима.

Г: Вы занимаетесь преподаванием уже 35 лет и воспитали уже не одно поколение учеников. Как Вы относитесь к своим ученикам, и есть ли у Вас своя «научная школа»?

Л: Видите ли, в университете научная школа не формируется. Если твой студент поступил (после окончания основного курса) в аспирантуру, то в таком случае можно говорить о школе. Научная школа формируется на базе аспирантуры и докторантуры. Так что, про университет здесь говорить нельзя, но достаточно много студентов, которых я учил, работают сегодня в разных сферах деятельности. Очень приятно, когда смотришь и видишь, что человек чего-то достиг. Мне очень приятно, например, что одним из моих первых студентов был Александр Евгеньевич Кожевников, который сейчас работает деканом факультета китаеведения. Я читал ему лекции на пятом курсе. Он выпустился через год или два года после меня, я точно уже не помню. И другим студентам – Вам, в частности, я тоже читал лекции.

Г: Да, я хорошо помню Ваши лекции по новой и новейшей истории Китая. За последние четверть века мне много раз помогали полученные на этих лекциях знания!

Л: И мне приятно, что эти лекции помнятся, и это очень хорошо.

Г: Вы говорите, что научная школа формируется на базе аспирантов. Но у Вас много аспирантов, которые писали и пишут диссертации.

Л: Да. Приходится руководить работами по самым разным темам, не только чисто востоковедческим. Но все же я стараюсь давать аспирантам темы, касающиеся истории международных отношений в регионе. Из полутора десятков кандидатских диссертаций, которые защищены под моим руководством, около десяти – по истории международных отношений в Восточной Азии.

Г: То есть, общая для Вас и Ваших учеников тема – это международные отношения в Дальневосточном регионе?

Л: Да, международные отношения в Восточной Азии. Прежде всего, конечно, это отношения России с Китаем, Японией, Кореей и другими странами. В основном современные – вторая половина XX века и начало XXI века.

Г: Виктор Лаврентьевич, но Вы же не сразу пришли к международным отношениям? Ведь, Ваши диссертации были посвящены народным движениям в Китае в период Цин?

Л: Народным движениям только отчасти, а в большей степени – истории Юго-Западного Китая, одного из самых интересных, с моей точки зрения, регионов страны. Я прошел путь от изучения народных движений к региональной истории Китая. Моя докторская диссертация была по региональной истории – «Юго-западный Китай во второй половине XVII – первой половине XIX веков: проблемы региональной истории». То есть, двести лет истории региона. В принципе, всю мою научную деятельность объединяет региональный подход. Вначале я изучал региональную историю Китая. Сегодня – региональные международные отношения. Слово «регион» – тут общее. Поворот в моих научных интересах наметился в конце 1980-х годов. Это было связано, в какой-то степени, с работой в ДВГУ. В те годы на востфаке существовала научно-практическая исследовательская лаборатория под названием «Ориент». Эта лаборатория занималась анализом современной ситуации в регионе, и я определенное время (в 1988-1991 гг.) руководил ее работой. Сама жизнь заставила повернуться к вопросам современности. Но реально я переключился на изучение этих проблем в связи с двумя событиями. Первое – это завершение докторской диссертации (ее защита состоялась в ЛГУ в 1991 г.) и выход в свет моей третьей монографии по Юго-западному Китаю (в Москве в 1994 году). Этим и была поставлена точка в теме, которой я посвятил, получается, почти двадцать лет. Вторая причина – это переход из университета в институт истории. Здесь возникли уже другие проблемы, возникла реальная потребность заниматься современными проблемами, современным Китаем и российско-китайскими отношениями. Жизнь сама заставила и повернула к этой тематике.

Г: Ваш переход в институт истории, археологии и этнографии совпал с распадом Советского Союза, насколько я знаю?

Л: Мой переход в институт состоялся в ноябре 1991 года. К обязанностям директора я приступил с 15 ноября. В этом году будет уже девятнадцать лет.

Г: То есть, Ваша судьба резко изменилась именно накануне распада Советского Союза?

Л: Выходит, что так, что совпало. Так получилось, что летом 1991 г. место директора стало – после смерти прежнего директора института, академика А. И. Крушанова – вакантным. Я принял участие в выборах и выиграл эти выборы. Пришлось на время прервать и преподавательскую деятельность, потому что работать на новом месте, в новом окружении было нелегко. С тех пор все, конечно, очень сильно изменилось.

Г: Вы уже сказали, что изучали многие темы, и что Вашей «сквозной» научной темой стало изучение регионов, или, как сейчас модно говорить, «регионоведение». И все же, какую тему Вы считаете самой важной в своей жизни?

Л: Нельзя сказать, что это одна тема. Есть предмет – это Китай. Вообще, я считаю, что нельзя заниматься одной темой всю жизнь. В какой-то степени это просто скучно. Глаз «замыливается», становишься ленивым, неинтересным. Поэтому сейчас у меня, по сути, произошел еще один поворот, в сторону изучения проблем региональной безопасности. С начала 1990-х гг. я занимался различными аспектами российско-китайских региональных отношений. Опубликовал три монографии по этим проблемам. И если первые две преимущественно посвящены региональным связям, то последняя монография – российско-китайским отношениям вообще. И я считаю, что для себя я эту тему уже закрыл. То есть, не закрыл окончательно, но уже не занимаюсь ею так активно. Она не осталась для меня главной, наверное, потому, что уже не так интересна.

Г: Вы, вот, закрыли для себя эту тему. Но для российской общественности она до сих пор далеко не закрыта! Старые больные мозоли дают о себе знать, так как кое-кто продолжает наступать на них снова и снова. До сих пор мы открываем различные статьи и видим там некие «неблаголепные» рассуждения, которые повторяются из года в год уже не одно десятилетие. В свое время Вы много выступали в своих публикациях против антикитайских «алармистов», которые раздувают идею «желтой опасности». Уже, казалось бы, развенчаны все их беспочвенные аргументы. Но, буквально накануне нашего интервью, я снова наткнулся в журнале «Популярная механика» на статью, написанную неким Александром Храмчихиным, заместителем директора некоего института военно-политического анализа. Главный мотив его статьи – вопрос не в том, нападет ли Китай на Россию, а в том – когда. Даже мне, профессионалу, жутковато читать и цитировать его провоцирующие тезисы и надуманные аргументы.

Л: Не надо цитировать. Я знаю Храмчихина, и знаю, что он пишет. Я помню, лет пять назад Храмчихин обещал, что Китай нападет на Россию в 2010 году.

Г: А сегодня, в феврале 2010 г. он по-прежнему пишет о китайской угрозе и предлагает читателям учить китайский язык.

Л: Ну, есть у нас люди с определенным настроем. Они имеют право быть. Самую большую активность в подобных публикациях в Интернете о Китае проявляют сегодня именно люди типа Храмчихина. Но серьезные китаеведы так не считают или, по крайней мере, таких мыслей публично не высказывают. С такими заявлениями публично выступают либо ангажированные люди, имеющие определенные интересы и занимающиеся саморекламой, либо те, кто в этом ничего не понимают. Чаще всего об этом пишут журналисты, которым нужно что-то «жареное», чтобы попугать обывателя. Их аргументы понятны. Но если подобными идеями атакуют обывателя люди, именующие себя учеными, я это иначе как провокацией назвать не могу. Однако ни в одном из серьезных научных журналов вы этого не найдете, даже если авторы и высказывают определенные опасения в отношении Китая.

Г: То есть, как ученый, Вы не воспринимаете тему китайской опасности всерьез?

Л: Нет, я воспринимаю эту тему всерьез, потому что она замусоривает сознание населения. Буквально сегодня я выступал перед учителями Владивостока на открытии их научно-практической конференции и, в частности, не мог не сказать об одной из остро стоящих сегодня проблем, к решению которой должны подключаться, в том числе, и учителя. Эта проблема состоит в том, что мы много говорим об интеграции России в Азиатско-Тихоокеанский регион, но к этой интеграции не готовы ни морально, ни психологически. Не готовы ни население, ни, в особенности, наши власти. У нас не сформированы критическая масса, интеллектуальная среда для того, чтобы вырабатывать такую политику. Мы по-прежнему повернуты на Запад и боимся Востока. И одна из «страшилок» – это «китайская угроза», которая все затмевает. Нам нужно серьезно изучать Китай, изучать объективные угрозы, которые действительно исходят от Китая, как и от любой другой страны, которая блюдет свои национальные интересы, и правильно делает. Нам нужно думать, как отвечать на эти объективные угрозы, вместо того, чтобы кричать: «Ах, китайцы идут!»

Г: А мы продолжаем тиражировать миф про миллионы китайцев, которые исподволь и неконтролируемо заселяют просторы Дальнего Востока. Но, ведь, имеется реальная пограничная и таможенная статистика, опубликованная, в частности, в Ваших статьях и монографиях, а также в научных работах других уважаемых ученых!




Скачать 488,38 Kb.
оставить комментарий
страница1/3
Дата02.10.2011
Размер488,38 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх