1. мандельштам и кавказ icon

1. мандельштам и кавказ


Смотрите также:
К. Г. Черный «Пушкин и Кавказ». Литературные исследования автора. Две поездки Пушкина на Кавказ...
Доклад по литературе. Осип Эмилевич Мандельштам...
Посвящаю эту повесть всем ее друзьям...
Мандельштам Н. Я. Воспоминания. М.: Согласие, 1999, сс. I-XX, 7-231...
Гречко андрей антонович битва за кавказ...
Описание исследования. Работая над проектом, я...
Опубликована как отдельная брошюра: Москва: КомКнига, 2005...
«Северный Кавказ 2012»...
Конспект урока литературы Тема урока: «Как сладкую песню отчизны моей люблю я Кавказ!»...
Программа V ежегодного фестиваля моды и красоты «elite beauty» 28 30 июня 2012 г., Кисловодск...
Работа на конкурс Северный Кавказ природная жемчужина России...
Работа на конкурс Северный Кавказ природная жемчужина России...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4
скачать
Ирина Багратион-Мухранели



1. МАНДЕЛЬШТАМ И КАВКАЗ

2. « ОПЫТ ПРОЧТЕНИЯ «ЕГИПЕТСКОЙ МАРКИ» МАНДЕЛЬШТАМА»

3. П О С Л Е Д Н И Й Л У Ч Т Р А Г И Ч Е С К О Й З А РИ



1.МАНДЕЛЬШТАМ И КАВКАЗ


(или дуэль со Сталиным)

Эссе


Что такое Кавказ в творчестве Мандельштама – экзотическое пространство, случайный эпизод или органическая часть его поэтического мира?

Переводам грузинской поэзии Мандельштамом посвящены статьи Г. Маргвелашвили, П. Нерлера, Д. Рейфилда, книга А. Цыбулевского, анализу черновиков армянского цикла – тонкая и глубокая текстологическая работа И. Семенко. Однако мы считаем, что тема Кавказа в творчестве Мандельштама далеко не исчерпана. Он возвышается анклавом над остальным корпусом поэзии и вызывает недоуменные вопросы. «Где Мандельштам-поэт в переводах Важа Пшавела?»- спрашивает А. Цыбулевский. Осторожно касается этой темы и блестящий грузиновед и филолог Д. Рефилд, автор статьи «Полный брожения и аромата сосуд»: Грузинская поэзия в переводах Мандельштама».

Хочется поставить вопрос, оказали или нет грузинские переводы влияние на творчество Мандельштама, едино ли оно и какое место занимает тема Кавказа в его поэзии.

Знакомство с грузинской поэзией по собственному признанию поэта оставило «в крови Колхиды колыханье».

Как же повлияло оно на «состав крови» поэзии Мандельштама после 1921 года, до сих пор не очень-то ясно. Дэвид Рейфилд справедливо отмечает влияние на стихи 1921-23 годов в основном грузинской фонетики, находит сходство с поэзией Нико Мицишвили и выделяет мотив совести, «который можно попробовать приписать влиянию Важа Пшавела».

Мы считаем, что есть еще один мотив, который перешел в творчество Мандельштама в результате знакомства с грузинской поэзией. Это тема разбоя и единоборства героев, которая имеет отношение не только к поэзии, но и к жизни Мандельштама.

Попробуем ответить на вопрос, почему Мандельштам обратился к ранней поэме Важа Пшавела «Гоготур и Апшина», а не стал переводить, например, поэмы «Гость и хозяин» или же «Змееед», более зрелые, гуманистические и совершенные в поэтическом отношении.

Вероятно, если б Мандельштам обращался к поэзии Важа Пшавела до революции, он мог бы остановиться на поздних и более зрелых произведениях. Октябрьская революция («грабь награбленное») неожиданно актуализировала новый смысл произведения выбранной Мандельштамом поэмы. В поэме «Гоготур и Апшина» (1887) рассказывается о встрече в горах двух героев, их единоборстве и победе более нравственного, Гоготура. С первых строк у Важа Пшавелы звучит мотив осуждения разбоя, сравнение лже-героя и героя подлинного

^ Говорят, из Блоя Апшина,

Из семейства Минтотаури,

Без помехи крал, разбойничал

Под защитой брони кованой.

Он добром наполнил горницу,

Словно хан, казной-поборами.

Мандельштам усиливает осуждение разбоя. Он отказывается от указания Пшавелы (в подлиннике: «кстати, говорят, что с Гоготуром он силой не сравнится») и дает описание превосходства без каких бы то ни было оговорок.

^ Гоготут сильнее Апшины,

С ним и Апшина не справится,

Он мизинцем сбросит Апшину

Через скалы островерхие.

Н.Заболоцкий это место переводит ближе к подлиннику, ослабляя, однако, энергию выразительности противопоставления героев.

^ Но нам известно и другое:

Сильней Апшины – Гоготур,

Чуть только двинет он рукою –

На землю падает хевсур.

Однако нас в данном случае интересует не столько вопрос адекватности перевода, сколько место перевода поэмы «Гоготур и Апшина» в творчестве Мандельштама.

^ То, что добыто разбоями,

Никогда не тешит досыта,

И никто не помнит в Пшавии

Громовых раскатов голоса,

Чтобы от прямым разбойником

На дороге стал кому-нибудь.

Мандельштам настойчиво повторяет слово «разбой» и производные. Между Гоготуром и женой происходит следующий диалог. Жена побуждает героя:

Вспомни о разбойном промысле

И промысли жизнь счастливую,

Поруби ты кистам головы,

На хевсуров наложи оброк,-….

Гоготур ей отвечает:

«Что ты мелешь баба глупая,

Без понятья необдуманно!

…………………………..

Сразу жизнь мне опостылеет,

Если буду сыт чужим добром».

После чего герой уходит из дому и встречает хевсура Апшину, которого он испытывает.

Перевод «Гоготура и Апшины» рисует, как положено эпической поэме, единоборство героев.

Апшина живет грабежом. Гоготур просит его пожалеть одинокого путника, встреченного в горах, но Апшина не внемлет просьбе.

^ Гоготур решил: попробую

Показаться жалким Апшине.

Любопытно, что он сделает –

Пожалеет ли, помилует

Или втопчет в пыль дорожную.

……………………………….

Ты побойся бога, Апшина.

Брат, зачем тебе мой черный стыд,

Сбить папаху, пустить по миру

И позор скормить молве людской?

В поэме разработка взаимоотношений персонажей сложнее фольклорного противопоставления плохого героя – хорошему. После единоборства, в котором побеждает Гоготур, он прощает своего врага и велит ему признаться в своем поражении общине. Гоготур не отбирает у поверженного врага оружие, коня. Но Апшина, глубоко переживает поражение, добровольно расстается с тем, чем он не имеет права владеть «Отдал лошадь, снял оружие, / Божьим воином стал храбрый муж». И в эпилоге мы видим совсем другого человека, который, как бывший разбойник Влас1 Некрасова, перерождается, постригается в монахи. В поэме есть некая тайна, подробные мотивировки опущены. В. Пшавела писал, что он не собирается более пространно объяснять эту старинную легенду, так как она касается лишь его одного.

^ Сильными устами молится

Апшина, хевсурский староста,

Пред иконой он, как выборный,

За народ и мир предстательствует.

После чего дана молитва Апшины, заканчивающаяся словами:

«Говорю вам, победители,

По земле ходите радостно».

Но в финале поэмы Важа Пшавела опять меняет интонацию. Он показывает не только жизнь героя в общине, но заканчивает поэму личными переживаниями Апшины, связанными с памятью о поражении.

^ До сих пор округа Блойская

По ночам слышит стон жалобный.

Добровольно сердце геройское

Схоронило себя заживо.

Обращение к эпическому тексту, который Мандельштам переводит целиком, рассматривали А. Цыбулевский и Н. Абесадзе, но вопрос о связи его с дальнейшим творчеством поэта исследователями не ставился.

Мандельштам, близко познакомившись во время пребывания в Тифлисе с поэтами-голубороговцами, первый в русской литературе обращается к переводам Важа Пшавела, проницательно называя его творчество «явлением современного грузинского искусства, представляющего европейскую ценность». «Образность его поэм, почти средневековых в своем эпическом величии, стихийна», писал он. Не лежит на поверхности объяснение, чем был вызван выбор этой ранней поэмы, близкой к фольклору и весьма далекой по своей стилистике от лирики петербургского акмеиста. Мощный эпический размах отличает ее метафорическую природу.

Здесь происходит соприкосновение поэта с эпосом. Старофранцузский эпос перекликается с «Гоготуром и Апшиной» Важа Пшавела.

^ Роланд храбр – Оливье мудр,

Одинаковой доблестью отличены оба.


Незадача вам, сир, товарищ-храбрец,

Не родился равный вам человек.

Богатырское двойничество эпоса найдет отклик в словах Мандельштама «и меня только равный убьет». Хотя в переводе поэмы нет смерти ни одного из героев, в «Гоготуре и Апшине» есть нравственная смерть и торжество нравственности, она рисует, как положено эпической поэме, единоборство героев.

Чем именно привлекла поэма грузинского поэта Мандельштама сейчас сказать трудно. Может быть мотивом грабежа и последующим воздаянием – наказанием обидчику. Осознанием тщеты материального мира? Четкой, этически полярной картиной мира, как это свойственно народному сознанию.

В творчестве Мандельштама, пожалуй, единственного крупного русского поэта ХХ века, нет произведений большой формы, нет ни поэм, ни романов в стихах. Тем интереснее его обращение к мощному трагическому началу эпоса Пшавелы. Это обращение к далекому от символизма материалу помогло Мандельштаму найти новые выразительные средства, а в последствии, и новые темы. Взявшись за поэму Пшавелы ученику Гумилева в области перевода нужно было искать аналог в русской поэтической традиции.

Стоит вспомнить, что о смерти Гумилева Мандельштам узнал в Тифлисе от его одноклассника, Бориса Леграна, в то время посла РСФСР в Грузии. Обращает внимание, насколько близки образы Мандельштама взглядам Гумилева. Основной образ грузинского искусства кувшин с вином, врытый в землю вызывает в памяти строчки Н. Гумилева из статьи 1913 о Т. Готье «Эмали и камеи»:

^ Но форма, я сказал, как праздник, пред глазами:

Фалернским ли вином налит или водой –

Не все ль равно! Кувшин пленяет красотой!

Исчезнет аромат, сосуд же вечно с нами.

(Пер.Н.Гумилева)

Кроме того, стоит вспомнить, что к Гумилеву в 1910 обращался с предложением перевести поэму Важа Пшавела «Змееед» Григол Робакидзе, один из основателей литературного объединения «Голубые роги». Его статья «Грузинский символизм. Важа Пшавела» была напечатана в августе 1911 года в журнале «Русская мысль», где редактором литературного отдела был В. Брюсов. Возможно, Мандельштам мог знать «кое-что о грузинском искусстве» через Н. Гумилева2 еще до приезда в Тифлис.

Мандельштам следует теоретическим положениям Гумилева в области перевода. Он отказывается от гладкописи и легкости перевода ради высокого косноязычия, затрудненности, которые сохраняют «исполнительский порыв» подлинника. Мандельштам выбирает нестрофический белый стих, восходящий к незавершенной «Сказке о медведихе» А.С. Пушкина («Как весенней теплою порою / Из-под утренней белой зорюшки / Что из лесу, из лесу дремучего / Выходила медведиха / Со милыми детушками медвежатами»). Характерно, что Н. Заболоцкий, переводивший эту поэму в 50-х годах, прибегает к более традиционным способам – рифме, строфике (которой нет у Важа Пшавела), расхожим оборотам романтической поэзии, типа «с глубокой думой на челе», тогда как Мандельштам стремится к поискам передачи на русском самобытного «эпического сказа»3. Вот как выглядит начало третьей части поэмы:


^ Важа Пшавела: Весна была тогда. / Снова расцвели фиалки (устар. форма множ. числа). / Зеленой шубкой щеголяют / Склоны гор, покрытые лесом; / В ложбинах снег истаял, / Земля сделалась сочной, / До зеленых тянутся листьев / Быки и олени рогатые. (Подстрочный пер. наш – И.Б.-М.)


О. Мандельштам Н. Заболоцкий


^ О ту пору о весеннюю Была весна. Цвели фиалки.

Как фиалка заневестилась, Надев весенний свой убор,

Как нагорьями зелеными Цветами покрывались балки,

Гор окружность закурчавилась; И зеленели склоны гор.

^ Снег в ложбинках стаял пятнами, Последний стаял снег в лощинах.

И земля набухла влагою; Расселись птицы по кустам.

К зеленям прозрачным тянутся Самец-олень, рога раскинув,

Бычьи и оленьи головы: К зеленым тянется листам.

^ Дуры-птицы свистом-щебетом Мир под весенним покрывалом

Гомонят сильнее прежнего: Глядит спросонок в глубь реки,

Как Арагва черно-талая Где мчит Арагва вал за валом,

Воет, роется и прядает, Ломая камни на куски.

^ И с ресниц дремоту стряхивают Сочится влага вниз по скалам,

Пробужденные окрестности: В верховьях тают ледники.

Воду впитывают трещины,

Тает лед на горной скатерти, У камня древнего Копалы,

^ Из-за церковки Копальской – вдруг С глубокой думой на челе,

Человек, как глыба кряжистый. Пшав, наподобие обвала,

Он ползет, как тяжкий оползень, В своем качается седле.

Лицо каменное, хмурое.

Мандельштам передает интонацию и метафоричность Пшавелы. В дальнейшем в его собственных стихах найдет отражение фонетический строй грузинской поэзии, как это убедительно показал английский грузиновед Доналд Рейфилд (он «не походил на других русских грузинофилов – от Бальмонта до Заболоцкого: его интересовало не застолье, а общение с языком, его звучание и скрытые возможности»4).

Но мы считаем, что Мандельштам ставил перед собой не только чисто стиховедческие задачи. След от общения с творчеством Важа Пшавелы оказался более глубоким. «Идеал совершенной мужественности подготовлен стилем и практическими требованиями нашей эпохи. Все стало тяжелее и громаднее, потому и человек должен стать тверже, так как человек должен быть тверже всего на земле и относиться к ней, как алмаз к стеклу. Гиератический характер поэзии обусловлен тем, что человек тверже всего остального в мире» (Статья «О природе слова»). Героическое начало бытия Мандельштам развивает после отъезда из Грузии: в стихотворении «Умывался ночью на дворе» лирический герой взрослеет, обретает ответственность. В стихотворении происходит поворот к корням, к онтологическим понятиям бытия. Средневековая общинная мудрость горцев как бы становится фоном и к рассуждениям статьи «Пшеница человеческая», где поэт говорит о новой народности Европы. Знакомство с Грузией будет многократно находить отклик в его творчестве, как в образе пира жизни, так и в эпической незыблемости противостояния добра со злом «Кому зима – арак и пунш голубоглазый» (1922), «За гремучую доблесть грядущих веков» (1931).

Вернемся к переводу Мандельштамом поэмы Важа Пшавела.

Отметим, что тема разбоя, грабежа до перевода «Гоготура и Апшины» у Мандельштама уже существовала и была она связана с революцией. В стихотворении «Кассандра», обращаясь к Ахматовой, он писал:

^ И в декабре семнадцатого года

все потеряли мы, любя:

Один ограблен волею народа,

Другой ограбил сам себя…

А строки «Когда-нибудь, в столице шалой, На скифском празднике, на берегу Невы, / При звуках омерзительного бала / Сорвут платок с прекрасной головы» станут пророческими в 1946 году.

Отношение к вещи, как одной из характеристик личности, у безбытного Мандельштама будет очень острым. Потеря вещи – катастрофа. В очерке «Шуба» (1922) «Тяжело мне в моей шубе, как тяжела сейчас всей Советской России случайная сытость, случайное тепло, нехорошее добро с чужого плеча… но больше всего мне совестно за мою шубу перед старушонкой, что ютится на кухне нашей квартиры, которая нарочно ездила прошлой осенью в Москву за вещами после покойного сына, на обратном пути добрые люди посоветовали ей сдать вещи в багаж и у нее выкрали из багажа весь ее жалкий скарб, все, буквально все заработанное за всю жизнь». (т.2, стр.247-248).

Мотивы похищения и противостояния героев, их противоборства, получат дальнейшее развитие в «Египетской марке» – визитка, отобранная Ротмистром Кржижановским с помощью Мервиса и самосуд, устроенный над безымянным вором за украденные часы – таковы картины революции. Но Парнок – не Гоготур, далеко не богатырь. Это последний «лишний человек» русской литературы, а ротмистр Кржижановский – не Апшина, испытавший глубокое раскаяние. Кржижановский – обидчик, лжегерой, наделен чертами, сближающими его с биографией Сталина. «То не жандарм, а настоящий поручик. Тот господин и скрывался всего три дня, а потом солдаты сами выбрали его в полковой комитет и на руках носят!». На это ничего нельзя было возразить, и отец Бруни умоляюще посмотрел на Парнока.» (гл.3).

Мотивы революции и грабежа идут вместе. В «Египетской марке» ротмистр Кржижановский незаконно отбирает у Парнока визитку, фактически, грабит его с помощью портного Мервиса. «То не жандарм, а настоящий поручик». Он неуловим. Антогонист и обидчик героя – революционер, не русский, ряженый. Он похититель, узурпатор.

Ротмистр Кржижановский наделен чертами биографии Сталина.

Образ выстраивается из говорящих иносказаний. «Больше всего у нас в доме боялись «сажи» – то есть копоти от керосиновых ламп. Крик «сажа, сажа» звучал как «пожар, горим» – вбегали в комнату, где расшалилась лампа. Всплескивая руками, останавливались, нюхали воздух, весь кишевший усатыми, живыми, порхающими чаинками». Эпитет «усатый» – постоянное наименование Сталина.

Рядом с этим фрагментом: «Казнили провинившуюся лампу приспусканием фитиля…» автор позволяет себе лирические отступления, «болтовню», на первый взгляд не связанную с происходящим. «Юдифь Джорджоне улизнула от евнухов Эритажа» (гл. 5). Где-то на Подъяческой помещалась эта славная библиотека… Кому Бурже, кому – Жорж Оне». Но это фонетическое дополнение к характеристике ротмистра Кржижановского – жоржьен – Georgian – грузин.

В «Египетской марке» чрезвычайно прихотлив образ автора. Он двоится, порой мы не можем сказать однозначно, относится ли данная часть текста к автору или к Парноку. «Мальчиков снаряжали на улицу, как рыцарей на турнир… Он вертелся в тяжелых зимних доспехах как маленький глухой рыцарь, не слыша своего голоса» (гл.6).

Мотив рыцарского турнира появляется с первых страниц «Египетской марки» «Простой мешок на примерке – не то рыцарские латы, не то сомнительную безрукавку – портной-художник исчертил пифагоровым мелком и вдохнул в нее жизнь и плавность». Произведению искусства (в том числе портновского) суждена богатая жизнь «Иди красавица, и живи! Щеголяй в концертах, читай доклады, люби и ошибайся!» (гл.1).

Удивляет желание личного единоборства, бесстрашное намерение поэта попасть «к шестипалой неправде в избу», сделать личные выпады против Сталина.

Но свое высшее назначение автор видит в том, чтобы все-таки сказать правду вопреки всему. В «Египетской марке» читаем: «Я спешу сказать настоящую правду. Я тороплюсь. Слово, как порошок аспирина, оставляет привкус меди во рту». Это уже слова автора, явление (во всех смыслах) авторитетной авторской речи.

Строчки: «Господи! Не сделай меня похожим на Парнока! Дай мне силы отличить себя от него» найдут продолжение в последующих стихах армянского цикла «Ах, ничего я не вижу, и бедное ухо оглохло,… / Я бестолковую жизнь, как мулла свой Коран замусолил, / Время свое заморозил и крови горячей не пролил». Лишенный возможности прямого высказывания о себе, Мандельштам говорит апофатически. Но за этим стоит позитивный смысл, который достаточно ясен. Тень Гумилева, пролившего кровь в борьбе с режимом, а не безобидный Парнок характеризуют время и поколение Мандельштама.

В «Египетской марке» Мандельштам открыто выступает против новой власти.

Здесь, мы считаем, помимо подражания Пушкину, его диалогу с Николаем, не в последнюю очередь, могла сказаться и работа над поэмой Важа Пшавела. Мандельштам вызывает на дуэль лже-героя, как Гоготур – Апшину. И также, как образ Апшины у Важа Пшавела дан неоднозначно, а с сочувствием, с пониманием унижения и переживания неправедного разбойника, так Мандельштам в стихах тридцатых годов рисует образ Сталина далеко не плакатными красками.

Здесь происходит соприкосновение поэта с эпосом. Старофранцузский эпос перекликается с «Гоготуром и Апшиной» Важа Пшавела.

^ Роланд храбр – Оливье мудр,

Одинаковой доблестью отличены оба.


Незадача вам, сир, товарищ-храбрец,

Не родился равный вам человек.

Богатырское двойничество эпоса перекликается со словами Мандельштама « и меня только равный убьет».

«Один дополнительный день»

Новый виток поэзии Мандельштама находим в армянском цикле. Очистить Кавказ поэтический от политического. Библейская гора «весь воздух выпила» – Арарат находится на территории Турции.

Роль Кавказа в творчестве Мандельштама не исчерпывается географией, хотя поэтическая география Кавказа у Мандельштама многообразна. Сначала, это Колхида аргонавтов – «золотое руно», затем, увиденные вживе, «Тифлис горбатый», Армения – «страна субботняя», и, наконец, создание нового современного кавказского мифа, включающего весь спектр тем: от Прометея до «кремлевского горца».

Этот самобытный пласт вырастает из русской классической литературы – «Путешествия в Арзрум», лирики Пушкина и Лермонтова, существования в русской культуре Кавказа Библейского (гора Арарат, рай земной), мифологического (античный Прометей, Золотое руно) и имперского (место действия 60-летней войны с горскими племенами).

Оригинальность мандельштамовского Кавказа – в новаторском прочтении тем природы и человеческого сознания, мифа и истории, поскольку он обращается не к развитым, классическим формам культуры, а к ее первоистокам.

Первый тифлисский период завершается стихами «Умывался ночью во дворе». В последней строфе ощущение повзросления лирического героя, обретение ответственности, образа Мужа. В стихотворении происходит поворот к корням, к онтологическим понятиям бытия. Знакомство с Грузией будет многократно находить отклик в его творчестве «Кому зима – арак и пунш голубоглазый» (1922), «За гремучую доблесть грядущих веков» (1931) и др. Пир жизни, которому Мандельштам приобщился в Тифлисе, найдет отражение в стихах октября 1930 года «Куда как страшно нам с тобой, / Товарищ большеротый мой!», а в 1931-м, в Москве, в стихах Мандельштама было устроено три пира5 А в стихах февраля 1937 года, находим своего рода прощание со стихией праздника грузинской культуры: «И букв кудрявых женственная цепь / Хмельна для глаза в оболочке света, – / А город так горазд и так уходит в крепь / И в моложавое, стареющее лето» («Еще он помнит башмаков износ») – и «Пою, когда гортань свободна и суха». Итак, пир жизни закончен. Но кавказские темы не исчерпаны.

В конце пребывания в Тифлисе в 1921 году Мандельштам делает перевод стихотворения армянского поэта-футуриста Кара-Дарвиша «Пляска на горах». Как отмечают исследователи А.Е. Парнис6, П.М. Нерлер7, работа над этим переводом стала неким преддверием знакомства Мандельштама с армянской поэзией и самой Арменией, хотя пока еще обе страны притягивают поэта как «ближнее средиземноморье», своего рода отечественные Иудея и Палестина.

В 1930 году Мандельштам при содействии Н.Бухарина получает командировку в Армению.

В год тридцать первый от рожденья века

Я возвратился, нет – читай: насильно

Был возвращен в буддийскую Москву.

А перед тем я все-таки увидел

Библейской скатертью богатый Арарат

И двести дней провел в стране субботней,

Которую Арменией зовут.

Поездка оказалась чрезвычайно плодотворной. «Изгнание» снова обернулось возвращением к себе, и снова, как мы видели ранее, О.М. прикасается к «первоосновам жизни» культуры и цивилизации, о которых он мечтал еще в 1910 («Silentium»). К О.Э. вернулась способность писать стихи после перерыва 1925-29 годов. Случайное знакомство в Эривани с молодым биологом Б.С. Кузиным, человеком близким поэту по духу («Я дружбой был, как выстрелом, разбужен» стихотворение «К немецкой речи», посвященное Кузину), трагическая христианская «окраина мира» в окружении мусульманского Востока, бедные, но яркие контрастные краски Армении – все это побудило написать поэтический цикл, а затем – прозу «Путешествие в Армению».

В первом стихотворении «Ты розу Гафиза колышешь» Армения еще только «переводная картинка», которая «вся далеко за горой», поскольку Арарат с 1921 года находится на территории Турции. «Ты видела всех жизнелюбцев, Всех казнелюбивых владык». Время начинает выражаться через пространство. «И почему-то мне начало утро армянское сниться. / Думал, возьму, посмотрю, как живет в Эривани синица, / Как нагибается булочник, с хлебом играющий в жмурки, / Из очага вынимает лавашные влажные шкурки».

Мандельштам строит цикл как развивающуюся систему лейтмотивов. В первом стихотворении «плечьми осьмигранными дышишь / Мужицких бычачьих церквей.» В 4-м стихотворении «Закутав рот, как влажную розу, / Держа в руках осьмигранные соты,» (т.е. 8-гранные базилики) «Все утро дней на окраине мира / Ты простояла, глотая слезы, / И отвернулась со стыдом и скорбью / От городов бородатых Востока». Образ розы переходит в «венценосный шиповник» (5), розу в снегу (6), по-новому развивая классическую тему стихотворения 1913 года «В спокойных пригородах снег». Тогда реалии петербургского предместья скрывали тему, в подробностях моментальной картинки читатель должен ее разгадать. Не то в стихах 1930-го года. Стихотворение армянского цикла начинается с прямого утверждения «Холодно розе в снегу: на Севане снег в три аршина…». Но главное в стихах – не это, не пейзажная зарисовка, а снова трагический разлом армянской истории, сплетенной с пространством – потеря Арарата. «А в Эриване и в Эчмиадзине весь воздух выпила огромная гора. / Ее бы приманить какой-то окариной / Иль дудкой приручить… / Чтоб таял снег во рту». Стихотворение несет постоянные, важные для Мандельштама символические понятия горнего и дольнего, нестерпимой, «каленой» армянской жары – «солнца персидские деньги щедро разбрасывающая» – и снега в горах. К снегу он обращается в ранних стихах «Пешеход» (1912), «В хрустальном омуте какая крутизна! / За нас сиенские предстательствуют горы»; «Я христианства пью холодный горный воздух, / Крутое «Верую» и псалмопевца роздых, / Ключи и рубища апостольских церквей» (1919). В армянском цикле представлены все стихии, вода и камень, «близорукое армянское небо», «глина да лазурь», «прекрасной земли пустотелая книга», «дикая кошка – армянская речь». Есть у цикла и еще одна важная для поэта тема – присутствие России в Армении. «Страшен чиновник – лицо как тюфяк, / Нету его ни жалчей, ни нелепей, – / Командированный – мать твою так! – / Без подорожной в армянские степи».

Но заканчивается цикл образом «чудного чиновника без подорожной». «Чудный» – эпитет Пушкина, по следам которого совершается через сто лет Путешествие в Армению. Мандельштам, строивший свою биографию как осознанный художественный артефакт, находится в путешествии столько же времени, как Пушкин, с мая по октябрь, так же пишет о своем пребывании на Кавказе лирический цикл и новаторскую прозу, названную зрительно симметрично «Путешествие в Арзрум» – «Путешествие в Армению». Однако Мандельштам избегает прямого подражания или стилизации. Он в своем времени и веке, даже когда мысленно сопровождает старшего поэта («И по-звериному воет людье»). В 1931-33 Мандельштам стал работать над прозой, которую он назвал «полуповестью». Кончается «Путешествие в Армению» своего рода «питьем Черномора». Мы читаем иносказательное описание взаимоотношений власти и героя. Это пересказ отрывка из хроники Фавстоса Бюзанда об армянском царе Аршаке (345-367), оказавшемся в плену у персидского царя Шапуха (Шапур II) и получившего перед смертью – «один добавочный день, полный слышанья, вкуса и обоняния». Такой день – полный впечатлений и свободы – вольная поездка к местам начала культуры, на Кавказ, Воспринимается он как очень прозрачная автобиографическая притча – пророчество.

Путешествие в Армению было для Мандельштама именно таким «добавочным днем», после чего его дуэль со Сталиным развивалась по нарастающей.

Звонок Сталина Пастернаку с повторяющимся вопросом вождя, является ли Мандельштам мастером, также свидетельствует о том, что вызов поэта был замечен.

В последний период Мандельштам обращается к кавказским реалиям, к символике горы. В ноябре 1933 года Мандельштам пишет стихи о Сталине «Мы живем под собою не чуя страны», направленные непосредственно против всесильного вождя. «Кремлевский» горец – горец фальшивый, ряженый. В эпиграмме подчеркивается мнимость, ложь – не грузин, а «широкая грудь осетина». Цену Сталину-человеку и революционеру на Кавказе знали многие современники, соратники по партии, интеллигенция. За пределами Грузии разглядеть его суть было сложнее. Для Мандельштама дело не в этнической принадлежности Джугашвили – грузин, осетин или кто-либо другой. Это дьявольски ряженый, «чумный председатель», человек, не имеющий права быть в центре исторических событий. «На Красной площади всего круглей земля», «Часов кремлевские бои – язык пространства, сжатого до точки», «И к нему, в его сердцевину, / Я без пропуска в Кремль вошел». Образ Сталина и Кремля в разном освящении появляется в стихах последних лет.

В январе 1934 года умирает Андрей Белый. Мандельштам пишет «Он дирижировал кавказскими горами». Это не только намек на очерки А. Белого «Ветер с Кавказа» (январь 1934). Главное – противопоставление поэта и тирана, подлинного и ложного хозяина Кавказа. Кавказ поэтический, Грузия Руставели и Кавказ языческий, дьявольский, жестокий, «городов бородатых Востока».

Двойственность в восприятии Кавказа как губительного места ярко выражена в стихотворении, как «Внутри горы бездействует кумир». Подробный анализ этого стихотворения, сделанный М. Мейлахом8, а также М.Л. Гаспаровым9, Д.И. Черашней10 на фоне кавказской мифологии, указания Н.Я. Мандельштам и мотивы окостенения, бездействия, свойственные кумиру (идолу), оживающему для того, чтоб губить, несомненно позволяют его отнести к сталинскому циклу. Древние Кавказские горы – символ горнего в поэзии Мандельштама – стали местом обретения нового поэтического мастерства, «ворованного воздуха», местом знакомства с древними христианскими культурами Грузии, Армении, возможностью передышки, которая обогатила русскую поэзию новым кавказским мифом, в сердцевине которого Кавказ – место действия Библии и место казни.

^ Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлевского горца.


Его толстые пальцы, как черви, жирны,

И слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются усища

И сияют его голенища.


А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет,


Как подковы, кует за указом указ:

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

^ Что ни казнь у него – то малина

И широкая грудь осетина*.


*текст печатается по изданию: Мандельштам О.Э. Стихи / Сост. Ю.Л. Фрейдин. – Пермь: Кн. изд-во, 1990. – 381 с.




оставить комментарий
страница1/4
Дата02.10.2011
Размер0.65 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх