«Повесть о чекисте» icon

«Повесть о чекисте»


Смотрите также:
Тематическое планирование по русской литературе в 6 классе...
История отечественной литературы (1 курс, 1 семестр)...
Л. Н. Толстой повесть «Юность»...
Камешш повесть, рассказы...
«Повесть временных лет»...
Ответы на вопросы Олимпиады 2011. Максимальный балл...
Современный румынский детектив...
Бюллетень новых поступлений за I кв. 2011 Г...
Русская литература 19 сентября...
План-конспект урока литературы в 6 классе на тему: «Повесть временных лет»...
Урок внеклассного чтения повесть о доверии и любви. "Голубая чашка"...
Конопницкая М., Пройслер О., Крюс Дж. Огномах и сиротке Марысе...



Загрузка...
страницы: 1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12
вернуться в начало
скачать
^ КРЕП НА ШЛЯПКЕ

На следующий день Николай на завод не пошел: шеф Купфер по просьбе профессора Вагнера дал ему трехдневный отпуск.

После завтрака он направился на Ланжероновскую, где помещался клуб профессиональных боксеров «Ринг». В эти часы здесь можно было застать Олега Загоруйченко.

Давно, еще летом, наблюдая отношения Илинича и Загоруйченко, Николай уловил между ними какое-то тайное соперничество, скрытую, но упорную вражду. Тогда же родилась дерзкая мысль: при помощи Загоруйченко захватить Илинича и в Аркадии на даче клуба «Ринг» задержать его до прихода наших войск. Как использовать одного негодяя для поимки другого, Николай еще не решил, но подсознательно чувствовал, что для выполнения такого плана есть какие-то верные психологические предпосылки.

Загоруйченко был в клубе, но с утра на взводе, чего прежде с ним не случалось.

Боксер сидел, развалясь в кресле, напротив него в такой же позе — очень высокий грузный человек с костылем под мышкой, в узком, явно с чужого плеча, пиджаке.

При виде Гефта Олег поднял руку, словно на ринге:

— Хорошо, что ты пришел! Садись. Это Гельмут Цвиллер! Тоже боксер! — представил он своего собутыльника. — Цвиллер из балтийских немцев. Лейтенант восемьсот сорок девятого полка двести восемьдесят второй пехотной дивизии. Ты, инженер, не очень понятный человек, иной раз скажешь такое... Но я тебя уважаю... И Ася Квак тебя уважает... И Мавромати... Ты думаешь, я пьян? Нет. Коньяк не берет меня. С каждой рюмкой я становлюсь трезвее. Плохо наше дело, инженер. Помню, как-то я тебе хвастался, что поставил на верную лошадь, а мой фаворит сбился с ноги перед самым финишем!.. Вот чистая рюмка. Это французский коньяк «Мартель». — Он разлил напиток по рюмкам, поднял свою и выпил. — Расскажи ему, Гельмут, все как есть. Можно, он свой...

Цвиллер довольно прилично говорил по-русски.

— Я служил в шестьсот семидесятом пехотном полку триста семьдесят первой дивизии во Франции... — начал он. — На Ла-Манше. Осенью из подразделений полка был сформирован маршевый батальон. Так я попал в восемьсот сорок девятый полк двести восемьдесят второй дивизии, занимавшей оборону под Кременчугом. Русские обошли нас с фланга и атаковали. Я еле унес ноги. От дивизии ничего не осталось... Фронт трещит по всем швам! Зима сорок второго под Москвой... Гибель армии Паулюса на Волге... Мы терпим одно поражение за другим! Восточный поход проигран, и катастрофа неизбежна...

— Почему так мрачно, лейтенант Цвиллер? — с усмешкой спросил Гефт.

— Потому, что я не окончательный идиот и привык мыслить! — огрызнулся лейтенант.

— Помнишь, Олег, летом на Колодезном был полковник из верховной ставки, он говорил, что Гитлер кует секретное оружие...

— Фюрер говорил об «атлантическом вале», а где он? Я стоял на Ла-Манше, я щупал его вот этими руками!..

— Что вы предлагаете, Цвиллер? — серьезно спросил Гефт.

— Ничего. Наше место — в мясорубке истории! Мы зловонный фарш, сдобренный имперской пропагандой!..

— Твое счастье, Гельмут, что тебя не слышит Гофмайер... — сказал Загоруйченко, наливая рюмки. — Он обвинил бы тебя в пораженчестве и пришил к протоколу... Что будем, инженер, делать, а? — обратился он к Гефту. — Илинич переметнется, а мы? Вагнер говорил, что тебя представили к Железному кресту третьей степени. Это для того, чтобы ты не всплыл. Вернее пойдешь ко дну...

— За тех, кто умеет плавать! — Гефт поднял рюмку.

— Не поможет... — мрачно бросил Цвиллер, выпил свою рюмку и, опираясь о костыль, поднялся.

— Сиди, Гельмут! Мы должны добить эту бутылку...

— Я сбежал из госпиталя в чужом пиджаке... Через час врачебный обход... — Цвиллер простился.

— Где ваш госпиталь? — спросил Гефт.

— На Преображенской.

— Я помогу вам...

— Не надо. Доберусь сам.

— В какой вы палате?

— Второй этаж. Тридцать вторая...

Тяжело опираясь о костыль, Гельмут Цвиллер вышел из комнаты.

Олег откинулся в кресле и, прищурясь, рассматривал Гефта, затем совершенно трезво спросил:

— Ты зачем, инженер, пришел?

Гефт молча опустился в кресло, где сидел Цвиллер, и внимательно посмотрел на Загоруйченко.

— Ты всегда приходишь неспроста... Тебе всегда чего-нибудь от меня нужно... — Он смотрел на Гефта пытливо, настороженно, словно на ринге перед броском и решительным ударом.

В это время Гефт оценивал своего противника.

«В открытую? — думал он. — Лучше всего в открытую, но в нем не знаешь, чего больше — подлости или хитрости, мужицкого, злого расчета. Нет, — решил он, — лучше по шерсти!» — и сказал:

— Я бы не хотел, Олег, оказаться в глупом положении. Ты, конечно, передашь Гофмайеру все, что здесь говорил лейтенант Цвиллер?

— Ты считаешь меня подлецом? — прищурясь, спросил Олег.

— Нет. Просто осторожным человеком, — спокойно ответил Гефт.

— А что он мне? Сват? Брат? Подумаешь, боксер! Он давно проиграл, а проигравших списывают...

— Да, да. Сила! Власть! Все дозволено «белокурой бестии»! Над моралью, над нравственностью... — в раздумье сказал Гефт.

— Я не люблю копаться в теоретическом нужнике! — презрительно бросил Загоруйченко.

— Но у тебя сегодня в разговоре с Цвиллером довольно искренне прозвучала новая тема: дело идет к ответу! Помнишь, ты сказал: «Илинич переметнется, а мы?»

— Ты же умный человек, инженер! Не может быть, чтобы ты не задумывался над этим вопросом...

— У меня нет выбора. Я служил этой гордой птичке, — он показал имперского орла на нарукавной повязке, — верой и правдой! Но для тебя, Олег...

— Почему ты замолчал? Говори!

— Какую-нибудь услугу красным, и все твои девичьи грехи забыты! Ты снова на ринге, гонг, удар, рев толпы, твою руку в перчатке поднимает арбитр...

— Какую услугу?

Гефт развел руками:

— Над этим, Олег, ты подумай сам. Будь здоров! — он поднялся с кресла. — Я получил на три дня отпуск, хочешь, проведем его вместе?

Не ответив, Загоруйченко закрыл глаза. Он, как удав, медленно переваривал кролика, брошенного ему Гефтом.

На Преображенской Николай нашел немецкий стационар и вызвал из тридцать второй палаты Гельмута Цвиллера. Здесь же, на лестнице, и состоялся краткий разговор:

— Зачем вас понесло к Загоруйченко?

— Он боксер, когда-то и я на Балтике...

— Этой же ночью уходите.

— Почему?

— Загоруйченко донесет на вас в гестапо...

— Мне некуда уходить...

— Вечером, за час до комендантского часа, приходите в сквер. К вам подойдет женщина, в руках ее будет свернутая в трубку газета. Этой женщине вы можете довериться...

Николай быстро сбежал с лестницы и вышел на улицу.

Дома он написал рапорт, в котором сухо, не делая обобщений, информировал о встрече с лейтенантом Цвиллером в клубе «Ринг». Рапорт вложил в конверт, запечатал и отнес на Пушкинскую, в ГФП.

Все это время Николай испытывал тревожное чувство ожидания. Он купил «Молву» и быстро пробежал отдел происшествий. Он позвонил Вагнеру, поблагодарил его за отпуск и ждал, что вот сейчас Вагнер скажет ему: «А вы знаете...» Он прислушивался к шуму беспокойного осеннего моря, и в ударах волны ему слышалось эхо далекого взрыва. Наконец, не выдержав, он нанял извозчика и поехал на завод, зашел к шефу Купферу, договорился с ним о выдаче премии бригаде Гнесианова, написал проект приказа, потолкался в секретариате дирекции, но и здесь ничего не было известно о судьбе «РВ-204». Тогда он спустился вниз и пошел в механический, но здесь торчала Лизхен, и они с Рябошапченко пошли на эллинг и залезли в рубку поднятого на стапель буксира. Николай Артурович отвел душу, поговорил с Рябошапченко, затем набросал новый чертеж оболочки и капсюля, проставил размеры (прежний чертеж, по которому точил Берещук, они тогда же уничтожили).

Пообедав на заводе, Николаи отправился к Покалюхиной и застал ее дома.

— Видишь, Юля, я и дня не могу обойтись без тебя... — пошутил он. — Есть нелегкое дело...

Он рассказал о своей встрече с Цвиллером и поручил Юле, временно, пока не найдется более надежное место, укрыть его.

— Не очень это интересное поручение — прятать от гестапо гитлеровского офицера! — заметила она. У Юли всегда было свое мнение.

— Гитлеровец, у которого прорезалось политическое зрение, может оказаться полезен...

— Не пойму, чем? — удивилась она.

— Он может обратиться к офицерам и солдатам вермахта по радио. Знаешь, как важно, чтобы кто-то из их среды сказал вслух то, что каждый из них думает втайне...

— В районе Преображенской, недалеко от телеграфа, жила одна моя подружка... Что ж, пойду поговорю с ней...

В окно постучала Зина.

— Не ждали? — сказала она, входя в комнату. — Есть новости! Ты, Коля, поручил мне следить за районом Черкассы — Кременчуг. Вот сводка за четырнадцатое декабря... — она передала ему листок из блокнота:

«Войска 2-го Украинского фронта, продолжая развивать наступление, — читал он, — 14 декабря в результате напряженных боев овладели городом Черкассы, важным узлом обороны немцев на правом берегу Днепра.

Западнее Кременчуга наши войска продолжали наступление и овладели пунктами...»21

Николай достал из кармана и расстелил на столе карту, с которой теперь не расставался. В лучшем случае Глаша успела доехать до Голты... Конечно, поезд Голты — Черкассы отменен... Как же она будет добираться до Балаклеи?..

Поезд подолгу стоял на каждом полустанке. На станциях пассажиры высыпали из вагонов и бежали к водокачке, где сразу же возникала толкучка. Здесь вещи меняли на продукты. На марки, на рубли и карбованцы здесь можно было купить соленые огурцы, жареную рыбу, пирожки с повидлом, вареные яйца и другую немудреную снедь.

Глаша из вагона не выходила, закусывая тем, что взяла в дорогу. Она присматривалась к попутчикам, молчала, не вступая в разговоры, глядела в окно или, открыв книжицу, шептала молитвы...

Глашино «благочестие» было замечено двумя женщинами-баптистками. Они признали в ней «сестру во Христе», угощали сладкой наливочкой и вели благолепные, неторопливые беседы, рассказывая о своей поездке в Одессу к пророку за божьим словом. Сами они были с Умани. Из Голты их путь лежал на запад через Рудницу, затем Вапнярку и снова на восток с пересадкой в Христиновке. Узнав, что Глаша едет в Балаклею к тетке, они принялись уговаривать ее повернуть к ним, в Умань. Зная, что путь на Балаклею через Смелу может оказаться для нее закрыт, Глаша от предложения не отказывалась, но и не соглашалась. Решила потянуть до Голты, а там, если состава на Черкассы не будет, согласиться ехать в Умань.

Обе сектантки, похожие друг на друга, толстые, страдающие одышкой, наперебой расписывали перед Глашей, какая у них в Умани божья благодать! Да какой у них пастырь и председатель общины отец Севостьян! Он в Америке кончил теологическую школу, «колледж» по-ихнему. Все удивляются его благочестию и целомудрию.

— Да ты, милая, будешь у нас, как сыр в масле... — говорила одна.

— Как овечка божья!.. — говорила другая.

— Сперва поживешь у меня, поможешь по хозяйству, или вот у сестры Анастасии...

— Можно, конечно, и у меня, если будет угодно богу, а можно и у сестры Пелагеи...

— Если будет угодно богу... — добавила Глаша.

В Голту поезд пришел поздним вечером. Вокзал был затемнен. По платформе садил холодный косой дождь. В полуразрушенное здание вокзала набились сотни людей с узлами, корзинами, всяким скарбом. Глаша не представляла себе, что такая масса народу передвигается с места на место, куда-то едут, куда-то спешат...

Здесь никто ничего не знал, но откуда-то просачивались слухи; одни вызывали панику, другие апатию. Говорили, что все поезда на север отменены: русские прорвали фронт в районе Черкасс, что только утром будет состав, да и то на Рудницу...

Услышав это, «сестры» воспрянули духом и стали искать пристанища на ночь. Так они втроем и бегали по станционным хибарам, в середине Глаша, связав и перекинув через плечо их тяжелые корзины, с обоих сторон «сестры», они семенили за ней, жалея ее, маленькую да сирую...

Пристроились они в тесной клетушке, где заправляли керосиновые лампы для путевых знаков. Тут у них был знакомый — «брат во Христе», смешливый, хлипкий старичок Павел. Брат тискал сестер и говорил всякие сальности. «Сестры» охали, закатывали глаза и поминали бога.

Железнодорожный состав подали утром на Рудницу. Половина вагонов была занята военными. С трудом, не без помощи «брата» Павла все трое попали в набитый до отказа вагон и устроились на боковой полке.

В то время как Николай склонился над картой, поезд, которым ехала Глаша, только подходил к Старому Гайворону...

Днем Николай договорился с Загоруйченко встретиться у Мавромати в «Гамбринусе». После завтрака им снова овладело беспокойство, и он пошел на Пушкинскую, купить газету.

На углу он увидел фрау Амалию фон Троттер, которая по-прежнему совершала свой утренний моцион. Николай было прошел мимо, но вдруг уловил что-то новое в походке и во всем облике Амалии. Она шла так же прямо на него спортивным, высоким шагом, но углы ее большого рыбьего рта были опущены, нижние веки набрякли и покраснели от слез, а на шляпке, украшенной гроздьями винограда, лежала волна черного крепа.

Его сознание не сразу смогло связать в один узел новую деталь туалета Амалии и тревожное беспокойство этих дней, но спустя несколько минут, расплачиваясь в киоске за «Молву», он понял, что произошло. Сунув газету в карман, Николай перехватил извозчика и поехал в «Стройнадзор».

«К баурату или его заместителю?» — подумал он и, решив, постучал к Вагнеру.

— Какое несчастье!.. — встретил его в дверях Вагнер, обнял и усадил на диван. — Вы уже слышали?

— Нет. А что случилось? — внешне сохраняя спокойствие, спросил Гефт.

— Четырнадцатого в семнадцать часов пятьдесят семь минут на траверзе мыса Тарханкут взорвался корабль «РВ-204». От детонации начали рваться боеприпасы на самоходной барже. Взрывом был поврежден второй транспорт с пополнением, дал крен и пошел ко дну. Удалось спасти несколько человек...

Чтобы не выдать свое подлинное состояние, Гефт закрыл ладонью глаза.

— Конечно, в мрачном свете этой трагедии ваше награждение Железным крестом выглядит несколько, я бы сказал, неуместным. Если адмирал еще не отправил в Киль свое представление, придется воздержаться... Надеюсь, что вы к этому отнесетесь философски...

— Почему произошел взрыв? — спросил Гефт.

— Говорят, что «РВ-204» подорвался на мине. Корпус буквально раскололся надвое и затонул в течение нескольких минут. Бедная Амалия фон Троттер!.. Это такая утрата... — Вагнер снял очки в золотой оправе и стал протирать стекла платком.

Было похоже на то, что Вагнер пытается выдавить «скупую слезу сожаления».

Николай поехал не на завод, а домой, на Дерибасовскую, и, пользуясь отсутствием родителей, записал в «расход» «РВ-204» и две самоходные баржи с боеприпасами и пополнением.

В «Гамбринусе» его уже давно ждали Ася и Загоруйченко. Он объяснил причину своего опоздания трагедией у мыса Тарханкут и был прощен.

Загоруйченко мрачно тянул из бокала вино, пытливо посматривая на Гефта. Его мучил все тот же вопрос: на какую «услугу» намекал вчера Гефт?

Когда Ася пошла звонить по телефону Маскетти и они остались одни, Олег не выдержал:

— О какой услуге ты говорил вчера?

— Прости, Олег, но я что-то не припомню... — с предельной искренностью удивился Гефт.

— А ты вспомни! Ты сказал, что стоит мне оказать услугу красным, и все мои грехи...

— А! Да, да... Теперь вспомнил. Я не имел в виду ничего конкретного. Но согласись, Олег, что это логично. Твои тайные грехи вряд ли могут всплыть, а все остальное легко искупить одной услугой...

— Какой?! — упрямо настаивал Загоруйченко.

— Какой, говоришь... — Гефт сделал вид, что задумался. — Озорная мысль! Представь себе, что ты пригласил к себе на тренировочную дачу в Аркадии своего дружка Михаила Илинича... А впрочем, это глупость.

— Нет, начал, так говори! — пристал Загоруйченко. — Пригласил Илинича, дальше...

— Дальше хороший удар, нокаут, гость связан по рукам и ногам. В это время, как пишется в приключенческих романах, русские войска вступают в Одессу. Осознавший свою вину перед родиной, известный боксер Олег Загоруйченко передает в руки советского правосудия изменника и предателя Илинича! Музыка, туш! Слезы умиления! Начальник советской контрразведки снимает со своей груди орден и вешает на грудь Олега Загоруйченко!..

— Ты злобный шут! — бросил Загоруйченко.

— Да, я люблю шутку, но я не шут. Наконец, в каждой шутке есть доля правды. Ты навел Гофмайера на след Гельмута Цвиллера?

Застигнутый врасплох, Загоруйченко ответил:

— Да. Но Цвиллер оказался умнее, чем я думал: он сбежал.

— И ты, конечно, сослался на меня, как на свидетеля?

— Разумеется. Ты же все слышал...

— А если бы я не донес Гофмайеру, меня привлекли бы к ответу за недоносительство, да?

— Ты бы выкрутился... Ты скользкий, как угорь...

Вошла Ася Квак и поставила на стол новую бутылку вина, сказав:

— Плохо дело, мальчики! Маскетти ищет покупателя на свой пай в «Гамбринусе», хочет драпануть в Триест. Он говорит, что начинает себя чувствовать в Одессе, как камбала на горячей сковородке!.. А если собирается улизнуть такая лиса, как Маскетти, — дело, мальчики, дрянь!.. Можете поверить Асе Квак.

Загоруйченко и Гефт переглянулись.

— Нокаут! Веревочку — и в подвал! Музыка, туш! — улыбаясь, напомнил ему Гефт.

^ ПЕРЕХОД РУБИКОНА

В Христиновку они прибыли семнадцатого утром.

Здесь давно выпал снег, но было еще не холодно. Дул порывистый, по-весеннему теплый ветер. Дороги развезло, и в проталинах стояла вязкая, топкая грязь. Грачи с беспорядочным граем слетались в звонкие стаи. Редкие дымки стлались низко, по-над самой землей.

На станционных путях рядом с их поездом стоял воинский состав. Маршевый батальон с западного побережья Франции. В числе других воинских частей, наспех стянутых, он должен был заткнуть брешь под Черкассами.

Пользуясь тем, что в этот ранний час «сестры во Христе» спали, Глаша соскочила с подножки и подошла к эшелону. В тамбуре одного из вагонов, свесив ноги наружу, сидел молодой солдат и что-то жалостное наигрывал на губной гармошке.

— Эй, парень! Взял бы ты меня с собой, а? — сказала Глаша, указывая на восток.

Солдат, не расставаясь с гармошкой, спросил:

— Вас мэхтест ду, фрау?22

— Мне надо в ту сторону, на восток! — еще раз повторила Глаша.

Солдат перегнулся назад и крикнул кому-то в вагоне:

— Халло, Эрих! Хир ист айне руссин! Их вайс нихт, вас зи виль.23

В тамбур вышел коренастый пожилой солдат в очках, посмотрел на женщину и спросил:

— Цо то есть надо, фрау? — Этот немец из Кракова был в роте переводчиком.

— Возьмите меня с собой! Мне надо туда, на восток! — Глаша показала в сторону локомотива, укутанного облаком пара.

— Документ есть? — спросил краковский немец.

— Как же, есть! Немецкий документ! Правильный! — заволновалась она, доставая из тряпицы пропуск.

Пожилой взял документ, прочел его и сказал солдатам, собравшимся в тамбуре:

— Айне руссин! Зи хат айнен рихтиг аусгештельтен пассиршайн нах Балаклею унд мэхте митфарен24.

— Варум нихт?25 — сказал один.

— Блос вас вирд дер фельдфебель заген?26 — выразил сомнение другой.

— Золь зи дох унтер ди банк крихен!27 — предложил солдат, игравший на губной гармошке.

— Мы тебя будем ховай под... банка! — перевел ей краковский немец.

— Да, да, я тихо, как мышь, под лавкой! — быстро согласилась Глаша, поднялась в вагон, взяла баул, узелок и спустилась на пути. К ней протянулись несколько рук, подняли ее, ввели в вагон, и Глаша юркнула под первую же лавку от двери.

Здесь было тепло. Женщина положила под голову узелок и с наслаждением вытянулась. Последние два дня она не закрыла глаз. «Сестры во Христе» заняли всю боковую лавку валетиком, а Глаша сидела возле них на своем бауле.

Тепло и какой-то странный запах, идущий от смазанных солдатских сапог, разморили ее, она уснула.

Когда эшелон изрядно отъехал от Христиновки, солдат с гармошкой сказал пожилому:

— Эрих, варум зист ду денн нихт маль нах дер фрау?28

Пожилой заглянул под лавку и сообщил:

— Ди фрау шлефт ви айн мурмельтир! Вист ир, зи ист нох юнг унд рехт хюбш!29

Тогда все отделение по очереди заглянуло под лавку, и большинство согласилось с Эрихом, только солдат с гармошкой сказал:

— Айн ганс магерес кюкен!30

Снова пошел мокрый снег и залепил стекла. Эшелон, не останавливаясь, сквозь ветер и снег все шел на восток. Затем они долго стояли в Шполе, пока не перестал снег и на станцию не налетели русские самолеты. Тогда эшелон быстро отправили со станции, и они слышали, как бомбы рвались на путях. Паровоз делал судорожные усилия, чтобы увезти состав из-под бомбежки, но все же, как только они выбрались в открытое поле, бомба угодила в паровоз. Солдаты выскочили из вагонов и разбежались по заснеженному полю, где каждый из них в темной шинели был отличной мишенью сверху. И самолеты, заход за заходом, расстреливали эту черную массу солдат на белом и ровном поле.

Когда Глаша проснулась и выбралась из-под лавки, в вагоне никого не было. Сквозь разбитые окна гулял ветер и хлопал дверью. Слышались отдаленные взрывы, треск зениток на станции, рокот пикирующих самолетов, пулеметные очереди. На лавке лежал кем-то приготовленный кусок хлеба с беконом и долька чеснока. Глаша взяла бутерброд и, закусывая долькой чеснока, с жадностью его съела. Потом она подумала, что хозяин этого завтрака обязательно вернется и спросит с нее... Она достала из-под лавки свои вещи и вышла в тамбур. Здесь лежал молодой солдат с губной гармошкой, зажатой в руке, на глазах его, жужжа, деловито суетилась серая мясная муха. Глаше стало не по себе. Она спрыгнула вниз на полотно, упала, поднялась, собрала свои вещи и пошла туда, где, ей казалось, был восток. Ноги ее утопали в снегу, она натыкалась на колючее ограждение и обходила его стороной.

Глаша шла долго, не чувствуя усталости. Сон в вагоне подкрепил ее, и единственное, о чем она сейчас мечтала, была кружка горячего чая, такого, чтобы обжигал грудь.

Солнце было на закате, а она все шла на восток. На снег ложились глубокие тени. Затих ветер. Улеглась поземка, Все явственнее стал слышаться шум моторов — где-то близко проходила дорога. Она ускорила шаг и вышла на проселок, по которому в обе стороны двигались машины.

Глаша подняла руку и перед ней затормозила автоцистерна.

Она торопливо развязала узелок, достала отрез бумажного коверкота и, показывая его шоферу, сказала, ломая русскую речь, чтобы было понятнее немцу:

— Мне надо туда, на восток! Ты берешь меня на машину, я буду давать тебе этот отрез! Смотри, какой гут отрез! Пятьсот марок я за него платила!

Позади цистерны был дощатый помост, на нем человек в овчинной шубе с поднятым воротником и автоматом в обнимку. Из русской овчины выглянул усатый солдат в немецком лобастом треухе и крикнул:

— Хе, Хуго! Вас ист лос?31

— Эс ист айне руссин, ди митвиль!32 — крикнул в ответ шофер, высунувшись из машины, затем молча он взял у Глаши отрез, сунул его под сиденье и жестом указал ей место в кабине.

Глаша поднялась в машину. Заскрежетала коробка скоростей, и автоцистерна тронулась. Они ехали час, второй...

Глаша несколько раз ловила на себе тяжелый, оценивающий взгляд шофера.

Дорога легла через лес, густой и темный.

Шофер сбросил скорость, притормозил, вышел из кабины, обошел машину кругом, несколько раз пнул сапогом баллон. Что-то сказал солдату в овчинной шубе и, открыв дверцу кабины, вытащил такую же овчину, бросив женщине:

— Штайг аус!33

Глаша стала собирать свои вещи, но шофер сказал:

— Ди захен блайбен хир!34

Она все поняла и, что было силы, вцепилась руками в руль.

Шофер влез в кабину, оторвал пальцы женщины от руля и столкнул ее на дорогу.

Бежать! Первая мысль была — бежать! Казалось, еще можно спастись! Но Глаша знала, что он ее просто пристрелит в спину.

Шофер поднял ее и, показав на дорогу, пошел следом, держа овчину в руке.

Глаша слышала за собой его тяжелые, неотступные шаги.

Метров сто они шли от дороги.

— Хальт!35 — хрипло сказал шофер и бросил на снег овчину. — Ком гер!36

Сквозь пелену слез и слепящую ненависть она видела все ближе и ближе его глаза, тупые и жестокие... Звериный дух, идущий из его рта, душил ее... Он сжимал руками в брезентовых рукавицах ее грудь, а она думала, как бы уберечь от него спрятанную на груди книжку и документы...

— Хе, Хуго! Дауэртс нох ланге?37 — раздался крик с дороги, затем продолжительный сигнал сирены и автоматная очередь.

— Хольс дер тойфель!38 — выругался шофер. Он поднялся, выдернул из-под женщины овчину, опрокинув ее лицом в снег и пошел к машине, ворча: — Альс об эр нихт вартен кан!39

Снова заскрежетала коробка скоростей, мотор заворчал, и машина тронулась.

Снег, залепивший Глаше нос, глаза и рот, подтаял от ее тяжелого дыхания. Холодная струйка потянулась за ворот и привела ее в себя. Она поднялась, сперва на колени, потом, держась за ствол молодой березки, встала на ноги, но тут же упала. Упрямо она поднялась вновь на колени, собрала пригоршни снега, умыла лицо и вдруг, взвизгивая, по-бабьи заревела в голос... Ее узкие, худенькие плечи сотрясались от слез. Потом, всхлипывая, она затихла, встала и пошла в сторону дороги.

Несколько часов тому назад оживленный проселок был пустынен. Она долго шла, проваливаясь в глубокую колею. Наступила ночь. Где-то слышались взрывы, и огненные всполохи поднимались над потемневшим небом. Глаша упрямо шла на восток; у нее еще была злость, которая не давала угаснуть силам.

Среди ночи она огородами обошла Ротмистровку, эти места ей были знакомы с детства. До Балаклеи оставалось пятнадцать верст.

Последние часы под утро ей давались с неимоверным трудом. Чудом уцелевший петух встретил ее утренней песней. Дверь дома была открыта настежь. Глаша вошла в горницу и увидела тетку Раису. В сусликовой шубе и платке, она сидела зареванная на узлах и шмыгала носом.

Глаша молча остановилась у двери и опустилась на табурет.

— Господи, да неужто это ты, Глашка? — перестав всхлипывать, спросила Раиса.

— Я...

— Так мы же к тебе собрались, в Одессу!

— А я из Одессы к вам, в Балаклею...

— Да ты что? Или спятила?! Большевики уже в Белозерье! Смелу палят бомбами! Мой Глебушка бегает по всей Балаклее, подводу ищет... А ты?

— Сами звали, — усмехнулась Глаша. — Не ко двору пришлась, ладно. Отдохнула... — она поднялась и пошла к двери.

— Стой! Стой, скаженная! Тетка я тебе или нет?!.

Но Глаша уже вышла за дверь, пересекла улицу, огороды и пошла к синеющей вдали гребенке леса. Ноги ее слушались плохо, но она упрямо шла вперед, миновала подлесок — вон как он разросся, молодой осинник, — ступила на узкую тропку, но не сделала и ста шагов, как вырос перед ней парень с автоматом:

— Стой! Кто такая?

— А ты кто же будешь? — спросила Глаша, осипнув от нечаянной радости.

— Тебя спрашиваю! Ну!

Теперь Глаша рассмотрела молодого паренька в армейском треухе, в стеганке, подпоясанной немецким ремнем. У него и автомат-то был немецкий, костылем...

— Ты, парень, веди меня к своему начальству, — сказала Глаша и, словно уже начался ее заслуженный отдых, прислонилась к деревцу и закрыла глаза.

Паренек свистнул. Откуда-то из глубины леса послышался ответный свист. Под ногами захрустел валежник. На тропку вышел, поначалу Глаше показалось, мужик, — ан баба, высокая, плечистая. О чем-то она с пареньком пошепталась и, указывая автоматом, с насмешкой сказала:

— Что ж, иди, коли так хочется! Комиссар у нас строгий, не обрадуешься!

Шли они минут пятьдесят. Ее проводница только покрикивала:

— Трошки правее! Вертай налево! Не беги, пуля все одно догонит!..

Вышли они на поляну, их окрикнули. Проводница с кем-то пошепталась, и они вошли в круг, огороженный подводами. Посередине была обширная землянка. Проводница скомандовала:

— Руки вверх!

Глаша подняла руки. Женщина ее всю обшарила, быстро нащупала узелок на груди:

— А ну, вынимай, чего у тебя там!.. — приказала она.

Глаша вынула связанные в тряпицу флакончик, книжку и документы.

Партизанка заглянула в книжку, хмыкнула:

— Святоша, видать! — и, забрав с собой «вещественные доказательства», спустилась в землянку.

Через некоторое время ее крикнули из землянки:

— Вагина, зайди!

У стола сидел нестарый человек, в кубанке, в гимнастерке с расстегнутым воротом. Глаша обратила внимание на его руки, жилистые, сильные и ловкие. Пальцы его касались страниц книжки едва-едва, но точными, верными движениями.

«Мастеровой, наверно, — подумала Глаша, — умелые руки!»

— Ты кто же такая, Вагина? Неужто из Одессы? — спросил он, разглядывая ее пропуск.

— А вы кто, товарищ?

— Я комиссар партизанского отряда. Зовут меня товарищ Яков.

— Моего мужа звали Яковом... — сказала она и, не сдержав себя, уронила слезу. — Скажите ей, чтобы вышла.

— Аксинья, выйди! — распорядился комиссар.

Партизанка, фыркнув, с неохотой ушла.

— Ну, слушаю я тебя, Глаша.

Спустя полчаса для нее затопили баню. Глаша мылась долго, с ожесточением.

Ее накормили и уложили в землянке.

Только теперь к ней пришла усталость. Тело ее ныло, словно после тяжелой и продолжительной болезни, Она уснула и проспала до следующего дня.

Затем Глаше дали сопровождающего. Товарищ Яков простился с ней, и вот где ползком, где в рост, где выжидая, а где и бегом они добрались до расположения нашей части.

Здесь Глашу переправляли, не задерживая, и на лошади, и на машине, и самолетом, пока не оказалась она в том самом городе в тылу, откуда два дня назад вылетел в Одессу связной Бурзи.

В ночь с семнадцатого на восемнадцатое самолетом «У-2» был сброшен с парашютом в пятнадцати километрах севернее села Мостовое Валерий Бурзи.



^ Валериан Эрихович БУРЗИ (ЕФРЕМОВ).

Направлен Центром в Одессу для связи с Н. Гефтом.

 

Перед прыжком, как было между ними условлено, пилот поднял ладонь с растопыренными пальцами — это значило, что Буг замерз, и Бурзи мог смело говорить, что перешел Буг по льду.

С трудом он закопал парашют в мерзлую землю, сверился по компасу и отправился на юг.

На окраине села Мостовое он сунул компас в сусличью нору, снял вещевой мешок, чтобы не привлекать к себе внимание, спросил у встречного, как пройти в жандармское управление, и, конечно, пошел в противоположную сторону, не заходя в село. Под хутором Веселый он отдохнул в стоге сена и двинулся снова на юг, нигде не останавливаясь. С наступлением темноты он добрался до хутора Крысово и попросился переночевать. Уже снял с себя стеганку, чтобы подстелить на лавке, как пришли примарь и полицейский, проверить документы.

Примарь бывал в Херсоне и, видимо, знал город. Подозрительно глядя поверх очков, он задавал каверзные вопросы. Но Бурзи вырос в Херсоне и знал в городе каждый дом. Такая проверка для него была, как говорят в Херсоне, «семечки». Он отвечал, позевывая от усталости и скуки.

Сбитый с толку его спокойствием, примарь извинился за беспокойство и ушел вместе с молчаливым, флегматичным полицейским.

Утром Бурзи снова двинулся на юг. Завадовку, где был жандармский пост, он обошел с запада и угодил в Давыдово, но в плавнях встретил людей, которые показали дорогу в обход, горкой. Так Валерий добрался до хутора Галупов и в крайней избе попросился на ночлег.

— Матрена Моисеенко! — представилась ему хозяйка, пожилая женщина с обожженным солнцем лицом, темным, как на старинных иконах.

— Валерий Бурзи! — ответил он, достал паспорт и протянул хозяйке.

— Мне паспорт ни к чему. — Она оглядела его и сказала: — Я вот гляжу на тебя и все как есть вижу без паспорта. Ты, милый, сиганул с самолета, — она каждое слово, словно вырубала ребром ладони, — и теперь тайком пробираешься к морю. Иль брешу, скажешь?

— Брешете, хозяйка! — улыбнулся Бурзи, а улыбка у него была удивительно заразительная.

Хозяйка тоже улыбнулась, настаивать не стала и занялась хозяйством. Она поставила на стол кринку с кислым молоком, отрезала ломоть хлеба, достала ложку, вытерев фартуком, положила на край кринки и села с ним рядом, глядя на него с каким-то добрым участием.

— Маманя, — спросил сын, — гость будет спать в горнице?

— В горнице, сынок, в горнице, — повторила она и пошла стелить.

Утром, когда Валерий Бурзи прощался, хозяйка сказала:

— Если тебе в Одессе будет труба, сходи до моей дочери Верки, она тебе поможет. Вера Филипповна Лыхтарь. Живет она по улице Канатной, в доме номер сорок один.

Хозяйский сын огородами вывел его в поле, показал кратчайшую дорогу и сказал:

— Вчерась ночью приходил полицай, спрашивал, остался ты ночевать или нет. Я ему сказал, что только водицы попил и ушел. Ну, бывай!

Бурзи с благодарностью пожал парню руку и снова двинулся на юг, в сторону моря.

Лиманы он обходил с севера, потому что вдоль всего Николаевского шоссе патрулировали полицейские. А когда его все-таки задержали, отбрехался тем, что вот, мол, пока под Мелитополем рыл окопы, семья эвакуировалась из Херсона, а тут в селе Бузиново у меня тетка учительствует, так не к ней ли, думаю, подались...

Старший полицейский посмотрел его документы — расхождений не было, лицо у человека открытое, улыбчатое, такой врать не станет, ну и отпустили.

Последнюю ночь перед Одессой он ночевал в Нерубайском. В город вошел по трамвайной линии из Усатова, опасаясь полицейских патрулей на мосту. Поднялся в гору и через Слободку вышел на Старо-Портофранковскую улицу. С капитаном Лесниковым он детально изучил план города, поэтому, легко ориентируясь, направился на Канатную, к дочери Матрены Моисеенко.

Вера Лыхтарь приняла его хорошо, дала умыться с дороги, накормила, но приютить у себя отказалась:

— Понимаете, соседи — не приведи господь! Вам у меня никак нельзя оставаться, сейчас же побегут в полицию. Мы сегодня с вами сходим на вечерку к подружке моей, Валентине, — она на этой же улице живет, — поговорим, может, у нее...

Так Бурзи определился на Канатной, в доме номер шестьдесят, у Валентины Пустовойтовой. Хозяйка его была всем хороша, но особенно тем, что не интересовалась, чем занимается, где бывает.





оставить комментарий
страница9/12
Дата02.10.2011
Размер3.39 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх