Петр Иосифович Капица. В море погасли огни icon

Петр Иосифович Капица. В море погасли огни


Смотрите также:
Петр Иосифович Капица. В море погасли огни...
С. П. Капица население земли и предвидимое будущее цивилизации...
История философии. Философия в кембридже автор: В. Шестаков...
Solas/conf. 5/DC/2 + Cor. Add...
Отчет 11 1Ледовая обстановка и метеорологические условия в Баренцевом море 11 2Основы защиты...
Реферат по теме «История календаря»...
Туры: 1-е (кроме 1 am, 1 M, 1 vr avia ), 2-е (кроме 2 sm -море, 2 sv -море), а также туры 9М...
«золотые огни саратова»...
Рекомендуемые круизы...
Книга сновидений...
Слайд 1 Взаимодействие семьи и школы...
Географическая характеристика Европы...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   38
скачать
Начало формы

Конец формы

Петр Иосифович Капица. В море погасли огни







В основе этой документальной повести лежат записи, которые вел Петр

Капица, служивший на Балтийском флоте в пору блокады Ленинграда. В книге

рассказано о героизме балтийских моряков, о трудных осенних месяцах сорок

первого года, о том, как была переброшена в район Ораниенбаума армия,

нанесшая удар по врагу зимой сорок четвертого.

Автор раскрывает характеры людей, которые через самые тяжелые испытания

блокады пронесли непоколебимую веру в нашу победу.


Издательство "Советский писатель", 1974 г.


^ Четыре тетради


В апреле 1942 года я покинул блокадный Ленинград и восемнадцать

месяцев не видел его. И вот теперь, на третьем году войны, возвращаюсь

в родной город. Блокада еще не снята, хотя поезда уже проникают в

Ленинград по узкой простреливаемой полоске земли у Ладожского озера.

Мне удалось раздобыть место в транспортном самолете, который

наполнен ящиками с авиационными приборами. Меня посадили около

иллюминатора и сказали:

- Не давайте ящикам съезжать с места... В случае чего -

просигнальте механику.

Вскоре я почувствовал, как самолет побежал по взлетной полосе и

оторвался от земли. Почти надо мной в своем "гнезде" сидел

стрелок-радист. Я видел только его унты.

От нечего делать я смотрел в иллюминатор. Набрав высоту, мы летели

выше облаков. Казалось, что над нами сверкали белизной нетронутые

снега. Здесь светило солнце, в безмятежном сиянии покоились сугробы.

Моторы гудели ровно, почти монотонно, вызывая дремоту...

Но что это? Самолет как-то странно качнулся и начал проваливаться.

Сидевший вверху стрелок-радист беспокойно заворочался. Послышался

стрекот его пальбы из пулемета. Вниз посыпались гильзы. Запахло

порохом.

Видно, нас обнаружили барражирующие над линией фронта истребители

противника. Я невольно вжался в закуток между ящиками, надеясь, что

здесь пули не зацепят меня, и с бьющимся сердцем ждал беспорядочного

падения.

Стрелок-радист перестал отстреливаться. Дневной свет в иллюминаторе

померк, все заволокла серая муть. "Вошли в облака, - догадался я. -

Теперь истребители не решатся преследовать нас, можно столкнуться".

В облачной мути мы летели минут пятнадцать. Затем в иллюминаторе

опять засиял солнечный свет, и я увидел внизу россыпь домов, широкую

ленту реки. Это был Ленинград. Сверху казалось, что он остался таким,

каким был. Ничто не изменилось в его контурах, только погасшими

свечками торчали заводские трубы.

Но позже, когда с аэродрома на автобусе повезли вновь прибывших

пассажиров, я увидел, что окраинные улицы превратились в пустыри и

огороды. Многие деревянные дома были разобраны и пошли на топливо,

лишь кое-где одиноко среди черных грядок торчали кирпичные здания.

Пешеходы попадались редко, и почти все они - мужчины и женщины -

были в военной форме. Неужели в городе совсем не осталось гражданского

населения?

На мосту через Неву в гранитных полукружьях торчали длинноствольные

зенитки, а возле них стояли зенитчицы в касках.

Марсово поле было разделано под огороды. Здесь виднелись окопы и

зенитные автоматы.

В комендатуре на мое удостоверение личности поставили ленинградский

штамп, который часто изменялся, чтобы лазутчики противника не могли

воспользоваться старыми удостоверениями. Теперь, войдя в состав

ленинградского гарнизона, я мог свободно ходить по городу.

Первым делом я, конечно, отправился по Садовой улице на Невский.

Когда-то этот перекресток у Публичной библиотеки был самым шумным.

Здесь вереницами мчались легковые машины, звенели трамваи, сновали

троллейбусы, автобусы, а на панелях невозможно было пробиться сквозь

толпы пешеходов. В центре пересекающихся улиц стояли самые расторопные

и сообразительные регулировщики движения. Сейчас же перекресток

выглядел пустынным, лишь изредка пробегали грузовики, которым прежде

запрещено было показываться на Невском, да тихо полз обшарпанный

трамвай, с разбитыми стеклами, посеченный осколками. Пешеходы деловито

шагали по менее опасной при артобстреле стороне.

Развороченная крыша Гостиного двора и его закопченные стены

напоминали о бушевавшем здесь пожаре. Витрины знаменитого Елисеевского

магазина были заколочены досками, из-под которых сыпались опилки.

Без клодтовских коней сиротливым казался Аничков мост через

Фонтанку. Скульптуры сняли еще в первую военную осень и зарыли

поблизости, в Саду отдыха.

Неожиданно начался артиллерийский обстрел. Снаряд, пролетевший над

Невским, с грохотом разорвался в районе Конюшенной площади. Минут

через пять просвистел второй снаряд. Его взрыв прогремел в другом

месте - где-то у Московского вокзала.

Я повернул к каналу Грибоедова. Надо было засветло попасть домой.

- Вот ведь гады, опять по нервам бьют, - сказал артиллерист,

перешедший со мной на менее опасную сторону проспекта.

- Как это по нервам? - не понял я его.

- Дают по выстрелу из орудий разных батарей, чтобы трудней было

засечь их. Только население терроризируют: невозможно предусмотреть,

куда упадет следующий снаряд. Всюду его жди...

Наш "недоскреб" - так называли дом на канале Грибоедова, где в

надстроенных этажах жили писатели, - внешне выглядел нетронутым, хотя

из писем я знал, что в него попало два снаряда.

Поднявшись по крутой лестнице на пятый этаж, я по темному коридору

на ощупь добрался до своей двери. Ключ (я его носил с собой всю войну)

долго не проворачивался в замке. Но вот наконец послышался щелчок, и

дверь отворилась.

Электричество не зажглось. Дневной свет проникал лишь в щели

фанеры, которой были заколочены окна. Я прошел в свой кабинет и

распахнул окно.

Мне думалось, что я увижу захламленное, затянутое паутиной логово,

но в комнате сохранился довоенный порядок. Только слой пыли покрывал

письменный стол, лампу, чехол пишущей машинки и кресло. И на полу

катались крупные клубки тополиного пуха.

"Как он проникал сюда? - не мог понять я. - Ага, вон в то отверстие

у нижнего края фанеры, где отломился уголок. Значит, сюда задувал

ветер и свободно гулял по комнате".

Неожиданно над моей головой послышался щебет. На книжной полке

сидел крохотный воробышек и что-то сердитое выговаривал мне на своем

языке. Видно, требовал, чтобы я немедля закрыл окно и покинул

помещение, давно занятое им.

- Как же ты уцелел, воробышек? - изумился я.

Воробей не пожелал мне отвечать. Растопырив крылышки, он боком

передвигался по краю полки, готовый защищать свое жилье.

Я покрошил ему хлеба на стол и сказал:

- Клюй, братец, вволю. Придется, видно, нам вместе жить. Но чем же

ты питался в голодную пору?

Тут я приметил, что отставшие у пола обои сильно издырявлены.

- Э! Да ты, брат, сообразительный, - невольно вырвалось у меня. -

Значит, в трудные дни клейстер выклевывал? Молодчина. Спасибо, что

выжил! Нам, ленинградцам, нельзя отчаиваться.

Воробышек уже не обращал на меня внимания. Слетев на стол, он жадно

клевал крошки хлеба. Вскоре к нему присоединилась еще одна серая

птаха, влетевшая в окно.

- О, да вы тут всей семьей обосновались! Если вас много - мне не

прокормить.

Я вытащил из чемодана электрический фонарик, сходил в кухню и

отвернул водопроводный кран. Он засопел и выпустил струйку

заржавленной воды. Я дождался, когда вода очистится, наполнил ею

блюдечко и принес птахам. Но они пить не стали, ведь внизу был

полноводный канал.

Я не стал разглядывать, в какое состояние пришли вещи, простоявшие

две зимы в не отапливаемой квартире, а решил первым делом проверить

тайник со шкатулкой. Меня тревожила судьба дневников. В четырех

тетрадях были записи, которые я не решался возить с собой. Уезжая из

Ленинграда в апреле 1942 года, я надумал спрятать их понадежней.

Уложив дневники в железную шкатулку, я обернул ее клеенкой, снес в

дровяной сарай, где хранился всякий хлам. Смерзшуюся землю пришлось

долбить ломом. Я с трудом выкопал небольшую яму в правом углу сарая,

уложил в нее шкатулку, присыпал землей и придавил большим камнем.

Позже я ругал себя: "Зря закопал, мог бы захватить с собой и

отправить жене на Урал".

Взяв ломик, я спустился вниз, открыл сарай и направился в правый

угол. Камень лежал на месте. А рядом стояла забытая мной лопата.

Сарай, видимо, затапливало, клеенка от сырости заплесневела.

Шкатулка была красной от ржавчины. Я встряхнул ее, тетради не

шелохнулись.

Дома я с трудом открыл шкатулку, подмокшие дневники разбухли.

Многие страницы тетрадей склеились, чернила расплылись и проступили на

оборотную сторону. Слившихся строчек почти невозможно было разобрать.

Их теперь не восстановишь. А ведь как я оберегал! Прятал в

противогазную сумку и всегда носил ее на себе, а по ночам укладывал ее

под голову рядом с пистолетом! Неужели напрасно рисковал: не уходил в

убежище во время бомбежек и артиллерийских обстрелов, а садился за

стол и, пользуясь свободными минутами, делал торопливые записи. Зимой

от холода коченели пальцы, становились как крючья. Приходилось

согревать дыханием, чтобы они крепче держали перо. А скольких занятых

людей заставлял сидеть по ночам у коптилки и рассказывать!

Такое ощущение дурноты от невозвратимой потери у меня уже однажды

было. До войны я вез машинистке свернутую в трубочку рукопись

рассказа, на который потратил не менее сотни ночей. В толкучке

переполненного вагона сверток, видно, выпал из кармана, а может, его

вытащили. Спохватился я, когда трамвай ушел.

И вот тогда, горюя и злясь на себя, я две недели не мог взяться за

перо. Потом попытался восстановить написанное, но у меня получился

совсем иной рассказ, первый вариант погиб навсегда.

А тут нужно восстановить слово в слово, чтобы остались мысли,

настроение самых трудных блокадных дней и стиль записей... Хватит ли у

меня терпения? Может, лучше заново написать все, что еще свежо в

памяти?

Сперва я решил просушить тетради, а затем засесть в пустующей

квартире за расшифровку слившихся строчек. "Но стоит ли заниматься

столь кропотливым делом? - брали сомнения. - Ведь записи были беглыми,

необдуманными, а суждения скороспелыми и не очень объективными. Мне

видна была лишь малая частица войны. К тому же я редко пользовался

документами, а больше рассказами участников. А известно, что очевидцы

фантазируют, выдают за правду то, что им померещилось. Может быть, в

документах все выглядит по-иному?"

Так рассуждая, я отложил тетрадки. И вот набрался духу и решился

привести в порядок дневники лишь сейчас, спустя чуть ли не тридцать

лет.

Война мне часто видится во сне. Порой я начинаю путать: было ли это

наяву или пригрезилось? Поэтому я обложил себя справочниками,

сборниками документов и мемуарами. Мне то и дело хочется заглянуть в

какую-нибудь из книг и узнать: а что в эти дни переживали немцы или о

чем думали в нашем штабе? Как это оценивают историки?

Так что прошу у читателя прощения за неожиданные справки и

отступления. Я не могу без них обойтись.






Скачать 4.85 Mb.
оставить комментарий
страница1/38
раскрывает характеры людей
Дата30.09.2011
Размер4.85 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   38
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх