Из лекций по общей теории истории. Н. Кареев. Теория исторического знания icon

Из лекций по общей теории истории. Н. Кареев. Теория исторического знания


1 чел. помогло.
Смотрите также:
Н. И. Кареев общий ход всемирной истории...
Программа вступительного экзамена в магистратуру факультета истории и игити ниу вшэ по...
Рабочая программа курса "отечественная история"...
«Теория истории. Методы исторического исследования»...
Наименование дисциплин и их основные разделы...
Учебно-методический комплекс Утверждено Составитель: на заседании кафедры канд ист наук...
Учебно-методический комплекс Утверждено Составитель: на заседании кафедры канд ист наук...
ИСТОРИЯ РОССИИ...
1. Закономерности и основные этапы исторического развития...
Историческая мысль и знания о прошлом в каролингской европе (вторая половина VIII начало X вв.)...
Монография посвящена развитию и систематическому изложению основ общей теории организации (ото)...
Учебно-методический комплекс для студентов Юридического колледжа (специальность 030503 (52)...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24

Из лекций по общей теории истории. - –



Н. Кареев. ТЕОРИЯ ИСТОРИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ.


С.-ПЕТЕРБУРГ.

Типография М. М. Стасюлевича, Вас. остр., 5 лин., 28. 1913.





Н. Кареев.


ИЗ ЛЕКЦИЙ ПО ОБЩЕЙ ТЕОРИИ ИСТОРИИ.


Теория исторического знания и теория исторического процесса.


Часть I.


ОГЛАВЛЕНИЕ


Предисловие 3

Часть I. Теория исторического знания 27

I. Что такое теория истории? 27

II. Есть ли история наука? 33

III. Предмет и задача исторической науки 42

IV. Метод и материал исторической науки 50

V. Разные роды и виды исторических источников. 58

VI. Критика источников. 71

VII. Констатирование исторических Фактов. 84

VIII. Разделение исторических фактов на прагматические и культурные. 91

IX. Установление связей между историческими фактами 99

X. Синтетическая работа в исторической науке и исторические обобщения 110

XI. Сравнительно-исторический метод 122

XII. Историзм в гуманитарных и социальных науках 133

XIII. Специальные истории и история общая 143

XIV. Частные истории и всемирная история 149

XV. Философия истории  155

XVI. Исторический объективизм . 158

XVIII. Национализм в истории  161

XVIII. Конфессиональный субъективизм в истории 170

XIX. Политическая партийность в истории и выводы из предыдущего 173

XX. Разные виды оценки прошлого в истории  180

XXI. Этическое отношение к прошлому 187

XXII. Историческая наука и общественная жизнь. 195

XXIII. Общественное содержание исторической науки и место в ней биографического элемента 204

XXIV. Историческая номенклатура и терминология. 212



Предисловие



Во вступительной статьи к этой книге сказано достаточно о её происхождении и о её цели. Здесь остаётся только указать на то, что, издавая первую часть своего курса по общей теории истории, автор рассчитывает выпустить в свет вторую часть осенью текущего года. Каждая из этих частей, однако, должна рассматриваться, как вполне самостоятельное целое с вполне законченным содержанием. В первой части основная тема — определение условий, соблюдение которых делает историю наукой, а предметом второй будет рассмотрение самого механизма исторического процесса.


ВСТУПЛЕНИЕ.


В основу этой книги — в смысле темы, плана, идей — положены курсы, но теории истории, читанные мною в течение рада лет, начиная с 1907 г., на Высших Женских Курсах в Петербурге. В своих лекциях на эту тему я повторял, разъяснял, дополнял и развивал мысли, которые ещё раньше высказывались иною в многочисленных моих работах — книгах и статьях — о том же предмете или предметах, ему родственных, так или иначе, его касающихся. Кроме самой теории истории, я, говоря это, имею в виду и то, что писалось мною по социологии и по вопросам преподавания истории, а отчасти и по самой истории. Чтение указанных курсов было для меня постоянным поводом подвергать пересмотру свои взгляды на основные проблемы теории истории, и в этом смысле настоящая книга является сведением в одно целое неоднократно пересмотренных общих взглядов на историю, высказывавшихся в разное время, по разным поводам и с разных точек зрения — историко-теоретической, социологической, педагогической, общественной. Это, в известной мере непрерывное, занятие теоретическими вопросами истории заставляло меня более или менее постоянно, хотя бы иногда лишь урывками, следить за соответственною литературою, более ранние произведения, которой изучались мною систематически для главных моих трудов в этой области. Конечно, и окончательное редактирование настоящей книги не могло обойтись без справок в новейших работах историко-теоретического содержания.


1


Подводя итоги под мыслями, разбросанными в целом ряде книге и статей, я иногда бываю вынужденным делать ссылки на эти свои работы, в которых часто то или другое изложено и обосновано более подробно или сопровождается как критикою других взглядов на то же самое, так и историческими данными о разных постановках и решениях историко-теоретических вопросов в прежние времена, а, наконец, и литературными, библиографическими и иными справками. Список своих работ, имеющих отношение к теме настоящего курса, я даю вслед за вступлением, здесь же отвечу лишь то, что первая из них появилась ещё в 1876 году, и ограничусь указаниями только на главнейшие.

Это, прежде всего, «^ Основные вопросы философии истории» (1883), моя докторская диссертация, вызвавшая в свое время (в середине восьмидесятых годов прошлого столетия) большую полемику в общей прессе, — полемику, которая заставила меня издать в защиту своих взглядов целую книжку (под заглавием «Моим критикам»). Конечно, будучи написана около тридцати лет тому назад, названный труд в некоторых своих частях устарел, и в нем по отношению к современному состоянию теории истории есть пробелы 1), но главные положения книги я повторяю и в настоящем курсе. Могу даже прибавить, что некоторые положения, особенно вызывавшие нападки со стороны критиков-дилетантов, оказались ещё более обоснованными, благодаря вообще дальнейшей разработки предмета.


2


Далее, в 1890 г., в виде продолжения «Основных вопросов> (третьего их тома), вышла в свет другая моя книга «Сущность исторического процесса и роль личности в истории» 2), оставшаяся (habent sua fiata libelli!) почти незамеченной в печати, хотя для меня лично как-раз она до сих пор остается наиболее значительным трудом моим в области теории истории. Основные положения «Сущности исторического процесса» я популяризовал в небольшом (не бывшем напечатанным) курсе, прочитанном в зиму 1901—2 г. в парижской Высшей русской школе, равно как и в упомянутых лекциях на Высших Женских Курсах.

Наконец, почти одновременно, в самые последние годы XIX в., были мною изданы ещё две книги, из которых одна называется «Введение в изучение социологии» (1896), другая— «Старые и новые этюды об экономическом материализме» (1897). Первая из них образовалась, в главных своих частях, из особых курсов, читавшихся мною в то время в Петербургском университете 1, вторая — из отдельных лекций, рефератов и статей в журналах и из специально для неё написанных глав, т.е. действительно из ряда «этюдов», вызванных проповедью у нас экономического материализма и тогдашними боевыми схватками между «народниками » и «марксистами». В обоих книгах мне пришлось затронуть вопросы, которые совсем отсутствовали как в «Основных вопросах», так и в «Сущности исторического процесса».

Во всех четырех книгах читатель может найти вообще весь идейный, фактический и литературный (историографический) или критический (нередко с полемическим характером) материал, положенный в основу содержания этой книги. Некоторые к нему дополнения находятся и в отдельных статьях, печатавшихся в разных журналах и отчасти перепечатывавшихся в особых сборниках 2.


3


Как в книгах этих, так и в статьях я старался по мере возможности быть au courrant касательно литературы рассматривавшихся в них предметов и многие произведения по теории истории даже прямо анализировал, но обо многом очень важном, особенно за последние годы, мне совсем не приходилось упоминать. К числу таких произведений относится и самый, в настоящее время, капитальный, в смысле систематичности, полноты, основательности, обилия всякого библиографического материала, труд Эрнста Бернгейма, «Lehrbuch der historischen Methode und der Geschichts-Philosophie», вышедший в свет в 1889 г. и не раз после того переиздававшийся в переработанном и дополненном виде, равно как сделавшийся известным и русским читателям в переводе краткого его изложения самим же автором 3.

В этом руководстве, которое должно быть настольного книгою каждого, занимающегося историей, а также в более краткой и популярной книге Ланглуа и Сеньобоса «Introduction aux etudes historiques», изданной в 1898 г., и в некоторых других, разработаны те отделы общей теории истории, которыми лично я самостоятельно наименее занимался и о которых даже почти ничего до сих пор не писал: это — методы исторического исследования и даже техника исторических работ в виде «эвристики» (источниковедения) и критики источников с их интерпретаций.

По этим вопросам существует вообще весьма большая и притом очень старая литература, но она была вне круга моих специальных интересов, хотя я и не упускал из вида наиболее важных её произведений, как прежних, так и теперешних.


4


Для многих все теоретическое отношение к истории сводится чуть не целиком к исследованию приёмов и формулированию правил обращения с источниками исторического знания, к простой технике добывания его первых элементов, и например, Бернгейм сам первоначально только это, главным образом, и рассматривал в своём «Руководстве исторического метода», в первом издании которого не было (и в самом заголовка книги) никакого упоминания о «философии истории», включенной в состав труда только впоследствии и являющейся наиболее слабою его частью. Понятно, что общая теория истории не может быть полной без рассмотрения технических приёмов исторического исследования, и потому я включал этот отдел в свои историко-теоретические лекции, поскольку это считал нужным для общей характеристики исторической науки. Более систематическое и детальное изложение такого предмета с кафедры для начинающих заниматься историей в высшей школе едва ли имело бы смысл: плавать учат посредством плавания, а не рассуждениями о том, что нужно делать, чтобы держаться на воде подвигаться вперёд, нырять и т. п.; то же самое относится и к технике исторической работы.

Технические правила науки—одно, её теоретико-познавательные принципы — другое. В общем курсе теории истории последним должно, несомненно, принадлежать первое место, ибо задача такого курса не в том, чтобы научить, как работать в области истории, а дать понять, что такое история, как наука, в чём заключаются условия её научности, т. е. в каком смысле возможно научное познание прошлого и что составляет её предмет и её задачу (или задачи). К числу условий научности любой отрасли знания относится правильность мышления, являющаяся, как известно, предметом логики 1, причем логика может быть общею и специальной, имеющей дело с отдельными науками. В то время как писались мои «Основные вопросы философии истории» не только специальная логика исторической науки, но и вообще логика общественных наук была разработана крайне недостаточно.


5


Тогда или не было ещё трактатов по логике, которые я потом имел возможность рассмотреть во «Введении в изучение социологии» 2, или я не успел ещё с ними познакомиться (напр., с «Логикой» Вундта в первом её издании),— а были только известные труды Милля и Бэна, в которых менее всего имелась в виду история, так как обоих интересовало, главным образом, открытие законов, уже тогда не считавшееся мною за задачу исторической науки, как таковой? 1. Лишь в более близкое время работы Виндельбанда и Риккерта, о которых ещё будет говориться ниже, а также Зиммеля 2, поставивших вопрос о сущности истории на точку зрения гносеологии, в разработка основных вопросов исторической логики произошло некоторое оживление. Тем менее я мог пренебречь в своем преподавании теории истории новыми точками зрения, что, с одной стороны, они отчасти и до известной степени совпадали с моими прежними взглядами, и что, с другой, они сделались у нас очень популярными у учащейся молодежи, как это замечено было не мною одним из преподавателей высшей школы 3. Вообще вопросы методологии истории за последние годы стали сильно занимать теоретическую мысль, о чем свидетельствуют, например, недавний (в последнем десятилетии прошлого века) спор в Германии о «старом и новом направлениях в истории и основание во Франции специального органа «Revue de synthese historique», редактор которого, Анри Берр, в 1911г. издал «критический и теоретический опыт» под заглавием «La synthese en histoire» 4.


6


С теоретическими вопросами исторической науки я более или менее всегда старался знакомить всех своих слушателей, то, посвящая этому предмету вступительные лекции в отдельные свои исторические курсы, то, объявляя особые лекции «для желающих». Вообще чтение историко-теоретических лекций или курсов не представляет собою новизны в деле преподавания в высшей школе. В обычае прежних профессоров было предпосылать своим курсам общие сведения об исторической науке и её методах 5, а также иногда читать и целые курсы, главным образом, впрочем, об исторической технике, о критике и интерпретации источников, а также о так называемых «вспомогательных науках истории», вроде палеографии, дипломатики, сфрагистики, дисциплинах чисто технического значения. Только очень недавно,— при том параллельно с курсами социологии 6,—стали систематически читаться кое-где и входить в состав общеобразовательных исторических предметов курсы по теории истории в более общем и широком смысле.

Настоящая книга, как было уже упомянуто, является воспроизведением читанных мною лекций, где с сокращениями, где, наоборот, с дополнениями, какие я нашел необходимыми и полезными. Издавая ее, я имею в виду преимущественно учащуюся молодежь и людей, занимающихся самообразованием, притом интересующихся вообще не только историей, но и другими предметами историко-филологического и юридического факультетов: языком, литературой, искусством, религией, философией, правом, политикой, экономикой, поскольку в наше время «историзмом», в большей или меньшей мере, проникнуты все гуманитарные и общественные науки.


7


Другими словами, в этом своем курсе я исхожу из самого широкого понимания истории, распространяя его на исторические элемента всех наук о человеке и человечества, взятых с психологической и социологической точек зрения.

Одно дело — писать учёный трактат, другое — составлять курс лекций. Ученые трактаты могут быть интересны и понятны только специалистам или в лучшем случай людям, имеющим известную подготовку в данной области, могущим не только заинтересоваться, но (и это главное) понять прочитанное и произвести ему самостоятельную оценку. Учебные пособия, наоборот, пишутся для начинающих, которые ещё только должны получить самую общую подготовку в предмете, которым о многом предстоит ещё узнать или подумать только в первый раз, и для которых на первых порах очень многое бывает даже лишним, наприм., разные подробности, только мешающие сосредоточить всё свое внимание на существе дела. Мои «Основные вопросы философии истории» были ученым трудом,— не даром я сделал из них диссертацию на степень доктора всеобщей истории,— но потом, переиздавая их уже для большой публики, я упростил книгу, устранив из неё большую часть так называемого ученого аппарата, выкинув около сотни страниц историографического обзора, сократив массу подстрочных примечаний, цитат, ссылок и т. п. 1 Такой же упрощенный вид я придаю и этому своему пособию — в интересах, надеюсь, читателей, которых я вообще не желаю вводить сразу в запутанный лабиринт историографического и критического рассмотрения с беспрестанными упоминаниями собственных имен историков, философов, социологов и т. д. или названий книг, брошюр, статей, с постоянными историческими справками о том, как прежде ставился или решался тот или другой вопрос, с частыми изложениями и разборами разных мнений, когда-либо высказывавшихся или теперь высказывающихся в литературе, с остановками на второстепенных подробностях и всяком случайном материале.


8


История каждой науки, история её отдельных вопросов — вещь весьма важная, да и не историку отрицать значение исторического отношения к научному знанию и его проблемам, но в преподавании, имеющем дело с теоретическими основами науки, отнюдь не следует смешивать задачи ознакомления с её методологией, как последняя понимается теперь, и задач ознакомления с историей разработки этой методологии. Далее, по многим вопросам теории истории и теперь существуют и разногласия, и несходные оттенки мнений, наоборот, в общем между собою согласных, но в большинства случаев для ясного и отчетливого понимания излагаемых истин нет надобности перечислять всё мнения, считаемые нами за ошибочные или в чем-либо отклоняющаяся от наших. Исторический и критический (или вернее полемический) элементы в изложении предмета я сознательно довожу в этой книге до минимума, оставляя его лишь там, где он признаётся мною безусловно необходимым. Если бы можно было совсем без него обойтись, — как это делается при преподавании элементарной математики,— было бы ещё лучше, но это оказывается, к сожалению, невозможным.

Сознательное сокращение, до возможного минимума, как исторического, так и полемического элементов влечет за собою устранение из книги большого количества собственных имен авторов и названий их сочинений, понятного в книге, предназначенной служить и справочным пособием, но отнюдь не в курсе, имеющем своею целью изложение руководящих идей в их отвлеченном понимании. Конечно, совсем ссылок на отдельных авторов и на отдельные сочинения избежать было нельзя, но, кроме особенно важных книг, я упоминаю только о тех, притом большею частью имеющихся на русском языке, с которыми могли бы и даже иногда должны были бы непосредственно познакомиться читатели этого курса. Менее всего я думал о том, чтобы эта книга служила и справочным пособием по библиографии теории истории.


9


С тою же самою целью не загромождать изложения ничем лишним я нашел нужным быть как можно скупее на подстрочные примечания, которыми можно было бы, по имеющимся у меня выпискам из разных старых и новых книг, брошюр и статей, наполнить нижние половины большей части страниц. В общем, я допускаю примечания в сравнительно редких случаях, когда считаю небесполезным или объяснить значение какого-нибудь термина, или мотивировать, почему отступаю от какого-либо распространенного взгляда, или же привести чье-либо мнение, удачно подтверждающее мою мысль, кроме, наконец, случаев, когда я делаю ссылки на свои прежние работы, в которых о том или другом говорится более обстоятельно.

Все вышеизложенное относится, главным образом, к той части курса, которая посвящена теории исторического знания, т.-е. гносеологической, логической и методологической части, коей я даю специальное название «историки»; у теории истории, кроме этой формальной стороны, есть ещё другая, так сказать, реальная, или материальная, выделяемая мною в другую часть, феноменологическую, т. е. социологическую, как теория исторического процесса (именно уже не знания, а самого процесса), или, как я её называю, "историологию". И в этой части курса я стремлюсь держаться такого же способа изложения, как и в первой,— способа, который можно было бы обозначить как догматический,— но по существу все-таки есть большая разница между обеими темами — темою историки и темою историологии.

Как-никак, историческая наука с определённым материалом и содержанием, задачами и приемами, существует, и теории исторической науки, как одной из отраслей научного знания, остается только установить и выяснить основные принципы этого знания, более или менее всеми научно образованными историками признаваемые. Другое дело — вопрос о существе исторического процесса, о его основных причинах, силах, факторах, формах, законах, о том, что можно, дабы выразиться совсем коротко, назвать его механикой.


10


В сущности, это вопрос социологический, но, к сожалению, мы пока не имеем единой социологии, потому что, как известно, налицо имеются только разные социологии. Как ни хочется верить в близкую возможность синтеза главных социологических направлений в единую социологию, по поводу которой у занимающихся ею не будет коренных разногласий и взаимного непонимания, все же в данное время нет общепризнанного социологами учения о законах, проявляющихся в процессах, которые совершаются в общественной жизни и во всей своей совокупности обусловливают историческое движение и различные направления, темпы, формы и результаты последнего, наблюдаемые нами в действительности. Если в методологической части теории истории приходится, главным образом, подводить итоги под прочно уже добытым, то в этой, феноменологической части, мы вынуждаемся скорее лишь намечать программу будущих усилий теоретической мысли в области исторической науки.

Во всех четырех своих книгах историко-философского и социологического содержания я отводил много, и, быть может, даже слишком иногда много места изложению и разбору разных общих теорий и мнений по отдельным пунктам, за исключением разве только книги «Сущность исторического процесса», в которой особенно полно и подробно я изложил свои собственные мысли относительно этого предмета. После появления в свет названной книги, давно уже вышедшей из продажи, прошло более двадцати лет, в течение которых я много работал по самой истории и по её теории с социологией, не оставляя никогда вне круга своего внимания теоретического вопроса о сущности исторического процесса. Чтение лекций по теории истории заставляло меня, время от времени, пересматривать свои прежние взгляды в зависимости от приобретения новых исторических знаний и большего углубления в старые. Настоящий момент я счёл удобным для того, чтобы без всяких историографических обзоров, критических экскурсов и библиографических ссылок изложить общие итоги своих размышлений над проблемами теории исторического процесса.


11


Каждый историк имеет свое представление о том, как совершается история,— представление, вытекающее и из априорных предпосылок, без которых не обходится никакая научная работа, общее говоря, из всего миросозерцания историка, и из тех обобщений, которые складываются у него на основании собственного изучения им тех или других комплексов исторических фактов. Историк может не отдавать себе ясного отчета в своих априорных предпосылках, но они у него должны быть, их у него не может не быть, и если он не сам их для себя и вполне сознательно установил путём гносеологической критики, то это только значит, что происхождение их к его мысли чисто традиционное, не логическое, а психологическое. То же самое следует сказать и об обобщениях, к которым приводить историков изучение ими прошлого: и эти обобщения могут оставаться у них за порогом сознания, да и быть не столько результатами намеренного искания какихъ-либо обобщающих формул путём логического мышления, сколько непроизвольными выводами из фактов, возникающими тем же путем, каким складывается в практической жизни то, что мы называем житейским опытом, т.-е. опять-таки чисто психологическим путем. Конечно, достоинство истории, как науки, требует, чтобы и априорные, и апостериорные элементы нашего знания о прошлом оправдывались логикой, наукой о правильном мышлении, без чего знание будет находиться в полной зависимости от личной психики отдельных людей и не получит общеобязательного значения. Раз критическое исследование должно быть внесено в область вопросов, касающихся сущности истории, как науки, её предмета, задачи, метода, то нет никаких логических оснований не требовать того же самого по отношению к существу истории, как одной из составных частей мира явлений, т. е. и внутренней основы истории, и её внешних форм.

К сожалению, — на что я не раз уже имел случай указывать,— вопросами теории исторического процесса занимались, ставили их и, так или иначе, разрешали большею частью не историки-специалисты, а представители других отраслей знания, как-то философы, психологи, социологи и т. п., да и то лишь с недавнего времени историки сами начали разрабатывать эти вопросы, взяв их, так сказать, из рук философов и социологов.


12


Раньше они даже не считали нужным задумываться над такими проблемами и часто относились к ним вообще отрицательно, прямо с крайним недоверием ко всяким теоретическим отвлеченностям как порождениям метафизической философии истории, достаточно себя дискредитировавшей перед судом положительного знания. Так как, однако, без некоторых теоретических предпосылок о сущности исторического процесса работать в области исторической науки нельзя, если только дело не ограничивается критикой источников и констатированием фактов, то, в сущности, у каждого историка должна была быть своя историология, основные положения которой некоторые и высказывали в форме всякого рода афоризмов. Это, конечно, не то, чем должно быть систематическое занятие предметом.

Можно даже сказать, что у каждого поколения историков без их ведома складывались особые взгляды, выдвигавшие на первый план ту или другую сторону процесса, как главную и основную, т. е. свои более или менее популярные лозунги. Очень часто последние возникали под влиянием новый, идей в таких науках, как география и антропология, когда в этих науках были поставлены вопросы о влиянии природы на человека и о различиях человеческих рас. С другой стороны, случалось и так, что, наоборот, и бывшие в свое время очень модными в социологической литературе определения исторического процесса не оказывали большого влияния на работу историков, как это можно сказать о специально дарвинистической социологии или об органической теории общества, не пользовавшихся большим кредитом у историков. Исключительно натуралистический характер таких доктрин отталкивал от себя большинство историков, державшихся, в общем, интеллектуалистического или идеологического объяснения истории — из идей или, говоря частное, из господствующих идей эпохи.


13


Лишь постепенно в работах историков стал выдвигаться на передний план чисто экономический фактор, но это делалось как-то само собою, без теории, больше под непосредственным влиянием жизни с её экономическою злобою дня, и только в последнее время эта новая тенденция историков стала некоторыми из них обосновываться началами теории экономическая материализма, возникшего, как известно, вне специальной области исторической науки.

Начинающее ученые невольно примыкали к тем общим историческим идеям, которые были в наибольшем ходу в то время, когда они учились, воспринимая вместе с тем и какое-либо из философских учений, бывших наиболее популярными в данный момент. Многие и успокаивались на взглядах, сложившихся у них на первых порах их деятельности, не подвергали их пересмотру, не заботились о развитии их в сколько-нибудь цельную теорию. Иногда, усвоив из философии или социологии известные общие взгляды на историю, но не находя для них непосредственного применения в своих научных занятиях, молодые ученые потом эти свои взгляды просто забывали. Во всяком случай, создавались некоторые объединяющие для отдельных поколений начала, но в их последовательности не всегда замечалось общее развитие, a скорее скачки, которые имели своим результатом целый ряд случаев взаимного непонимания старших и младших поколений.

На своем веку я был свидетелем не одной замены одних идей, пользовавшихся популярностью, другими, тоже делавшихся в свою очередь, так сказать, модными: я именно решаюсь сказать, что здесь происходила смена мод. Я помню ещё то время, когда властителем дум молодежи, сколько-нибудь интересовавшейся общими идеями, был Бокль, книга которого, знаменитая «История цивилизации в Англии», была для «молодого поколения» настоящим откровением, воспринимавшимся наиболее горячими поклонниками Бокля с таким же догматизмом, с каким воспринимается любое откровение. Мы, тогдашняя молодежь, готовы были видеть в каждом критическом прикосновении к «Истории цивилизации в Англии признак умственной отсталости и затхлого консерватизма (притом не в одной науке, но и в политике).


14


Конт, с которым русское общество познакомилось несколько позже и которого оно в подлиннике в руках своих не имело, не был так широко популярен, но те, которые могли с ним ближе познакомиться, испытывали на себе и его влияние. Приходилось иногда слышать со стороны наиболее увлекавшихся заявления даже такого, наприм., рода, что всё-де дальнейшее развитие исторической науки должно быть не чем иным, как фактическим оправданием, детальным применением и логическим развитием исторических взглядов Конта. Более всего, разумеется, такой догматизм проявлялся со стороны дилетантов и профанов, потому что кто начинал сколько-нибудь серьёзно работать в области исторической науки, не мог не видеть, до какой степени сложен исторический процесс и сколько нужно ещё сделать, чтобы придти к каким-либо прочным, не вызывающим основательных возражений выводам. И именно изучение самой истории не позволяло тому, кто ему предавался, увлекаться бывшими очень распространенными в широких кругах взглядами, будто биологическая теория Дарвина заключает в себе ключ к истинному пониманию сущности истории или будто весь секрет последней сводится к спенсеровскому закону эволюции, как интеграции, сопровождаемой дифференциацией. Полоса догматического увлечения экономическим материализмом Маркса и Энгельса тоже представляет собою не мало явлений, аналогичных тем, о которых сказано выше, и критическое отношение к этому учению тоже, как известно, сплошь и рядом отожествлялось с научным непониманием и с политическою реакционностью.

Догматические увлечения весьма естественны при малом знании, но против малого знания самое действительное средство есть увеличение знания. Конечно, и пишущий эти строки в свое время отдавал дань таким увлечениями, но чем более знание его увеличивалось, тем более догматизм уступал критицизму. Я говорю здесь не об одном фактическому знании, заключающем в себе научный материал для критики всяких теоретических построений с точки зрения их соответствия действительности, но и о знакомстве с разными другими, по возможности со всеми теоретическими построениями, а не с одним только тем, которое почему-либо было раньше других узнано и усвоено.


15


Все идеи, все теории в данной области знания одинаково должны быть предметом совершенно однородного анализа, подвергнуты беспристрастной критике со стороны логики и со стороны фактов,— вот тот принцип, который мною руководил, когда я работал над своими «Основными вопросами философии истории», которые в подзаголовке и были обозначены, как «критика историософических идей». Одновременная критика нескольких теорий не может не сопровождаться их сопоставлением, постоянным сравниванием их исходных пунктов, основных идей, важнейших выводов и принятием того, что во всём этом оказалось бы приемлемым со стороны логики и фактов. Тех же самых приемов держался я и в других своих трудах вообще, в особенности же во «Введении в изучение социологии». В науках, истины которых вообще покоятся на более прочных основаниях и пользуются общим признанием специалистов, нет надобности в сравнительно-критическом конфронтировании разных учений, но в таких случаях, как нас сейчас занимающий, без этого обойтись нельзя. В настоящее время так думают и те теоретики, которые крайне отрицательно относятся к содержанию прежних ненаучных теорий 1, рассчитывая, однако, извлекать из них приемлемые результаты или заслуживающие внимания гипотезы 2.


16


Занявшись систематическими изучением литературы по теории исторического процесса, в общем составе историко-философской литературы, начиная с Джамбаттиста Вико, жившего двести лет тому назад, я обнаружил и своевременно отметил одну особенность этой литературы, состоящую в том, что большинство авторов строилось, так сказать, на новых местах и по своим собственным планам, как будто до них никто нигде и никогда не делал того же самого. Научной преемственности как будто не существовало, и каждый как бы сызнова начинал создавать науку — prolem sine matre creatam). He так создаётся настоящая наука: усилия предшественников должны быть перед глазами, и в самых их ошибках должны заключаться предостережения для позднейших исследователей. С другой стороны, изучая сочинения прежних теоретиков и философов, я не мог представить себе, чтобы в их взглядах,— если только последние не имели теологического или метафизического характера,— не было хоть маленькой доли истины, т. е. чтобы у этих взглядов не было никаких логических и фактических оснований, чтобы они не вытекали из каких-либо более или менее установленных истин и не являлись обобщениями из наблюдений над фактами. Беспрестанно мне приходилось встречаться со своего рода «sic ас non», с диаметрально противоположными ответами на одни и те же вопросы. Эти ответы приходилось анализировать и доискиваться их оснований, которые и оказывались в той или другой мере приемлемыми, хотя бы с оговорками и урезками,— оказывались, поэтому не то что ложными, а лишь односторонними, преувеличенными, не в меру обобщающими и распространяющими на целое то, что правильно только по отношению к одной части, к одной стороне этого целого, к одной категории данного класса явлений. Правильным решением в таком случае приходилось признавать не то или другое, но и то, и другое, только в известных своих частях и в известной комбинации этих частей, или, говоря иначе, искомая истина находилась не в золотой середине, а в высшем синтезе, снимающим в себе противоречия тезиса и антитезиса.


17


Золотой середины и быть не может там, где дается дилемма «или — или», как не может быть и чисто механического сложения + а с - а, дающих в сумме нуль. Нет, здесь речь должна идти только о настоящем, синтезов, и этим путем я старался всегда идти, не останавливаясь на чисто отрицательных результатах критики чужих теорий. Такое сопоставление противоположных решений одних и тех же вопросов в целях, во-первых, их критики, которая вылущивала бы в каждом решении возможное в нём зерно истины, и, во-вторых, синтеза добытых результатов сделалось даже одним из обычных методов моих историологических рассуждений. Когда я познакомился с большим количеством работ Фулье, я увидел, что он также систематически пользовался этим приемом в своих многочисленных философских работах, именно «методом примирения» (methode de conciliation), как он сам его обозначил.

В книге «Будущее метафизики» названный французский философ нашел нужным заняться отграничением своего «конциляционнаго» метода от простого эклектизма 1. Я невольно вспоминаю здесь самозащиту Фурье, потому что мне самому часто приходилось встречаться и по своему адресу с обвинением в эклектизме за то, что я не становился решительно на сторону какой-либо теории, а старался соединять вместе отдельные элементы разных теорий, в том числе, и противоречивых. Если уже на то пошло, эклектическим путем развивается каждая наука,— эклектическим путем в смысле выбора 2 приемлемого наукой из положений, высказывавшихся разными учеными и не всегда бывших верными. В этом не только нет ничего зазорного, но иначе наука и не может развиваться, лишь бы то или другое принималось ею в силу логической или фактической обоснованности, а не по каким-либо посторонним науке соображениям, моральным или политическим, как это было у блаженной памяти французских эклектиков первой половины XIX в.


18


Руководясь исключительно научными соображениями, логикою и фактами, а не голосом чувства или интереса, мы из массы того, что высказывалось другими, выбираем и соединяем вместе отдельные мысли, постоянно имея в виду, что они не могут находиться между собою в противоречии, что, наоборот, они должны быть между собою в таком согласии, которое позволяло бы представлять их в стройной системе. Это уже не эклектизм, сшивающий белыми нитками то, что ему понравилось или что он нашел выгодным, а именно синтез логически и фактически обоснованных положений, подвергавшихся научной критике и выдержавших это испытание. Легко сказать: «стань решительно на точку зрения какой-либо школы», но если каждую из них я нахожу односторонней и вместе с тем в каждой все-таки вижу долю истины. Легко также сказать: «ну, а в таком случае давай свою собственную теорию», но если я принципиально против всякого сочинительства, раз вся литература по философии истории представляется мне громадным полем с великим множеством начатых и неоконченных построек, а будь даже и оконченных, то оставшихся необитаемыми и часто совсем даже забытых!

Выше уже было сказано, что моим намерением в настоящей книге не было излагать, анализировать и критиковать чужие теории исторического процесса: заговорив о своем «конциляционном» методе их изучения, я хотел только показать, что в основу догматически излагаемой мною теории положен, как мне кажется, достаточно широкий синтез положительных истин, добытых прежними теоретиками истории, взятой в смысле жизни человечества в прошлом с её продолжением в настоящем. Никто никогда не создавал какую бы то ни было науку сразу, и общий трактат по любой науке является, в конце концов, подведением итогов под уже сделанным в ней другими учеными, а не изложением одних новых истин, открытых самим автором руководства. И в изложении теории истории нужно заботиться, прежде всего, о научной основательности, а не оригинальности и новизне излагаемого. Мы имеем слишком много философий (и теорий) истории и слишком много социологий, чтобы желать прибавления к существующим ещё таких, которые были бы опять новыми постройками на новых методах и по новым планам вне связи с прежними усилиями и добытыми результатами 1.


19


Новые истины открываются частными исследователями, хотя, разумеется, и в общих трактатах не возбраняется высказывать новые мысли.

Об излагаемой мною теории исторического процесса нужно сказать ещё следующее. Выше было, между прочим, отмечено, что в подзаголовке «Основных вопросов философии истории» значилось, что это — «критика историософических идей», но там, кроме того, было прибавлено: «и опыт теории прогресса». Обращаю вниманье на последние слова, на то, что меня во время работы над этим трудом занимал не исторически процесс вообще, а, так сказать, квалифицированный исторический процесс, т.е. такой процесс, которым осуществляются в жизни человечества принципы истины и справедливости. Я могу теперь сказать, что историко-философская идея прогресса, собственно, и была исходным пунктом моего интереса к тем теоретическим, в области истории, вопросам, изучению которых я посвящал столько: времени и труда. Идея прогресса заключает в себе элемент оценки, коего нет в понятии просто процесса. Прогресс, это — нечто, субъективно оцениваемое, процесс — нечто, объективно понимаемое, и то, что отправною точкою моего интереса к философии истории была идея прогресса, стоит в тесной связи с влиянием, какое на меня оказывали в семидесятых годах прошлого столетия (после Бокля и Конта) русские социологи: Лавров, Михайловский, Южаков.


20


Впоследствии теории двух первых стали называть «субъективной социологией» и даже говорили о «русской социологической школе», к которой удостоили причислять и меня. Особенность этой «школы», позволившая назвать её субъективною, заключалась в том, что в ней интерес к делам человеческим не ограничивался вопросами о том, что есть, но и распространялся на категорию долженствующего быть, с оценкой существующего с точки зрения должного. Представлениям о должном, или идеалам в этом круге идей придавалось особое значение среди факторов прогресса и особое значение личностям, проводящим эти идеалы в жизнь. Занимаясь теорией прогресса, как осуществления идеалов деятельностью личностей, я не мог, конечно, не поставить вопроса о самом, так сказать, механизме истории, о сущности исторического процесса безотносительно к тому, что же осуществляется этим процессом — благо или зло, прогресс или регресс. Решением таких вопросов об объективной сущности исторического процесса независимо от субъективной оценки действительного хода истории и её результатов и о роли человеческой личности в этом процессе, я и занялся во второй своей книге. Становясь на такую точку зрения, я не отказывался от того, что и раньше признавал, и теперь продолжаю признавать «законным субъективизмом», а только резче отделил вопрос о том, как совершается всякая история, от вопроса, совершается ли историей и как на самом деле происходить воплощение истины и справедливости в жизни человечества.

Я не буду спорить, если мне кто-либо теперь скажет, что правильнее было бы начать теоретическое исследование данного вопроса не с определения прогресса, которое не может не быть субъективным, а с объективного изучения исторического процесса, отвлеченно взятого, как особой формы мировой эволюции, и изучения его без всякого отношения к нашим желаниям, стремлениям, идеалам, вообще к понятиям добра и зла. Но это не значить, что рядом с такою научною задачею не может существовать другая — задача оценки действительного хода истории с точки зрения добра и зла.


21


Придавая книге о сущности исторического процесса и о роли личности в истории строго «объективистический» характер, я только резче разграничивал задачи объективного понимания и субъективной оценки, обособлял задачу строго научную от задачи чисто философской, отнюдь не отрицая права второй из них на самостоятельное существование.

В последнем десятилетии XIX века, «субъективная социология» (или «русская социологическая школа») подверглась резкому нападению со стороны экономического материализма, который до сих пор продолжает оказывать влияние на историологическую мысль. Во время полемики, вызванной выступлением экономических материалистов против «субъективной социологии», полемики, сильно осложнявшейся разногласием политических программ марксистов и народников, почти совершенно незамеченного осталась у нас происходившая в Германии полемика индивидуалистического и коллективистического направлений («старого» и «нового») в историографии, впрочем, и не дававшая ничего нового для нас, русских, которые уже раньше много об этом и думали, и говорили. Наши споры по вопросам историологии касались не только вопроса об идеологическом или экономическом понимании движущей силы в историческом процессе, но и о роли в нём человеческой личности с её внутренними переживаниями и внешними, действенными проявлениями. Tе нападения, которые экономическими материалистами были сделаны на «субъективную социологию», менее всего касались вопросов, специально занимавших меня в «Сущности исторического процесса», ибо в этой книге главное — вопрос не о том, идеология ли или экономика двигают историческую жизнь вперед и вообще вызывают в ней существенные перемены, а о пассивности или активности человека в историческом процессе и о механизме человеческих взаимодействий, вопрос, прибавлю, остающийся для меня одним и тем же, на какую бы из двух точек зрения (и из других ещё возможных) я ни стал.

С экономическим материализмом я поступил так же, как поступал и с другими историологическими теориями.


23


Отказавшись от всякой личной полемики, подобной той, какую вел в восьмидесятых годах, защищая свои «Основные вопросы», я подверг это ученее принципиальной критики в целом ряде статей и в книге «Старые и новые этюды об экономическом материализме», дабы потом во «Введении в изучение социологии» ввести это учение в круг других направлений социологии для сопоставления и сравнения его с ними в интересах будущего социологического синтеза. Экономический материализм не создал, по-моему мнению, цельной и всеобъемлющей теории исторического процесса, но он, несомненно, обогатил её тою частью своего содержания, против которой беспристрастная критика возразить ничего не может. С точки зрения экономического материализма в историческом процессе объясняется многое, даже очень многое, но далеко не всё: ошибка его последователей — та, что они настаивают на необходимости выводить все из одного начала, объясняющего только нечто, хотя бы это нечто и было очень важным. Во всяком случае, экономически материализм дал не мало ценных элементов для историологического синтеза: и односторонние теории при надлежащем пользовании ими заключают в себе много важного для понимания сущности исторического процесса.

Для того, чтобы это понимание было научным, его нужно вообще отделять от всего, в чем замешаны наши вкусы, интересы, идеалы. «Субъективная социология» была тесно связана с «народническим» социализмом, представлявшим собою чисто практическую программу, которая сама вовсе не вытекала из понимания Лавровым или Михайловским того, как совершается всякая история. В своих «Старых и новых этюдах» я старался доказать, что и экономический материализм представляющий собою официальную историологию социал-демократии, вовсе не так от неё логически неотделим, чтобы нельзя было представить себе социал-демократа, который не был бы экономическим материалистом, или экономического материалиста, который не был бы социал-демократом. Пример последнего сочетания уже был тогда в лице известного Ахилла Лориа, а вскоре после выхода в свет моих «этюдов» Эдуард Бернштейн своим выступлением в «Предпосылках социализма» фактически доказал и возможность существования социал-демократа, не верящего в догмат экономического материализма.


23


Теория исторического процесса, как и всякая другая научная теория, должна быть теорией самодовлеющей, отнюдь не обоснованием или оправданием какого бы то ни было политического направления — ни реакции, ни консерватизма, ни либерализма, ни радикализма, ни социализма, ни коммунизма, ни анархизма: это все направления к тому или другому стремящейся воли, тому или другому симпатизирующего чувства, а не познающей, добивающейся понимания мысли. Теория исторического процесса должна основываться исключительно на логическом и фактическом фундаментах без малейшей примеси чего-либо, что имеет свой корень в общественной партийности. Она должна показать, как вообще совершается история, и показать с такою убедительностью, чтобы это было одинаково понятно и доказательно для людей, которые в других отношениях разделяются на самые непримиримые лагери. И самый завзятый ретроград, и наиболее ярый революционер одинаково должны признавать, наприм., что дважды два четыре, что площадь треугольника равна половине произведения от помножения основания на высоту, что тела притягиваются прямо пропорционально массам и обратно пропорционально квадратам расстояний между ними, что вода состоит из водорода и кислорода и т. п., почему же они должны думать различно о том, как совершается история, сколько бы ни было разногласий между ними в понимании своих и чужих прав или того, чем должно быть человеческое общество? Разумеется, до такой теории истории далеко, но это все-таки идеал, к которому нужно стремиться. Лучшее средство в деле приближения к подобной цели, это — постоянно различать категории данного в опыте (сущего) и желательного (должного), и потому отделять теоретическое понимание происходящего в действительности от практических требований, предъявляемых нами к будущему, иными словами, не связывать этого понимание со своими общественными стремлениями, тем более что должное не вытекает логически из данного в опыте.


24


Я знаю, что исполнено этого требования очень трудно, но это — не что иное, как требование истинной научности. Отграничение объективно-теоретического понимания исторической жизни от установления практических требований, могущих быть предъявленными к этой жизни, во не могущих не быть субъективными, пожалуй, покажется неправильные людям, мало знакомым с условиями научности всякого знания, и против такого отграничения многие, пожалуй, выдвинуть аргументы того современного философского направления, которое известно под названием прагматизма. Здесь не место доказывать, что не следует смешивать категорий сущего и должного, что то и другое познаётся разными путями, что цели познавания того и другого совершенно различны, и что, наконец, познавание в строгом смысле слова может относиться лишь к тому, что уже существует или существовало, а не к тому, существования чего мы только желаем или добиваемся. ещё менее я нахожу возможным критиковать здесь прагматизм в той его стороне, которая состоит в смешении стремлений ума и стремлений воли. Правда, в прагматизме есть нечто родственное так называемой «субъективной социологии», но лично я никогда сам не говорил о субъективном «методе», признавая законность только одного метода—объективного, и весь защищавшийся мною субъективизм, — который я и называю законным в отличие от разных видов субъективизма незаконного,— сводился лишь к оценке того, что нами констатировано при соблюдении правил логики и на основании объективных фактов. К числу проявлений незаконного субъективизма я отношу вместе с субъективизмом национальным или конфессиональным, против которых раньше особенно считал нужным бороться, ещё субъективизм партийный и классовой, который провозгласили в науке сторонники экономического материализма. Принадлежность научного работника к какой-либо национальности, вероисповеданию, сословию, социальному классу, политической партии обусловлена или внешними обстоятельствами его рождения и воспитания, или внутренними свойствами его ума, темперамента, характера, а это все такие условия, от которых логическое мышление никоим образом не может зависеть и которые в познавании действительности не объединяют людей, как это делает логика, а разделяют на враждебные и друг друга не понимающие группы.


25


«Законный субъективизм»; защищавшейся мною в «Основных вопросах», есть субъективизм этический, и на этой точке зрения я продолжаю стоять и в настоящей книге: если я в чем-либо отступаю от прежнего взгляда на этот предмет, то лишь в призвании всего, относящегося к категории должного, не интегральною частью научной теории исторического процесса, а философским к ней придатком, вполне, впрочем, законным.

Устранение субъективного элемента из теории исторического процесса, отвлеченно взятого, устранение, произведенное мною ещё в книги «Сущность исторического процесса и роль личности к истории», вероятно, сильно обесценит излагаемые в моем курсе историологические взгляды в глазах читателей, которые ищут во всякой исторической теории как обещаний относительно будущего, так и руководящих идей для деятельности в настоящем, не столько, значит, знания, сколько веры. Я отнюдь не осуждаю этого искать и, наоборот, признаю его законность, его важность, как искания смысла жизни, нравственного и общественного идеала, высшей правды, что и подчеркивал постоянно в своих писаниях для молодежи 1,— но у холодного и бесстрастного познавания действительности задача совсем иная, какие бы применения из выводов науки потом и ни делались в самой жизни. То, что по аналогии с одним недавно возникшим термином я назвал бы вероискательством, особенно проявляется в молодежи, в которой довольно сильны догматические привычки мысли, мало ещё дисциплинированной практикою научного анализа и философской критики, но ни над чем так хорошо нельзя упражнять логическое мышление, как над вещами безразличными в отношении наших чувствований и стремлений, нашей воли.


26


Различая в историческом знании реальную и формальную сторону, некоторое что, затрагивающее эмоциональную и волевую сторону нашей психики, и некоторое как, способное заинтересовать только наш ум, я в теории исторического процесса вижу только это как истории, такое же, в сущности, с каким мы имеем дело в других частных теориях действительности, ставящих, например, следующие вопросы: как возникла солнечная система? Как совершаются движения планет вокруг солнца и их спутников вокруг планет? Как образовались на земле горы? Как происходить изменение видов животного и растительного царств? Как в растениях вырабатывается хлорофилл? Как действует человеческий глаз? Как происходить ассоциация представлений? Как возникло у людей государство? Как устанавливается равновесие между спросом и предложением? Как кровавая месть заменилась вирой? Как был изобретен телеграф? Как отражаются технические изобретения на промышленности? Как происходит замена абсолютизма конституционным строем? Все это — вопросы о способах, путях, последовательностях, порядках, формах происхождения и развития всего доступного нашему внешнему и внутреннему опыту, всего, что способно приковывать к себе наше внимание лишь потому, что находится в поле нашего зрения, вами наблюдается, возбуждает наше любопытство, заставляет нас ставить вопросы: «почему, да как», безотносительно к каким бы то ни было нашим стремлениям. Такие же «как» и «почему» возникают в нашем уме и при созерцании перемен, происходящих и происходивших в исторической жизни человечества. Задача теории исторического процесса — ответить на эти вопросы, руководствуясь исключительно логикою и фактами и всячески остерегаясь того, как бы ответы на отдельные теоретические вопросы не стали подсказываться нам нашими чаяниями, упованиями, желаниями, интересами.

Есть две основные веры, чаяния и упования которых оказывали большее или меньшее влияние на понимание сущности исторического процесса. Психологически, как известно, знание и вера в смысле «переживаний уверенности в истинности некоторых из наших мыслей» 1 неразличимы, и вся разница между ними заключается в том, обоснована ли данная мысль удовлетворительными с логической точки зрения доказательствами, или же в истинности данной мысли мы уверены без каких-либо строго логических доказательств.


28


Идея прогресса, как показывает её история 1, имеет двоякий корень: в логических выводах из известных наблюдений над действительностью и в чаяниях нашего сердца, в вере в то, что у исторического процесса есть высшая цель, придающая ему разумный смысл. Логически последнее недоказуемо, и потому здесь мы имеем дело с верою, а не со знанием. Между тем едва только стали зарождаться мысли о теории исторического процесса, они под влиянием некоторого безотчетного оптимизма, почти неразрывно связанного с самою жизнью, начали принимать характер известного рода верований.

Одна из вер в прогрессивность истории имеет свой корень в религиозном миросозерцании, точнее говоря в христианстве, в его провиденциализме: Божественное Провидение неисповедимыми путями ведет человечество к высшему совершенству, как истинной цели всемирной истории. Метафизические системы, с пантеистической окраскою в роде гегельянства, приписали всемирной истории имманентную прогрессивность, поняв ее, как постепенное самораскрытие мировой сущности в полном её совершенстве. Даже на почве философского пессимизма, в системах Гартмана и Майнлендера 2, исторический процесс был понят, как постепенное разрушение иллюзий, приводящее, в конце концов, к вожделенной Нирване, или как искупление от основного греха, заключающегося в самом бытии. Контовский позитивизм, отвергший всякие теологические и метафизические предпосылки, понял историю, равным образом, как процесс, управляемый одним основным законом, постепенно поднимающим человечество на высоту возможного для него на земле совершенства.


28


Прогресс присущ истории, зависит ли это от благости Божьей, или от внутренней сущности истории, или же от естественного закона, ею управляющего, — вот одна вера с разными лишь оттенками. Я не закрываю глаза на тот факт, что эта вера была и моей верой, которой я стремился дать наукообразное изложение в виде «номологии прогресса», т. е. теории законов, управляющих прогрессом, как таковым 3. В сущности, на почве такой же веры в то, что история сама собою («evolution spontanée» Конта) осуществляет процесс, являющейся поэтому основным её законом, стоит и экономический материализм. Русские марксисты даже особенно подчеркивали имманентную стихийность осуществления историей идеала (в данном случай социалистического), яростно нападая на «роль личности в истории», т. е. на учете о том, что осуществление идеала создается людскими усилиями. Чтобы оценить значение этого факта, не будем забывать генетической связи экономического материализма с гегельянством.

Другая вера, оказавшая влияние на понимание того, как совершается всякая история, есть как раз вера в творческие силы человеческой личности, в значение сознательной, преднамеренной, ставящей себе цели, стремящейся их достигнуть, осуществляющей то, что раньше было только идеалом, деятельности людей и среди них, прежде всего, инициаторов, реформаторов, вождей. Эволюцию этой веры от рационализма XVIII в., её породившая, через левое гегельянство, к ней пришедшее, до русской субъективной социологии можно тоже проследить исторически. Самого яркого выражения теория личности достигла в «Исторических письмах» Лаврова, писавшего под псевдонимом Миртова 1 Я уже упоминал, что на моих взглядах, в период писания «Основных вопросов» сказалось в большой мере влияние Лаврова, но уже в «Сущности исторического процесса» я разграничил во взгляде Лаврова элементы рационалистической веры XVIII в. и научного знания нашего времени 2.


29


В только что названной книге, как было уже в своем месте указано, вопрос о сущности исторического процесса был отрешен от вопроса о его прогрессивности и о том, в чем состоит идеал совершенного и блаженного состояния человечества. Один вопрос, который здесь решался, касался дилеммы, говоря коротко, саморазвития и людского действия,— и решался в смысле синтеза верных сторон обеих теорий, ибо ни та, ни другая, собственно, не лишены фактических и логических основами. С этим вопросом в тесную связь был поставлен другой о роли единичных личностей и масс, причем такую антитезу я не мог не признать нелогичной. Когда уже после выхода в свет «Сущности исторического процесса» разгоралась в Германии полемика между представителями нового, «коллективистическая» и старого, «индивидуалистического» направления в исторической науке, для меня в ней не оказалось ничего такого, чем можно было бы воспользоваться для дальнейшего теоретического синтеза.

Таков генезис второй части настоящего труда или, вернее, излагаемой в этой части теории. Уже из такого краткого очерка читатель мог усмотреть, что, поставив себе синтетическую задачу, я широко пользовался и тем материалом, который давала мне русская литература. Вопросы, меня интересовавшие, четверть века тому назад обходились академическою наукою, и их дебатировала, главным образом, общая журналистика. Уже тогда, в статье «Мечта и правда о русской науке» 1, я позволил себе отметить недостаточное внимание, уделявшееся в наших учёных сферах продуктам русской мысли, не имевшим академического штемпеля, и даже вообще многому, написанному по-русски. «Разве может быть что-либо хорошее из Назарета?»— невольно приходить на память этот скептический вопрос, когда встречаешься с проявлениями малого интереса русских ученых к тому, что написано по-русски, при большом внимании иногда к очень неважным явлениям в литературах иностранных.


30


Тем смелее я это говорю, что тут нет «pro domo sua»: если здесь есть чувство обиды, то не за себя, а за русскую литературу, за русскую науку, за русскую мысль, которые обычно игнорируются не только на Западе 2, но нередко и нами самими. Никто, надеюсь, не заподозрить меня в националистическом субъективизме, но с моей стороны было бы несправедливо, рассказывая, как шла работа, легшая в основу новой моей книги, не сказать слова благодарности той русской прогрессивной журналистике, которой я считаю себя многим обязанным в отношении своих историологических взглядов. Такое слово благодарности я уже однажды произнес в предисловии к VI тому своей «Истории Западной Европы» 3, оканчивая изложение в нем истории XIX в., ибо и с нею я также начал знакомиться по журнальным статьям.


31





Скачать 3.23 Mb.
оставить комментарий
страница1/24
Дата30.09.2011
Размер3.23 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24
плохо
  2
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх