Н. И. Сазонова у истоков раскола русской церкви в XVII веке: исправление богослужебных книг при патриархе никоне (1654-1666 гг.) icon

Н. И. Сазонова у истоков раскола русской церкви в XVII веке: исправление богослужебных книг при патриархе никоне (1654-1666 гг.)



Смотрите также:
Реферат по дисциплине «Отечественная история» тема: Церковный раскол в XVII веке...
Флоря Б. Н. У истоков религиозного раскола славянского мира (XIII в.)...
-
Очерки по истории Вселенской Православной Церкви...
"Сибирь в XVII веке"...
Литература XVII века...
Владимир Владимирович Личутин Раскол. Роман в 3-х книгах...
Список печатных сми...
Сестринское милосердие как элемент патриотического служения русской православной церкви в XIX...
Знаменский- руководство по истории Русской Церкви...
1. Понятие о церковно-исторической науке. Источники по истории Русской Церкви. Периодизация...
1. Понятие о церковно-исторической науке. Источники по истории Русской Церкви. Периодизация...



страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   31
скачать
Н.И.Сазонова


У ИСТОКОВ РАСКОЛА РУССКОЙ ЦЕРКВИ В XVII ВЕКЕ: ИСПРАВЛЕНИЕ БОГОСЛУЖЕБНЫХ КНИГ ПРИ ПАТРИАРХЕ НИКОНЕ (1654-1666 гг.)


(НА МАТЕРИАЛАХ ТРЕБНИКА И ЧАСОСЛОВА)


Томск 2008

УДК 281.93

ББК (Т)63.3(2)46


Рецензенты:

доктор философских наук С.С. Аванесов

доктор исторических наук Е.Е. Дутчак


Сазонова Н.И.

У истоков раскола Русской Церкви в XVII веке: исправление богослужебных книг при патриархе Никоне (1654-1666 гг.) (на материалах Требника и Часослова).


В монографии рассматривается церковная реформа патриарха Никона, последствием которой стал церковный раскол. Основное внимание уделено исправлению богослужебного текста, проведенному при патриархе Никоне: рассматривается текстологическая картина исправления двух богослужебных книг, Требника и Часослова, текстологические особенности дониконовских и никоновских текстов, а также роль и место исправления богослужебного текста в ряду причин, приведших к церковному расколу.


Книга адресована историкам, археографам, религиоведам и всем, интересующимся историей Русской православной церкви и церковной реформы патриарха Никона.


Оглавление

Введение 5

Глава 1. Церковная реформа патриарха Никона и русское общество XVII в. 31

1.1. Новые явления в русской культуре XVII в. и внутреннее положение Русской Церкви. 31

1.2. Деятельность «ревнителей благочестия» и пути выхода из церковного кризиса 42

1.3. Начало реформы патриарха Никона 45

1.4. Текстология исправления Требника и Часослова 47

1.4.1. Текстология исправления Требника 47

1.4.2. Текстология исправления Часослова 55

1.5. Богослужебные изменения и полемика вокруг реформы 57

^ Глава 2. Богослужебный текст в религиозной жизни России XVII в. 61

2.1. Функции богослужения в религиозной жизни XVII в. 61

2.2.Богослужение как семиотическая система 63

2.3. Богослужебный текст и человек: характер и направления взаимодействия 74

^ Глава 3. Никоновская «справа» и фундаментальные религиозные представления 83

3.1. «За единый «аз»»: острота восприятия Священной истории 83

3.2. Представления о Боге и никоновская реформа 102

3.3. Бог в сакральном диалоге 108

^ Глава 4. Человек в сакральном диалоге 145

4.1. Характер предстояния Богу и исправление Требника и Часослова 145

4.2. Никоновская реформа и эволюция позиции человека в сакральном диалоге 198

Заключение 232



Введение


Более трехсот лет прошло с тех пор, как в 1666 г. Большой Московский Собор отлучил от церковного общения противников реформы, проведенной патриархом Никоном, более трехсот лет продолжается не преодоленный до сих пор раскол Русской Православной Церкви. Проблема этого раскола в течение долгого времени была не столько темой научных дискуссий, сколько реальной проблемой раскола Церкви и общества на «старообрядцев» (предпочитающих называть себя «староверами»1) и «новообрядцев» - тех, кого старообрядцы определяли как «никониан». Острота этого вопроса в чем-то была снята после революции 1917 г., когда в обществе утвердилось материалистическое миропонимание, и в настоящее время церковный раскол уже не принадлежит к болезненным вопросам общественной жизни. Но сами вопросы о религиозных процессах, приведших к расколу Церкви и общества в XVII в., о причинах и последствиях церковной реформы, о феномене старообрядчества и причинах его появления – отнюдь не сняты и не разрешены. Вот почему историки, культурологи, философы снова и снова обращаются к истокам церковного раскола, к никоновской церковной реформе. И, как и прежде, самым обсуждаемым остается вопрос о причинах раскола.

Историография церковного раскола XVII в. очень обширна и вырастает из полемической литературы, посвященной этой острой для Церкви и общества проблеме. Одним из первых исследований по истории раскола стал “Розыск о раскольничьей брынской вере” митрополита Димитрия Ростовского (впервые вышедший в начале XVIII в.). Автор, ставя в качестве цели работы, прежде всего полемику со старообрядчеством, подробно исследует историю раскола и аргументацию оппонентов церковной реформы. Лейтмотивом работы является обвинение старообрядцев в “языческом обрядоверии”, гордыне и личных амбициях, приведших к неприятию незначительных по сути изменений в богослужебных книгах и обрядах, и, в конечном итоге, к церковному расколу. В качестве основных его причин особо выделяются богословская необразованность и личная неприязнь “раскольников” к патриарху Никону2.

Фундаментальные положения работы свт. Димитрия Ростовского на долгие годы определили направление работы исследователей раскола. Так, митрополит Макарий (Булгаков) обосновывает свое мнение о личных разногласиях как одной из причин раскола, акцентируя внимание на том, что оппоненты Никона еще до начала реформы противились его избранию патриархом3. На основе анализа источников – сочинений старообрядцев, Деяний Соборов 1654-1667 гг., он рисует картину сопротивления реформе, оказанного ее оппонентами, доказывая, что изначально это сопротивление, порой выливавшееся в неприглядные формы, прежде всего было личным противостоянием Никону4. Кроме личных амбиций, автор называет в числе причин раскола и нежелание старообрядцев соединиться с греческой Церковью, от которой Русь приняла христианство. Напротив, Никон предстает как сторонник идеи Вселенской Церкви5. Митрополит Макарий также специально посвящает расколу отдельное исследование – “История раскола, известного под именем старообрядства”. Автор обстоятельно анализирует выдвигаемые старообрядцами аргументы, опираясь на старообрядческую литературу, однако и в этом случае исследование имеет ярко выраженную полемическую направленность6.

Сочинения архиепископа Донского и Новочеркасского Игнатия посвящены как истории раскола в целом, так и конкретным сюжетам темы, отдельным источникам по истории раскола (например, Соловецкой челобитной). Акцент делается на параллелях между расколом в Русской Церкви и ранее появлявшимися в России ересями. Именно в связи раскола и ересей, по мнению автора, и состоит истинная причина неприятия церковной реформы некоторой частью верующих7. Эта точка зрения также находится в русле сформированной полемической литературой XVII в. позиции о старообрядцах как еретиках, уклонившихся от православия.

Подробно исследована история раскола и в написанной с тех же позиций работе митрополита Григория “Истинно древняя и истинно православная Христова Церковь”. При анализе позиции противников церковной реформы автор опирается на полемические сочинения старообрядцев XVII в.8.

Жестким полемическим настроем, обвинениями старообрядцев в “языческом обрядоверии”, амбициях и ереси отличаются сочинения митр. Филарета (Гумилевского), исследования по истории раскола архимандрита Павла, протоиерея А. Журавлева,  Н. Ивановского, И. Т. Никифоровского, А. С. Пругавина, Н. Н. Субботина, в ряде полемических работ доказывающего неверность двоеперстного крестного знамения, А. Чирецкого, автора очерков истории Русской Церкви М. В. Толстого, других священнослужителей и светских ученых9. Все эти историки привлекают к полемике со старообрядцами широкий круг источников, многим из них (в частности, Н. Н. Субботину, издателю девятитомника “Материалы для истории раскола за первое время его существования”, до сих пор не утратившего научную значимость) удалось впервые ввести в научный оборот целый ряд источников, что создавало базу для дальнейших исследований истории раскола. В то же время сугубо полемическая направленность работ названных исследователей вызвала возражения значительной части ученых, в том числе и историков Церкви, ставящих вопрос о рассмотрении причин раскола с точки зрения политических, социальных и культурных процессов XVII в.

В конце XIX – начале XX вв. появились ряд работ, в основном, светских ученых, основанных на анализе социальной и культурной обстановки периода никоновской реформы. Это труды С. М. Соловьева, подробно осветившего событийную сторону раскола, В. О. Ключевского, Е. Е. Голубинского, П. Н. Милюкова, А. С. Галкина, Ф. П. Терновского и других исследователей10. Все они отличаются солидной источниковой базой, отходом от чистой полемики со старообрядчеством (при сохранении общей негативной оценки этого явления), стремлением исследовать глубинные процессы приведшие к расколу. Все перечисленные ученые сходятся в том, что главной его причиной явились языческие пережитки в сознании верующих и негативное отношение к греческой церкви, под влиянием которой происходила реформа.

Стремление осмыслить значение и роль старообрядчества в русской истории проявляется и в работах ученых демократического направления, посвятивших исследования в основном выяснению политических причин раскола, и в связи с этим – степени демократизма старообрядчества. Одним из самых значимых является сочинение А. П. Щапова “Русский раскол старообрядства”. Автор подробно анализирует внутрицерковную обстановку времени начала реформы, уделяя основное внимание языческим пережиткам в сознании (“обрядоверию”), приведшим к неадекватной реакции на текстовые изменения книг и изменения обрядности. Среди других причин раскола выделяется политическое противостояние государству11. В основном точка зрения А. П. Щапова идентична мнению других историков демократического направления – Г. В. Плеханова, В. В. Андреева, В. Фармаковского, И. Добротворского и других авторов12. В. В. Андреев достаточно категорично обосновывает политические причины раскола: по его мнению, придание старообрядцами какого-то значения “схоластическим спорам” по поводу обряда могло бы свидетельствовать об их ограниченности, в то время как источники свидетельствуют о незаурядном уме и способностях вождей раскола. Тем самым, по мнению В.В. Андреева, раскол имеет, прежде всего, социально-политические причины, сознательно облеченные старообрядцами в форму религиозного спора13.

Таким образом, в исторической науке XVIII-XIX вв. церковный раскол и его причины получали различные трактовки. Одни ученые видели в старообрядчестве еретическое движение или последствия «неправильного» отношения к обряду с непониманием его богословского содержания, другие трактовали те же события, отраженные в источниках, как свидетельство демократизма «вождей раскола», акцентируя внимание на политическом противостоянии старообрядцев церковным и светским властям.

Однако постепенно в науке начинает пересматриваться сам подход к историческому источнику. Большое значение в этом плане имело появление работы А.С.Лаппо-Данилевского «Методология истории», ставящей вопрос о необходимости обращения к точке зрения автора исторического источника, поскольку сам источник – результат «человеческого творчества в широком смысле слова»14.

Стоит отметить, что похожие процессы происходили в этот период и в зарубежной исторической науке, где получает развитие историческая антропология, «новая историческая наука», одним из основоположников которой был М. Блок. Именно М. Блок постулировал обращение к точке зрения участников исторических событий, что позволило «сделать предметом исторического исследования то, что прежде относили к области анекдотов», «простые дипломатические формулы» и «пустопорожние размышления»15, которые, будучи рассмотрены с точки зрения менталитета своего времени, могут дать историку новую информацию по изучаемой эпохе. С первых десятилетий XX в. в западной науке все большую роль начинает играть проблема понимания логики и мышления, отличных от логики и мышления исследователя (К. Леви-Стросс, Л. Леви-Брюль16). Одновременно, благодаря работам Ф. Шлейермахера, В. Дильтея17 и других исследователей, получает развитие герменевтика как методология истолкования и понимания текстов прошлого. Герменевтическая методология разрабатывается и в России, в частности, благодаря работам Ф.И.Буслаева (работы его неоднократно переиздавались, в том числе в последние годы) и А.А.Потебни, указывавших на первостепенную роль языка и текста в понимании культуры18. Во многом благодаря такому развитию методологии исторического исследования начинают постепенно пересматриваться и подходы к церковному расколу XVII в., в частности, растет интерес к его религиозной стороне.

Рост интереса к изучению религиозной стороны церковного раскола проявляется в русской исторической науке начала XX в. прежде всего в попытках проанализировать аргументацию противников церковной реформы с научной, а не с полемической точки зрения. Одной из первых попыток такого рода стала работа профессора Московской Духовной Академии Н. Ф. Каптерева “Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович”. Сам факт отхода от обвинений “раскольников” в ереси и личных амбициях вызвал нарекания сторонников полемического направления в изучении раскола. Но особенно резкую реакцию вызвал развитый Н. Ф. Каптеревым тезис о том, что двоеперстие является исторически более ранней формой перстосложения, как и утверждали старообрядцы. Работа Н. Ф. Каптерева увидела свет лишь в 1902 г., будучи до этого времени запрещена духовной цензурой. В 1913-1914 гг. были опубликованы еще два серьезных сочинения ученого – “Патриарх Никон и его противники в деле исправления церковных обрядов” и “Характер отношений России к православному Востоку” – монография, посвященная истории взаимоотношений России и Константинопольского патриархата. По его мнению, именно эти отношения и неприятие в России греков сыграли значительную роль в происшедшем расколе19.

В рамках роста интереса к точке зрения старообрядцев на реформу находится и появление целого ряда публикаций, вводящих в научный оборот новые источники, рассматривающих биографии лидеров раскола и отдельные их сочинения. Н. И. Костомаров касается не только истории и происхождения раскола и жизни патриарха Никона, но и развития старообрядческого движения, его влияния на духовную жизнь России20. А. К. Бороздин подробно исследует биографию лидера старообрядчества протопопа Аввакума, публикуя ряд его сочинений21. Во второй половине XIX в. появляется ряд работ, посвященных биографиям лидеров раскола и процессам, происходившим внутри движения22. Одним из наиболее серьезных исследований по последней проблеме являются труды П. С. Смирнова, поднимающие проблему внутренних богословских споров в рамках раннего старообрядчества23.

Все больший интерес проявляет российская историческая наука конца XIX - начала XX вв. и к истории богослужебного текста. В исследованиях А.И.Алмазова рассматривается история отдельных богослужебных чинов – Исповеди, Крещения, Миропомазания и других24, той же теме посвящена работа А.В.Петровского25. Исследования А.И. Голубцова посвящены истории литургических текстов26. Истории литургии в Русской Церкви посвящены также и многие работы А.А.Дмитриевского, Н.М.Одинцова27.

Ряд ученых посвятили свои исследования и исправлению текста богослужебных книг, предпринятому при патриархе Никоне. В работах А.А. Дмитриевского (переиздаваемых в последние годы)28, И.Д. Мансветова29, С.А.Белокурова30, Д.С. Варакина31, П.Ф. Николаевского32, И.А. Карабинова33 обобщен большой материал, касающийся источников исправления богослужебных книг и хода справы (в наибольшей степени, благодаря работам А.А.Дмитриевского, исследователями начала XX в. была разработана тема исправления Служебника), рассмотрены факторы влияния на этот процесс, сделан ряд важных выводов. Так, по мнению большинства ученых, заявленный принцип исправлений – по древним греческим рукописям – не был соблюден, и справа осуществлялась по греческим книгам XVII в., таким образом, реформа была ориентирована на греческую богослужебную практику, современную реформе.

Делались и попытки исследования дониконовских и никоновских богослужебных текстов в сопоставлении их между собой. В частности, игум. Филарет (Захарович) (ранее – священнослужитель старообрядческого белокриницкого согласия) проделал эту работу применительно в никоновским и дониконовским Служебникам34. Этим же автором предпринята была и одна из первых попыток наиболее общей систематизации разночтений дониконовских и никоновских богослужебных книг в целом35. В начале XX в. к теме никоновской книжной «справы» обращались и старообрядческие историки и публицисты, в частности, еп. Михаил, работы которого до сих пор считаются классическими и переиздаются старообрядцами36, Т.С. Тулупов37.

Таким образом, к началу XX в. в русской исторической науке намечается все больший отход от полемики со старообрядчеством, рост интереса к его духовной жизни и причинам ее своеобразия. В этой связи растет интерес исследователей и к церковной реформе патриарха Никона, в том числе и никоновской «книжной справе». Однако, революционные события, связанные с установлением советской власти, и последующая идеологизация исторической науки, сделали крайне сложным ее дальнейшее развитие в этом направлении.

В частности, тяжелые условия для деятельности церковных историков в нашей стране после 1917 г. привели к тому, что в основном работы по истории Русской Церкви, продолжавшие традиции дореволюционной науки, выходили на Западе, а в России переизданы только в последние десятилетия. Большинство этих исследований представляют собой продолжение и развитие наметившихся в начале XX в. тенденций: они отходят от установки на полемику со старообрядчеством и делают попытку вскрыть психологические и религиозные механизмы происшедшего церковного раскола.

Так, исследование В. В. Розанова затрагивает психологическую сторону раскола, представления старообрядцев о благочестивой жизни как одну из его причин38. Прот. А. Шмеман осмысливает исторический путь православия и глубинные причины его кризиса в XVII в.39, а монография С.А. Зеньковского “Русское старообрядчество” посвящена собственно расколу. В исследовании подробно освещена история церковного раскола, а также последующая история старообрядчества. Раскол рассматривается С. А. Зеньковским прежде всего как конфликт “более горячего и более спокойного религиозных чувств”, столкновение двух представлений о религиозности40. Анализ внутрицерковной ситуации в России XVII в. произведен в монографии Л. А. Успенского, посвященной богословию иконы. Л.А.Успенский, прослеживая влияние исихастских традиций в иконописи XIV в., далее отмечает отход от этих традиций как одну из причин церковного кризиса XVII в.41.

Особое значение для выработки новых подходов к изучению церковного раскола имеют работы философов и богословов, не затрагивающие специально эту проблему, но дающие много ценного для понимания в целом православного мировоззрения и его особенностей. Это труды Г. В. Флоровского, П. Минина, Г. П. Федотова и ряда других ученых42. Так, в ряде работ Г.В. Флоровского затрагивается роль молитвы в процессе богопознания43, В. Н. Лосский рассматривает историю богословия Православной Церкви и мистических представлений православия, касается формирования представлений о догматах христианства на протяжении его истории44. Историки Церкви С. П. Карсавин, М. Э. Поснов уделяют особое внимание анализу истории становления православного богослужения, истории и значению догматических споров в первые века существования Церкви45. Ряд работ российских и зарубежных историков Церкви посвящены символике православного богослужения46. Существенное значение имеют и труды И. Мейендорфа, посвященные контактам Руси и Византии, формировавшим российскую религиозность47.

Фундаментальными с точки зрения понимания особенностей религиозного мировоззрения являются и работы религиозных философов, также впервые вышедшие на Западе, и переиздаваемые в России в последние десятилетия. Это, в частности, работа И.А. Ильина «Аксиомы религиозного опыта» (1951), впервые изданная в России в 1993 г. В работе автор анализирует религиозное мировоззрение и структуру религиозного акта, в том числе и место в нем молитвы, богослужебного текста. Особенности православного богослужения рассматриваются С.Н. Булгаковым в его работе «Православие», где отмечаются, такие черты православного богослужения, как реализм (реальное переживание евангельских событий, а не воспоминание о них) и космизм (освящение богослужением не только церкви, но и «стихий природы»)48.

Анализируется христианское мировоззрение и в работах Е.Н. Трубецкого. Так, в работе «Смысл жизни» философ делает выводы о сочетании в христианстве божественного и человеческого начал: «Христианская вера есть прежде всего, вера во Христа – совершенного Бога и в тоже время совершенного Человека. Не самый факт Боговоплощения представляет тут особенность христианства, его отличие от других религий – и не явление Божества в человеческом образе, а нераздельное и неслиянное единство Божеского и человеческого… Божеское не поглощает человеческое, ни человеческое – Божеского, а то и другое естество, не превращаясь в другое, пребывает во всей полноте и целости в соединении»49. Религиозное мировоззрение и его философские основы рассматриваются также и рядом других русских философов – С.Л.Франком в работе «Непостижимое»50, В.Ф. Эрном51 и другими учеными.

К работам историков и философов «русского зарубежья» примыкают работы философов и богословов, продолжавших в 20-30-е гг. XX в. работать в России. Существенное значение для понимания особенностей православного мировоззрения имеют работы П.А. Флоренского «Обратная перспектива», «Иконостас», «Столп и утверждение истины». Одним из важнейших положений работ П.А. Флоренского явилось выделение принципа «обратной перспективы», рассмотренного им прежде всего применительно к православному изобразительному искусству52. Ряд статей посвящены П.А. Флоренским также особенностям и механизмам восприятия слова53.

Вопросам осмысления понимания текста и слова с точки зрения христианской философии посвящен и целый ряд работ выдающегося русского философа А.Ф. Лосева. В работах «Вещь и имя», «Философия имени» А.Ф. Лосев рассматривает важные вопросы соотношения в слове плана выражения (внешней оболочки) и плана содержания, а также соотношения слова и эмпирической реальности.

Существенное методологическое значение имели также работы по герменевтике Г.Г. Шпета. Согласно Г.Г. Шпету, явления культуры становятся материалом для научного исследования после того, как будут выражены в слове (знаке). По его мнению, язык обладает независимым, внешним бытием, во многом определяет развитие духовного мира человека и содержит в себе мировоззренческое начало. В работе «Эстетические фрагменты» Г.Г. Шпет особое внимание уделяет механизму восприятия слова и его роли в понимании действительности: «Внешность требует… уразумения и истолкования. Слово - незаменимый и неизменный образ действительности как внешности: все, без остатка, действительное бытие - во-вне, все внутреннее - только идеально54». Отсюда и центральное значение понимания языка как инструмента понимания культуры. Такой подход к анализу текста ставил и вопрос о новом «прочтении» исторического источника, в том числе и о новых подходах к источникам периода церковного раскола XVII в. Однако, дальнейшая разработка герменевтической методологии в нашей стране была затруднена по идеологическим соображениям, когда герменевтика критиковалась в связи с тем, что в определенной степени противостояла марксизму.

Вот почему после 1917 г. советская историческая наука сосредоточилась в основном на выяснении политических и социальных причин раскола Церкви, роли старообрядчества в социальной борьбе. Религиозная сторона раскола долгое время оставалась малоизученной областью, как по цензурным соображениям, так и вследствие ухода из советской науки профессионалов, могущих провести эту работу. Одни исследователи признавали роль «обрядовых изменений» в ряду причин, приведших к расколу (М.Н. Покровский, Н.М. Никольский)55, одновременно подчеркивая, что не обряд является настоящей причиной раскола, другие делали акцент на том, что “скрывалось за азом”, то есть на породивших раскол социальных проблемах и вмешательстве государства в церковные дела как одной из его причин56. В этом отношении советские исследователи во многом развивали идеи дореволюционных историков демократического направления. Зачастую роль религиозной стороны раскола отрицалась без ее детального изучения.

В то же время религиозные стороны старообрядчества также находились в поле зрения исследователей прежде всего в связи с исследованием старообрядческой книжности и культуры, а также событий времени раскола и биографий его лидеров. Биографии вождей раскола (протопопа Аввакума, дьякона Федора, Никиты Добрынина), источники формирования идеологии старообрядчества исследуются в работах В. И. Малышева, Н. С. Демковой, Н. Ф. Филатова, В. С. Румянцевой, О. К.Беляевой, Н. С. Гурьяновой, Н. М. Герасимовой, С. Н. Вайгачева, С. В. Поляковой57.  Исследования Н. В. Понырко посвящены биографиям вождей раскола и конкретным вопросам его истории58. История старообрядческой книжности в ряде работ рассматривается И.В. Поздеевой59.

Рассмотрение источников, используемых старообрядцами, особенностей стиля их сочинений позволяет выяснить и особенности их мировоззрения. Большое внимание уделяется идеологии старообрядчества в статьях и монографиях А. Андреева и М. В. Булановой-Топорковой, А. В. Квашонкина и В. В. Клименкова, С. В. Позднякова, С. М. Квасниковой, А. Морохина, Е. М. Сморгуновой, П. В. Лукина, В. В. Блохина, Н. С. Сарафановой, А. П. Богданова60. В. С. Румянцева также обращается не только к теме мировоззрения старообрядцев, но и к изучению обрядовых изменений, внесенных церковной реформой. Исследование касается в основном только тех изменений, которые упоминались в развернувшейся в период начала раскола полемике. Автор делает вывод о том, что реформа имела рационалистическую направленность, не одобренную значительной частью верующих61. Аналогична и позиция авторов сборника “Русское православие: вехи истории”62. Одной из наиболее значительных работ 90-х гг. XX в. стала монография Н. Ю. Бубнова “Старообрядческая книга в России во второй половине XVII в.”. Автором делается вывод о том, что в основе восприятия реформы старообрядцами лежало стремление их истолковать изменения текста богослужебных книг “как чуждые православию ереси, сознательно и преднамеренно внесенные в новопечатные книги церковными реформаторами”63

Старообрядческой книжности, формированию и особенностям идеологии старообрядчества, истории старообрядческих общин посвящены и работы исследователей последних лет. Так, история Выговской старообрядческой пустыни исследуется в работе Е.М.Юхименко64. История отдельных направлений старообрядчества – предмет изучения Н.Н.Покровского65, Ф.Ф. Болонева66, Е.Е.Дутчак67, А.И.Мальцева68, Л.Н.Приль69, О.М.Фишман70, Е.Н. Данилко71. История старообрядческой книжности рассматривается в работах А.В.Вознесенского72, Е.А. Агеевой73, А.В.Дадыкина74, Е.Б.Смилянской, Н.Г. Денисова75. Идеологии старообрядчества посвящены работы Н.Ю. Бубнова76, Н.С. Гурьяновой77, О.Н. Бахтиной78, Л.В.Титовой79, Т.В.Панич80, В.В. Керова81, С.В.Бураевой82, М.Г.Казанцевой83, Н.Ю. Бубнова84. По-прежнему остается актуальной и изучение биографий как вождей старообрядчества, так и их оппонентов85.

Особое место в историографии раскола занимают работы историков и публицистов, принадлежащих к старообрядчеству. Ряд исследований старообрядческих историков и публицистов увидели свет в последние годы. (С. П. Рябушинский, И. Н. Заволоко, Б. П. Кутузов). Их общей точкой зрения является представление о реформе Никона как о злонамеренной акции с трагическими последствиями86. Философским основам старообрядчества посвящены работы М.О.Шахова, подчеркивающего соответствие основных мировоззренческих установок раннего старообрядчества православному учению, в то время как, по мнению автора, реформа патриарха Никона в некоторых своих аспектах представляла собой уклонение от этого учения87. Большинство старообрядческих историков и публицистов идеализируют как раннее старообрядчество, так и старообрядчество более позднего периода. В то же время, их точка зрения о расколе как культурном конфликте близка позиции современных историков, а появление работ стимулирует интерес исследователей к точке зрения на реформу старообрядцев.

Отходит от воззрений историков Церкви дореволюционного периода и современная церковная историография. Несомненным стимулом к пересмотру позиций стало решение Поместного собора Русской православной церкви 1971 г., отменившего «клятвы» на дониконовские обряды. В докладе собору митрополит Ленинградский и Новгородский Никодим отмечает, что «патриарх Никон, изменяя русские богослужебные чины и церковные обряды по современным ему греческим образцам, исходил из ошибочного взгляда, что «существующие y нас с греками разности (в чинах и обрядах) растлевают нашу веру», почему устранение этих разностей считал делом таким же необходимым, как и «очищение Православия от ересей и погрешений». Отсюда крутая и поспешная ломка русской церковной обрядности»88.

В современной церковной историографии наблюдается отход от общей негативной оценки раннего старообрядчества. «Говоря «умрем за единый аз» (то есть за одну букву) ревнители обрядов свидетельствовали о высочайшем уровне народного благочестия, самым опытом связанного со священной обрядовой формой, – пишет, в частности, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн. - Только полное религиозное невежество позволяет толковать эту приверженность богослужебной форме как «отсталость», «неграмотность», «неразвитость» русских людей XVII века… В каком-то смысле «избыток благочестия» и «ревность не по разуму» можно назвать среди настоящих причин раскола, открывающих нам его истинный религиозный смысл… Настоящая причина раскола – благоговейный страх: не уходит ли из жизни благодать? Возможно ли еще спасение?»89 Большинство исследователей рассматривают раскол прежде всего как конфликт религиозный и культурный: например, конфликт двух отношений к тексту как одну из причин раскола исследует Н.Д. Успенский90. Эта позиция церковных историков и богословов близка и к позициям светской исторической науки, все чаще обращающейся к изучению специфики религиозной жизни России в период реформы и в предреформенный период.

Методологическая база для такого подхода к старообрядчеству формировалась еще в 60-70-е гг. XX в., когда вопросы своеобразия русской культуры поднимались в работах историков литературы и искусства. Древнерусскому искусству посвящены ряд серьезных исследований В. Н. Лазарева91, О. С. Поповой, О. Э. Этингоф, Е. Я. Осташенко92, Л. Любимова93, Г. К. Вагнера94, К. В. Корнилович95, В. В. Бычкова96 и Ю. И. Боброва97, посвятивших свои работы исследованию символизма в русской культуре. В указанных исследованиях поднимаются проблемы своеобразия стиля русской архитектуры, живописи, рассматривается символизм иконописи и ее развитие. В монографии В. В. Бычкова “Русская средневековая эстетика” ставится вопрос о кризисе средневекового миропонимания, а также языческих пережитках и падении церковного авторитета как составляющих кризиса, приведшего к церковной реформе и расколу98.

Своеобразие мировоззрения людей Древней и Московской Руси подробно рассмотрено и в трудах Д. С. Лихачева, выделяющего ряд новых черт в мировоззрении, присущих человеку XVII в., основной из которых являются новые представления о человеческой личности. Примером такого симбиоза старых и новых представлений о личности человека, для автора является протопоп Аввакум – консерватор и одновременно активный участник реформирования Церкви (кружка “боголюбцев”)99. Таким образом, речь идет уже не только о социальных процессах, приведших к выступлению старообрядцев, но и о культурной обстановке, сформировавшей раскол.

Отмеченные противоречия во взглядах Аввакума являются, по мнению Г. П. Гунна, характерными и для мировоззрения его оппонентов, в том числе Патриарха Никона. Г. П. Гунн рассматривает отношения Никона и его учителя и духовного отца, пустынника старца Елеазара Анзерского, и приходит к выводу о постепенном отходе Никона от настроений пустынножительства и преобладание в его мировоззрении мирских начал100. Вопрос о мировоззрении, характерном для Древней Руси, ставится и в монографии А. Ф. Замалеева, прослеживающего историю развития мысли в средневековой Руси, отмечающего проявляющиеся на протяжении истории рационалистические тенденции, формирование новых представлений о личности человека. Особое внимание уделяется исследованию исихазма и его влияния на русскую культуру101.

Религиозная ситуация в России в предшествующий расколу период исследуется в работах Р. Г. Скрынникова, рассматривающего византийское влияние на русскую культуру и просвещение102, а также в ряде статей Н. В. Синицыной и ее монографии “Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции”103. Р. Г. Скрынников, Л. Н. Гумилев, Э. С. Кульпин, А. С. Ахиезер затрагивают влияние исихазма и спора между “осифлянами” и “нестяжателями” на духовную жизнь России. По мнению ученых, раскол во многом является продолжением спора иосифлян и нестяжателей о роли Церкви и ее отношениях с государством104. Вопрос об особенностях средневекового православного мировоззрения рассматривается и в работах В. И. Мартынова и М. М. Дунаева, посвященных символике и значению богослужебного текста и русской религиозной живописи105.

В ряде исследований рассматривается также и своеобразие российского варианта православия. В. Г. Карцов считает причиной раскола столкновение народных и церковных представлений о религии, а М. А. Бацер называет старообрядчество “православным псевдонимом протестантизма”106. С. Н. Павлов ставит вопрос о специфике восприятия на Руси христианских догматов, в частности о народном представлении о Троице107.

Своеобразие древнерусского мировоззрения людей рассматривается и в работах исследователей последних лет. Так, А. Юдин рассматривает процесс христианизации Руси и своеобразие восприятия православия108, своеобразие мышления людей Древней Руси рассматривают И.Н. Данилевский109, А.И Лаушкин110, А.М. Ранчин111, архим. Макарий (Веретенников)112, А.Л. Юрганов113, другие светские и церковные историки114. Культура России переходного периода от Средневековья к Новому времени рассматривается Л.А. Черной115.

Важное методологическое значение имело и герменевтическое направление, разрабатываемое учеными тартусско-московской семиотической школы116, основные идеи которой восходят как к идеям Ф.Шлейермахера и В.Дильтея, так и к работам Г.Г.Шпета. К работам В.Дильтея восходит идея ученых этого направления о делении текстов на дискретные («текст как последовательность знаков») и недискретные («текст как целостный знак»117), таким образом, культура может рассматриваться как иерархия текстов, подлежащая прочтению и пониманию. Основой методики изучения истории и культуры является рассмотрение этих явлений с позиций, характерных для эпохи, к которой они принадлежат, а не с современных исследователю позиций. Такой подход позволяет отойти от анализа на основе заданных схем и предполагает апелляцию к внутренней точке зрения самих участников исторического процесса.

Принципы культурно-семиотического подхода были сформулированы прежде всего в монографиях и статьях Ю. М. Лотмана, а также Б. А. Успенского и ряда других исследователей118. Апелляция к точке зрения самих участников событий применительно к времени раскола Русской Церкви позволила обратиться к обрядовым изменениям, изменениям текста богослужебных книг, внесенным церковной реформой Патриарха Никона.

Особое значение здесь имеют труды Б. А. Успенского, исследовавшего восприятие верующим богослужебного текста и изменений, вносимых в него, в ряде работ119. Специальная работа – “Раскол и культурный конфликт XVII в.” – посвящена Б. А. Успенским расколу Русской Церкви. Автор, анализируя обрядовые изменения, внесенные церковной реформой, рассматривает раскол прежде всего как конфликт, вызванный различным отношением к богослужебному тексту и различным восприятием его120. При этом основное внимание уделяется исследователем изменениям, упоминаемым в полемической литературе.

Общие особенности дониконовских и никоновских богослужебных текстов специально рассматриваются Б.А. Успенским в «Истории русского литературного языка XI-XVII вв.»121, отмечаются наиболее характерные и часто встречающиеся различия. При этом текстовые различия предстают прежде всего как следствие характера справы, южнославянского и греческого влияния, но не рассматриваются с точки зрения восприятия их верующим XVII в. Однако, существенная заслуга Б. А. Успенского состоит в том, что он одним из первых в нашей науке обращается непосредственно к анализу изменений богослужебного текста, приведших к расколу, подчеркивая первостепенную важность восстановления именно текстовой картины реформы. Во многом благодаря исследованиям Б. А. Успенского и ученых семиотической школы в исторической науке нарастает понимание необходимости, исследования религиозных основ раскола122, изучения значения изменений, произведенных на протяжении церковной истории в богослужебных книгах.

Тенденция эта проявляется не только в последние годы. На изменения текста богослужебных книг обращалось внимание, в частности, С. Матхаузеровой, делающей общий вывод о существовании в XVII веке двух теорий восприятия текста и его изменений – субстанциональной (текст как нечто неизменяемое, мнение старообрядцев) и релятивистской (о возможности изменять текст перевода в соответствии с греческим оригиналом, для уточнения смысла и т. д. – точка зрения реформаторов). Кроме того, рассматриваются некоторые частные вопросы, обращается внимание на восприятие старообрядцами таких изменений текста, как изменения временных форм глаголов123. Вопросы книжного исправления, проведенного в период работы в России Максима Грека и причин негативного восприятия сделанного им нового перевода богослужебных текстов рассматриваются и Н. Н. Покровским124.

Проблемы текстологии исправления богослужебных книг в последние десятилетия ставятся в ряде работ как теоретического, так и конкретно-исторического плана. К теме никоновской «справы» нередко обращаются церковные историки и богословы125. Ход книжного исправления и личности справщиков рассматриваются и в статьях М. Гринберга, В. К. Зиборова, М. Д. Кагана, Т. А. Исаченко-Лисовой, В.М. Ереминой126. Дониконовская книжная справа также рассматривается в работах А. Волкова, Е.Н.Казаковой, А.В. Вознесенского127, И.В.Поздеевой, В.П. Пушкова, А.В. Дадыкина128. Особый интерес исследователей вызывает история Московского печатного двора и его книгоиздательская деятельность129. Предметом изучения являются также текстологические особенности дониконовских книг130, история издания реформированных богослужебных книг, в частности, Требника131. Продолжая дореволюционную традицию исследования истории исправления богослужебных книг, современные исследователи также уделяют основное внимание источникам книжной справы и процессу исправления богослужебного текста.

Однако, признавая важность и актуальность исследования самого исправления богослужебного текста при патриархе Никоне, следует сказать, что до настоящего времени малоисследованной темой остается сам текст богослужебных книг, подвергшийся изменениям в результате реформы, а также причины его негативного восприятия значительной частью верующих. Более того, до настоящего времени наука не может в полной мере ответить на вопрос о том, сколько именно и какие изменения были внесены в богослужебные книги – Служебник, Требник, Часослов, Пролог и другие. Тем самым приходится признать, что, не смотря на обширнейшую историографию раскола, до настоящего времени отсутствует полная текстологическая картина породившей раскол никоновской реформы. Еще более важной и также малоизученной проблемой является проблема влияния новоисправленного текста на формирование негативной реакции на реформу, то есть роль и место текста в ряду причин церковного раскола.

Между тем, роль богослужения в формировании менталитета и системы ценностей в последние годы все чаще признается учеными. Многие исследователи подчеркивают тесную связь повседневной жизни с богослужебной практикой, в особенности у крестьянства132. И. В. Поздеева на основе анализа широкого круга литургических источников в ряде работ приходит к выводу о серьезном культурном влиянии литургического текста133. Конкретное культурное воздействие отдельных богослужебных текстов (Евангелия, Часовника, Святцев и других) рассматривается также Е.В. Градобойниковой, М.В. Гусевой, Л.А. Тимошиной, Е.В. Шапиловой, М.В. Корогодиной134. Еще большую актуальность, как представляется, имеет изучение культурного влияния никоновской реформы, в особенности, в области богослужебного текста, который был реформирован и находился в центре внимания современных реформе полемистов. Сакральный текст – бесценный источник для изучения религиозного сознания и – в случае изменений текста, как это произошло в период никоновской реформы – эволюции этого сознания, и, следовательно может пролить свет на сами причины церковного раскола.

Таким образом, важнейшей целью исследования никоновского реформирования богослужебного текста является определение места и роли текстовых изменений богослужебных книг в ряду причин, приведших к расколу. В рамках поставленной цели основными задачами работы будут являться:

  • выявление и классификация внесенных в богослужебный текст изменений;

  • реконструкция восприятия текстовых изменений верующим XVII в., и, соответственно, влияния изменений текста на восприятие его читающим, выявление возможных причин той резкой реакции на реформу, которая и привела к расколу Церкви.

^ Хронологические рамки исследования представляется необходимым ограничить периодом со 2 половины 30-х гг. XVII в. (начала активного книжного исправления при Патриархе Иосифе и деятельности кружка “ревнителей благочестия” – именно эти богослужебные книги старообрядцы воспринимали как «правильные» и стремились сохранить) и 1667 г., когда церковный Собор, подтвердив правомерность реформирования, окончательно утвердил новоисправленные богослужебные книги и обрядовые изменения.

В связи с целями и задачами работы, основу ее источниковой базы составляют богослужебные тексты дониконовского и никоновского издания. Стоит отметить, что изменения коснулись всех богослужебных книг (Служебника, Требника, Часослова, Октоиха, Триодей и других). Естественно, что большой объем всех этих источников не позволяет проанализировать их в рамках одного исследования. Поэтому темой для него избраны Требник и Часослов.

Требник является одной из важнейших богослужебных книг. Он содержит в себе последования совершения основных таинств Церкви (кроме таинств евхаристии и священства), основные чины и молитвы, совершаемые священником по просьбе прихожан («по требованию», отсюда и название Требник, или Потребник). Таким образом, среди богослужебных книг Требник имеет большое значение, будучи тесно связан с повседневной жизнью верующих. Весь суточный круг богослужения, кроме литургии, содержится в Часослове, что также объясняет его широкое распространение. Учитывая этот факт, можно предполагать, что изменения в текстах Требника и Часослова могли восприниматься массой верующих достаточно остро, что и делает эти источники интересным объектом исследования. В то же время сказанное не отменяет необходимости выявления и изучения изменений в других богослужебных книгах – Служебнике, Октоихе, Прологе и др., поскольку только таким образом может быть восстановлена полная текстовая картина церковной реформы.

Для более точного выяснения точек зрения сторон возникшего конфликта на реформирование богослужебных книг, приоритет отдается изданиям Московского Печатного Двора, где сначала издавались богослужебные книги т. н. "кружком ревнителей благочестия", а затем – реформированные патриархом книги.

Требник до начала церковной реформы в XVII в. издавался в 1636, 1639, 1647 и 1651 гг. В работе использованы: Требник 1636 г. (2 экземпляра Требника 1636 г. хранящиеся в Российском государственном архиве древних актов (РГАДА), г. Москва, экземпляр, хранящийся в Государственном историческом музее (ГИМ)), г. Москва, экземпляр издания, хранящийся в Российской национальной библиотеке, г. С.-Петербург (РНБ)), Потребник иноческий 1636 г. (хранение - Библиотека Академии Наук, г. С.-Петербург (БАН)), Требник 1639 г. (использованы экземпляры этого издания, хранящиеся в РГАДА и БАН), Требник 1647 г. (экземпляры издания, хранящиеся в РГАДА, ГИМ, РНБ), и Требник 1651 г. (экземпляры, хранящиеся в РНБ, РГАДА и Томском областном краеведческом музее (ТОКМ)). Научное описание этих изданий сделано в работах А.С.Зерновой, Е.В.Лукьяновой, О.Н.Бахтиной135. В работе использован также рукописный Требник 2 пол. XVII в., хранящийся в Научной библиотеке Томского госуниверситета (НБ ТГУ).

Использованы также 9 Часословов и Псалтирей с восследованием изданных с 40-х годов XVII в. до 1653 г. включительно: это Часовник 1640 г., издания Московского Печатного двора (хранение – фонд редких книг ТОКМ), 2 экземпляра Часовников той же типографии 1646, 1649 гг. (хранение – отдел редких книг НБ ТГУ), экземпляр Часослова 1652 г. (хранение – Музей книги Российской государственной библиотеки (РГБ)), а также Псалтири с восследованием: издание московской типографии Ф. Бурцова 1638 г. (хранение – отдел редких книг НБ ТГУ), издания Московского Печатного Двора 1640 и 1642 гг. (хранение – фонд редких книг ТОКМ), 2 экземпляра 1651 и 1653 гг. (хранение – Отдел редких книг НБ ТГУ) Научное описание источников сделано в работах В.В. Лобанова и О.Н. Бахтиной136.

В период никоновской реформы (до ухода от дел патриарха Никона) Требник был издан единожды, в 1658 г. Затем, уже без участия патриарха, он был переиздан в 1662 г., став, таким образом, одной из последних реформированных богослужебных книг и последней книгой, «исправленной» с участием Никона.

Экземпляры никоновского Требника 1658 и 1662 гг. в основном сохранились в фондах музеев и библиотек г. Москвы и С.-Петербурга. В работе использованы 6 экземпляров Требника 1658 г. и 4 экземпляра Требника 1662 г., хранящихся в фондах ГИМ, БАН, РНБ. Все экземпляры имеют полную или удовлетворительную сохранность. Нумерация страниц (в никоновском Требнике 1658 г. она заменяет прежнюю нумерацию по листам) и листов (в Требнике 1662 г.) является идентичной во всех экземплярах. В то же время между экземплярами наличествуют отдельные текстовые расхождения (отмеченные в данной работе ниже), что может быть последствием высокого темпа исправления текста и возникающих при этом неточностей.

Более сложной является ситуация с сохранностью никоновских Часословов. Часослов явился одной из первых новоисправленных книг: первое издание нового Часослова вышло уже в 1656 г. (через год после первого никоновского Служебника). Часослов издавался при патриархе Никоне - до 1666 г. - еще несколько раз, как отдельно, так и в составе следованных Псалтирей. Однако большая часть этих изданий до наших дней не сохранилась, вследствие, прежде всего, активного использования Часослова в богослужебной практике. Напротив, Часословы, изданные до реформы, сохранялись, а позже и неоднократно переиздавались старообрядцами. Все эти факторы привели к тому, что к настоящему времени сохранилось значительное количество экземпляров Часослова, изданных до 1654 г., и лишь три экземпляра никоновских изданий - 1656, 1658 и 1666 гг. Один из них – экземпляр Часослова издания 1656 г., хранящийся в фонде редких книг Государственного исторического музея (г. Москва). Этот единственный сохранившийся экземпляр описан А.С. Зерновой137. Текст служб сохранился практически полностью. Не исключено, что данный Часослов был рабочим экземпляром справщиков, так как в нескольких местах текст, ошибочно напечатанный в соответствии с дореформенным, подтерт и исправлен от руки.

Другой сохранившийся никоновский Часослов - также единственный экземпляр издания типографии Иверского монастыря 1658 г., находится в фондах Музея книги Российской государственной библиотеки (г. Москва). Несмотря на то, что в предисловии к нему говорится о том, что данная книга выходит "по благословению Святейшего патриарха Никона", сам текст полностью соответствует дореформенному, и, таким образом, данный Часослов не может рассматриваться как результат реформирования. В целом, Часослов 1658 г. нуждается в дополнительном исследовании.

Наконец, третье никоновское издание Часослова - 1666 г. (хранение - фонд редких книг Российской национальной библиотеки, г. Санкт-Петербург), также существующее в единственном экземпляре, причем в неудовлетворительном состоянии. Для экземпляра характерны многочисленные утраты текста, нарушение крепления тетрадей, что сильно осложняет работу исследователя. Таким образом, очевидно, что восстановление текстовой картины никоновской реформы невозможно без привлечения сохранившихся следованных Псалтирей. В работе использованы Псалтири с восследованием 1658 и 1660 гг., хранящиеся в фондах Музея книги РГБ. Научное описание их осуществлено А.С.Зерновой138.

Кроме собственно богослужебных книг, для более точного понимания точки зрения современников как на богослужение, используются толкования этого текста в современной изучаемому периоду святоотеческой литературе, имевшей распространение среди верующих. Применительно к Часослову это толкования псалмов Афанасия Александрийского, Феодорита Кирского, Максима Грека, Димитрия Толмача. Толковая Псалтирь Афанасия Александрийского используется в списке XI в., известного под названием “Болонская Псалтирь” (по месту хранения). Эта рукопись издавалась в прошлом веке частично, в 1968 г. в Болгарии переиздана полностью в виде фотокопии. Псалтирь Феодорита Кирского используется как в изданиях XIX в., так и в оригинале (список этой Толковой Псалтири хранится в фондах Государственного Исторического Музея).

Общий взгляд на таинства, содержащиеся в Требнике, и их духовное содержание, изложен в современных изучаемому периоду «Большом Катехизисе», «Книге о вере», «Кирилловой книге», «Собрании кратком науки об артикулах веры», а также в «Скрижали», изданной патриархом Никоном, экземпляры которых хранятся в фондах РГБ. Научное описание экземпляров изданий сделано А.С. Зерновой139.

Важным источником являются полемические сочинения старообрядцев и их противников. Круг их достаточно обширен. Эта группа источников представлена опубликованными письмами, челобитными, полемическими сочинениями прежде всего протопопа Аввакума, священников Лазаря, Никиты Добрынина, диакона Федора, инока Авраамия140 и других деятелей раскола, полемическими сочинениями архимандрита Иверского Дионисия, епископа Тобольского Игнатия, Юрия Крижанича141. Все эти сочинения посвящены формулированию восприятия реформы оппонентами и затрагивают ее конкретные моменты, в частности, ряд изменений в богослужебных книгах. Наиболее серьезным сочинением такого рода является челобитная старообрядческого священника Никиты Добрынина, посвященная в основном текстологическому анализу старопечатных и новоисправленных книг. Рассмотрение полемических сочинений прежде всего необходимо для реконструкции восприятия реформы, а также понимания противниками реформы богослужебного текста. Особое значение имеет здесь сочинение протопопа Аввакума “Книга толкований и нравоучений”. Она содержит и толкования некоторых псалмов, входящих в состав Часослова.

Кроме восстановления картины восприятия реформы старообрядцами, анализ полемических сочинений позволяет в значительной мере представить и событийную сторону реформы, отношения бывших членов “кружка ревнителей благочестия” с Патриархом, и в целом общую культурную ситуацию в России в предреформенный и современный реформе период.

Той же цели служит и другая группа источников: это свидетельства современников о духовной жизни в России во время никоновской реформы и в предреформенный период. Картину церковной жизни России периода реформы дает, в частности, «Поучение священному чину и причетникам» патриарха Никона142. Обстановка в России изучаемого периода затрагивается также и в сочинениях противников реформы («Жития» протопопа Аввакума, Григория Неронова и др.)143. Многочисленны также сочинения иностранцев о России, описывающие нравы, быт, религиозную жизнь в России XVI-XVII вв. Это сочинения диакона Павла Алеппского, побывавшего в России вместе с Антиохийским патриархом Макарием, записки о путешествии в Россию А. Майерберга, А. Олеария, «Записка» о миссии в Москву Ю. Крижанича, трактат И. Фабри, специально посвященный духовной жизни России в XVI в.144

Другой группой источников, позволяющих воссоздать события церковной реформы и обстановку в обществе, являются документальные источники. Так, развернутую картину духовной жизни России в период, предшествовавший никоновской реформе, дают материалы Стоглавого собора (1551 г.). Ту же картину в период реформы отражают Деяния Соборов 1666-1667 гг., на которых подверглись осуждению старообрядцы. Н. Н. Субботиным во 2 томе «Материалов для истории раскола» опубликованы как Деяния Соборов, так и Соборные акты и протоколы допросов противников реформы.

^ Методология исследования

Каковы же должны быть методы и подходы к изучению никоновской реформы богослужебного текста? Очевидно, что первым этапом работы должен быть текстологический анализ никоновского «исправления». Как говорилось выше, этот анализ осуществлялся и осуществляется многими исследователями в плане изучения хода никоновской «справы» и ее источников, истории издания текстов и характеристики кавычных экземпляров справщиков.

Однако, очевидно, что в случае, если целью исследователя является определение места исправлений текста в ряду причин церковного раскола, речь должна идти не столько о реконструкции процесса «справы», сколько о выяснении ее результатов, а именно, того, каким образом был изменен текст, какие и сколько изменений были внесены в него. Решить эту проблему может сопоставление текстов богослужебных книг дониконовской и никоновской редакции.

Методы такого сопоставления многие годы разрабатывались в рамках текстологии. Существенное методологическое значение в этом плане имеют труды Л. П. Жуковской, разработавшей методы лингвотекстологического анализа разных редакций одного письменного памятника145. Методы и приемы лингвотекстологического анализа далее были развиты в работах А.А.Алексеева, Е.М.Верещагина, А.М.Камчатнова, Л. Г. Панина, и других исследователей146, посвященных, прежде всего разработке методики лингвотекстологического анализа письменных источников, предполагающей “восстановление картины истории языка, получившей свое преломление в развитии языка памятника”147. Ориентация на исследование развития языка путем текстологического анализа памятников позволила исследователям провести сравнительный анализ различных редакций ряда источников, в том числе богослужебного характера (Минейного Торжественника, Пролога и др.148). При этом, на основе проведенных исследований, был сделан ряд выводов, касающихся, в частности, южнославянского влияния на русский язык149.

Исследователями разработаны и методики классификации выявленных разночтений разных редакций текстов. Так, предлагается классифицировать разночтения по степени регулярности, степени содержательности расхождения между двумя лексическими единицами, по типам лексических различий, по вариантам (синонимия), а также выделяются причины лексических различий, такие как текстовые (связанные с переписыванием текста), языковые (исторические изменения в языке), изменения, вызванные новым переводом (напр., на греческий), ассоциативно-семантические связи слов.

Целью лингвотекстологического анализа, таким образом, может быть как восстановление истории памятника и его протографа, так и исследование истории языка. При этом методы лингвотекстологического анализа применяются прежде всего, к изучению рукописных текстов, которым текстологи уделяют основное внимание. В случае печатного текста Д.С.Лихачев предлагает рассматривать его также в качестве одного из списков анализируемого произведения, с учетом особенностей набора и издания печатного текста и возникающих при этом возможных ошибок150.

В нашем случае речь, однако, не идет ни о восстановлении истории богослужебного текста, ни об изучении истории языка, прежде всего потому, что целью нашего исследования является выяснение места текстовых изменений в ряду причин, приведших к церковному расколу. Очевидно, что, не смотря на безусловную необходимость сопоставления дониконовской и никоновской редакций богослужебных текстов, само по себе такое сопоставление еще не даст ответа на вопрос о причинах негативного восприятия никоновской реформы. Речь должна идти и об интерпретации выявленных текстовых изменений. При этом интерпретация с точки зрения истории языка и его развития, или с точки зрения восстановления хода книжной справы также не позволит выявить причины негативного восприятия никоновской редакции богослужебного текста современниками событий. В данном случае речь должна идти о том, что обычно определяется как герменевтика текста, его истолкование.

Методологические принципы герменевтики разрабатывались наукой достаточно давно. Возникновение герменевтики как методологии понимания текста, в частности, Г.Г. Шпет, как и многие другие исследователи, прослеживает, начиная с времен античности151. Дальнейшее развитие герменевтика получает в качесте науки истолкования сакральных текстов (прежде всего – Св. Писания в рамках европейской христианской традиции). В XVIII в. начинает обращаться внимание и на методологию понимания других текстов, а также на разработку ряда вопросов философии языка. В частности, основополагающее значение для развития теории истолкования текстов имела философия языка В. Гумбольдта. По его мнению, разные языки представляют и разное видение мира: «В каждом языке заложено самобытное миросозерцание… каждый язык описывает народ, которому он принадлежит, круг, откуда человеку дано выйти лишь постольку, поскольку он тут же вступает в круг другого языка»152.

Именно на такой основе происходила разработка методов и подходов к истолкованию текстов прошлого. Основополагающее значение в этой области имели и работы Ф. Шлейермахера, разработавшего методологию понимания и истолкования текста, основанную на единстве грамматической и психологической интерпретаций153. В случае грамматической интерепретации необходим учет языковой среды данного текста и его автора, во втором – особенностей личности и мировоззрения, духовного мира автора. Его метод понимания является как компаративным (для него необходимо сравнение с общим), так и дивинационным (предположение, догадка, озарение при воспроизведении акта чужого творчества). Это подразумевает последовательный цикл интерпретаций при переходе от части к целому и наоборот, пока не будет достигнуто понимание154.

Основные идеи Ф. Шлейермахера были развиты В. Дильтеем, который распространил герменевтическую методологию на понимание внутреннего мира человека, а также культур прошлого155. Человеческая деятельность у В.Дильтея выступает как «объективизация духа». Дальнейшая разработка различных аспектов герменевтики в западной науке связана с именами Х.Г.Гадамера, П.Рикёра, представителей «лингвистической герменевтики» или герменевтики текста, М.Хайдеггера, акцентирующего внимание на соотношении языка и бытия, и представляющего постижение бытия, как раскрытие его манифестации в языке, других исследователей156.

В России герменевтика получила развитие в трудах как философов, так и лингвистов. Идеи, сходные с идеями В. Гумбольдта, высказывали, в частности, Ф.И.Буслаев и А.А.Потебня: «Человек, говорящий на двух языках, переходя от одного к другому, изменяет вместе с тем и характер и направление своей мысли…»157. Это методологическое положение об отражении в языке картины мира во многом легло в основу дальнейшего развития методов и подходов к истолкованию текстов.

Один из основателей отечественной герменевтики, Г.Г.Шпет, подчеркивает, что герменевтический анализ представляет собой своего рода диалог между текстом прошлого, «сообщением», и исследователем. Понятие сообщения, таким образом, указывает на «двусторонность самого акта понимания, требующего для своего осуществления наличности говорящего и компонирующего, с одной стороны, и слушающего и понимающего, с другой стороны»158. Именно отношения двух видов интерпретаций делают понимание полноценным. Все это позволяет поставить вопрос о точке зрения автора источника или участника событий, которая, согласно герменевтической методологии, должна быть учтена исследователем. При этом Г. Шпет предостерегал от проявлений психологизма в самом методе: интерпретировать не значит «поставить себя на место другого». Интерпретация предполагает строгую логическую работу, направленную на поиск смысла159. Таким образом, герменевтика Г.Г.Шпета имеет фундаментальное значение для методологии исторической науки, выводя ее на новый уровень, позволяющий по-новому интерпретировать уже известные источники, извлекая из них новую информацию.

Именно в русле этой методологии находятся и труды ученых тартусско-московской семиотической школы - Ю. М. Лотмана, Б. А. Успенского, А. Я. Гуревича, Ф. М. Гершковича, Ю. К. Лекомцева и других. В частности, исследователи тартусско-московской семиотической школы выделяют ряд социально-коммуникативных функций, присущих любому тексту.

Ю. М. Лотман отмечает, что “в общей системе культуры тексты выполняют по крайней мере две основные функции – адекватной передачи знаний и порождения новых смыслов”160. Текст предполагает общение между адресантом (автором текста) и адресатом, без которого невозможно восприятие текста. Из этого вытекает функция текста как коллективной культурной памяти, когда происходит “общение между аудиторией и культурной традицией”, представленной в тексте. Неизбежным является для восприятия всякого текста и “общение читателя с самим собою”, когда “текст выступает в роли медиатора, помогая перестройке личности читателя, изменению ее структурной самоориентации и степени ее связи с метакультурными конструкциями”. Однако читатель не может воспринимать текст иначе, как в соответствии с представлениями своей культурной среды, то есть при восприятии происходит общение текста и культурного контекста: “перемещаясь в другой культурный контекст, они (тексты – Н.С.), ведут себя как информант, перемещенный в новую коммуникативную ситуацию”, актуализируя “скрытые аспекты своей кодирующей системы”161. Вот почему при восприятии любого высокоорганизованного текста неизбежно возникает несколько “пластов” восприятия, сочетание в одном тексте многих “голосов”. Названные положения применяются учеными семиотической школы к текстам различного характера, прежде всего – художественным произведениям162, а также к произведениям музыкального и изобразительного искусства163. Таким образом, текст понимается как в лингвистическом, так и в семиотическом, более широком контексте. При этом как вербальные, так и невербальные тексты различной природы и назначения оказывают влияние на формирование человека, взаимодействуют с культурной средой, изучение которой также обязательно для понимания текста.

Герменевтическим аспектам исследования текста уделяют внимание и современные философы, рассматривая деятельность человека через призму его языковой деятельности164. Немало внимания уделяется исследователями последних лет и герменевтике сакрального текста, который рассматривается прежде всего в процессе «сакральной коммуникации»165. При этом особый интерес отечественных исследователей вызывают именно сакральные тексты, принадлежащие к православной культуре166.

Развитию герменевтической методологии немало способствовали и достижения лингвистики в плане накопления материала о языке прошлого. С XIX в. лингвистами проделана огромная работа, связанная с изучением, в частности, древнерусского и церковнославянского языков, как с точки зрения их словарного состава, так и с точки зрения грамматики. Благодаря анализу огромного массива источников XI-XVII вв. ученым удалось реконструировать смысл большинства слов древнерусского и церковнославянского языка, фактически, восстановить ассоциативный ряд, связанный с тем или иным словом, который мог возникать у читателя прошлого. Результатом этой поистине титанической работы стали ряд словарей древнерусского языка, составителями которых были в XIX-нач. XX вв. А.Х. Востоков, И.И. Срезневский, другие ученые. С 70-х гг. XX в. выходит до настоящего времени не завершенное издание – «Словарь русского языка XI-XVII вв.». Другое важнейшее достижение лингвистики, без которого реконструкция понимания текста прошлого также была бы невозможна – создание грамматики древнерусского и церковнославянского языков, которая позволяет реконструировать понимание грамматических форм и их смысла, значение, например, порядка слов с точки зрения читателя прошлого167.

В этой связи не случайно и то, что, в особенности в последние годы, активно развивается лингвокультурология, связанная со стремлением не только рассмотреть историю языка, но и реконструировать картину мира, представленную в языке. К числу наиболее фундаментальных работ по этому вопросу принадлежит, в частности, монография Е.М. Верещагина и В.Г. Костомарова «Язык и культура»168. Особый интерес российских лингвистов вызывает старославянский язык и древнерусская книжность. Учеными рассматривается семантическое наполнение основополагающих понятий древнерусского человека и эволюция этих понятий. Так, Е. М. Верещагин и В.Г. Костомаров исследуют эволюцию богослужебных последований в связи с историческими событиями и бытованием источника, отражение картины нравов Древней Руси в вопросах в чине Исповеди169. Ряд работ Е.М.Верещагина также посвящены богословскому и этическому содержанию таких фундаментальных древнерусских понятий, как «слава», «жизнь», «житие»170. Эти же вопросы рассматривают А.М.Камчатнов171 и Т.И. Вендина172. Систематизированная картина мировоззрения древнерусского человека через призму старославянского языка представлена в монографии Т.И.Вендиной173. Как видим, герменевтический подход к тексту позволяет лингвистической науке выйти на междисциплинарный уровень и взглянуть на факты языка как на факты культуры.

Герменевтическая методология имеет важнейшее значение и для исторической науки, в особенности в случаях, когда картина прошлого воссоздается историком через словесный текст. По словам И.Н. Данилевского, «возрождение герменевтики на отечественной почве — в сочетании с новейшими достижениями текстологии — способно придать новый импульс развитию исторического источниковедения»174, помогая извлекать из источника новую информацию и способствуя большему пониманию исследователем точки зрения участников событий. Сама работа И.Н. Данилевского «Повесть временных лет: герменевтические основы источниковедения летописных текстов» (2005) является примером разработки таких подходов к изучению летописей, методик понимания летописного текста исследователем, одновременно будучи и примером того, что ученые-историки, разрабатывая методологию понимания текста прошлого, учитывают характер и особенности изучаемого источника, поскольку в каждом случае методология исследования будет иметь свои особенности.

Существуют эти особенности и изучения текстовой картины церковной реформы патриарха Никона. Прежде всего, здесь речь идет не об истолковании текста с пониманием точки зрения его автора, а об истолковании изменений, внесенных в текст. Следует иметь ввиду и цель такого истолкования – определение не авторской позиции, а причин негативной реакции на реформу текста со стороны современников событий XVII в. Таким образом, истолкование того или иного изменения должно быть дано с точки зрения среды бытования данного текста (культурная среда России XVII в.). Тем самым речь идет, в сущности, о попытке реконструкции особенностей восприятия никоновской реформы верующими XVII в. В связи с этим встает вопрос о самой возможности и пределах такой реконструкции.

Первая проблема, встающая здесь – особенности исследования текста прошлого, о которых говорит, в частности, Ю.М.Лотман: «Поскольку… отбор подлежащих запоминанию фактов каждый раз реализуется на основании тех или иных семиотических норм данной культуры, следует предостеречь от отождествления событий жизненного ряда и любого текста, каким бы «искренним», «безыскусным» или непосредственным он ни казался. Текст — не действительность, а материал для ее реконструкции»175. Иными словами, применительно к никоновской реформе, исследователь должен отдавать себе отчет в том, что реконструкция «образа идеальной аудитории»176 богослужебного текста является реконструкцией некоторого идеального образа верующего, которого «хотел бы» сформировать текст (но далеко не всегда – формировал на практике). Такая реконструкция может говорить об определяющих чертах духовной жизни верующих XVII в., однако не может являться в точном смысле реконструкцией самой духовной жизни.

Другая важная проблема – проблема хронологических рамок реконструкции. Как известно, православный богослужебный текст является текстом каноническим, что означает неизменяемость этого текста в основных его чертах на протяжении длительного периода времени. В частности, богослужебный текст в том виде, какой он имел до никоновской реформы, в основном сформировался на протяжении нескольких столетий (А.М. Пентковский отмечает в истории Русской Церкви три богослужебных реформы – реформу Феодосия Печерского (XI в.), митрополитов Алексия и Киприана (конец XIV – начало XV вв.), и патриархов Никона и Иоакима (XVII в.))177. Понятно, что текст, формировавшийся на протяжении столь длительного времени, вряд ли может рассматриваться как источник для изучения духовной жизни именно человека XVII в. Более правильно, как представляется, говорить об основных чертах вообще «дониконовского» благочестия, как его «видел» дониконовский богослужебный текст, и о чертах «идеального» верующего, как это понимали реформаторы периода патриаршества Никона.

Еще один вопрос, встающий при реконструкции восприятия текста – вопрос особенностей культурной среды, в которой происходила в рассматриваемый период «жизнь» текста. Факторами, определяющими ее особенности, являются прежде всего, факторы религии и языка.

В связи с необходимостью учета религиозного контекста большую актуальность приобретают имеющиеся уже научные достижения в области как богословия, так и философии религии. Именно философами и богословами формулируются основы православного мировоззрения, характеристики религиозного опыта, отношения к тексту в рамках православия.

Правомерен вопрос о возможности применения этих научных достижений для понимания православного сознания и мировоззрения XVII в. По мнению И.Н.Данилевского, в силу такой презумпции тождества мышления исследователя и автора текста прошлого «многие исследователи продолжают пытаться заставить автора источника говорить на незнакомом ему, — но зато понятном самому ученому — языке»178. Опасность такого подхода достаточно очевидна. В то же время следует сказать и об особенностях самого православия как религии. Православию в целом и его религиозному сознанию в частности свойственно сохранять свои основные черты на протяжении длительного времени. Проявлением этой особенности является, как известно, крайне осторожный подход Православной Церкви к реформированию богослужебного текста, который является внешним выражением религиозного сознания и мировоззрения (практически, реформа патриарха Никона является единственной реформой столь серьезного масштаба за всю историю Русской Церкви). Вот почему при рассмотрении богослужебного текста можно с некоторой долей уверенности говорить об основных, фундаментальных чертах религиозного сознания, характерных для православия на всем протяжении его истории и вполне возможно учитывать выводы по особенностям этого сознания позднейших богословов и философов. В то же время, эти выводы должны всякий раз находить подтверждение в других источниках, относящихся к изучаемому периоду. Именно поэтому при реконструкции восприятия текста совершенно необходимо использование современной тексту (а не исследователю) богословской литературы, на основе которой происходила интерпретация текста читателем.

Еще одной проблемой в области реконструкции восприятия текста является характер языковой среды. При этом важен вопрос о соотношении русского и церковнославянского языков и о степени остроты восприятия последнего. По мнению Б.А. Успенского, языковая ситуация в Древней Руси может быть определена термином «диглоссия» – речь идет о том, что церковнославянский язык применялся как сакральный, а разговорный – в повседневной жизни179. В XVII в. “русский язык начинает фиксироваться в языковом сознании как особая языковая система, противостоящая церковнославянскому языку”180, в связи с чем может возникать представление о церковнославянском языке как «непонятном», и, соответственно, может снижаться и острота восприятия сакрального текста и изменений в нем.

В связи с этим правомерно обратить внимание на специфику аудитории богослужебного текста: для большей части богослужебных текстов такой аудиторией были миряне, как, в основном, слушатели текста и священники, как читающие и слушающие. Очевидно, что во втором случае контакт с текстом был более прямым и эмоциональным, и, следовательно, влияние текста было более активным и непосредственным. Более того, именно для священства отмеченный исследователями переход к двуязычию был крайне сложен в силу того, что священник постоянно находился в состоянии именно диглоссии.

В самом деле, священник совершает службы и требы на церковнославянском языке, но общается с прихожанами, в том числе и во время совершения таинств (например, таинства Исповеди) на разговорном языке. Вот почему церковнославянский текст должен был восприниматься священством достаточно эмоционально. Достойно внимания, что все первые противники церковной реформы имели священный или монашеский сан, то есть именно эта категория верующих наиболее остро отреагировала на текстовые изменения. Таким образом, реконструкция восприятия текстовых изменений будет являться по преимуществу реконструкцией точки зрения на реформу именно священства. Говорить же о восприятии изменений мирянами по результатам такого анализа можно лишь с некоторой долей осторожности.

Представляется также, что на этапе реконструкции восприятия богослужебного текста аудиторией XVII в. вполне правомерно и использование имеющихся достижений лингвистики в плане изучения церковнославянского языка, а также истории русского языка.

Таким образом, понимание сакрального текста и характера изменений в нем может быть достигнуто в рамках герменевтической методологии, на стыке исторической науки, представляющей культурную среду данного текста и его историю, философии религии, определяющей характер и особенности понимания сакрального текста в рамках данной религии, и лингвистики, позволяющей понять не только языковые особенности текста, но и увидеть, как мог восприниматься текст и его изменения в рамках языковой среды изучаемого периода.

В связи с вышесказанным находится и структура настоящей работы: первая ее глава будет посвящена историческому контексту церковной реформы патриарха Никона и общему обзору событий, приведших к церковному расколу. При этом особое внимание мы уделим месту реформирования богослужебного текста в рамках церковной реформы в целом и текстологической картине исправления Требника и Часослова. Целью второй главы является показать роль богослужения в религиозной жизни России XVII в., а также роль и место богослужебного текста в религиозном сознании в рассматриваемый период и особенности его восприятия. Здесь же мы постараемся выделить, какие именно религиозные представления формирует богослужебный текст. Наконец, третья и четвертая главы рассматривают вопросы о том, каким именно образом в результате реформирования богослужебных книг могли измениться религиозные представления и какие последствия могли повлечь эти изменения для восприятия реформы.




Скачать 6,07 Mb.
оставить комментарий
страница1/31
Дата30.09.2011
Размер6,07 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   31
плохо
  1
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх