Тайна на дне колодца icon

Тайна на дне колодца


Смотрите также:
Реферат 2001. 04. 015. Тайна: движитель и двигатель литературы: сб. Исслед...
Д. Житомирский напути к исторической...
Тайна Воланда «Ольга и Сергей Бузиновские. Тайна Воланда»...
Анализ сцены первого акта пьесы М. Горького "На дне". " Пьеса «На дне», написанная в 1902 год...
Книга 4
Собрание карело-финских песен и баллад (рун) Киплинг Дж. Р...
Б. А. Смердов следы на дне аральского моря...
Взаимоотношения отцов и детей глазами современных старшеклассников...
Второй день ш меневских чтений в Семхозе...
Информационный бюллетень литературы по языкознанию и литературоведению...
«Тайна гибели Есенина»...
Эльвира Сибгатуллина sibal 19foks@mail ru, 8-904-767-48-60...



Загрузка...
страницы: 1   ...   34   35   36   37   38   39   40   41   42
вернуться в начало
скачать
^

ТАЙНА РАСКРЫТА?



Начав заниматься фотографией, я уже не мог это дело бросить и все оставшиеся у меня деньги тратил на покупку пластинок, фотобумаги и нужных химикалиев, так что в конце концов остался буквально (прошу простить за не слишком изящное выражение) без штанов. Вернее сказать, без собственных штанов, так как штаны на мне все же были, но не собственные, а государственные. Короче сказать, я ходил в полученной мной на заводе спецовке, имевшей довольно непрезентабельный вид.

Помню, отец почему-то был дома и как-то по-особенному, внимательно посмотрел на меня, и на лице у него появилось выражение, словно он сделал неожиданное для себя открытие.

– Слушай, – сказал он мне, – да ведь ты у нас, оказывается, невезучка!

Я даже опешил вначале, потому что уж никак не считал себя обиженным в чем-то судьбой. Учеба моя шла хорошо. У меня было увлекательное занятие, дававшее мне глубокое удовлетворение, я бы даже сказал – ощущение счастья. Работать я перешел на ближний завод, и свободного времени оставалось больше. Еще на первом заводе я вступил в профсоюз, и у меня был уже солидный (по тем временам) стаж. Сам отец очень гордился своим профсоюзным стажем, а вступил он в члены профсоюза железнодорожников, еще когда работал в железнодорожных мастерских. Так что, по моим понятиям, у меня все складывалось довольно благоприятно, и я был просто озадачен таким заявлением отца.

– Почему невезучка? – с недоумением спросил я.

– Да вон Павлушка, смотри, в профшколе учится, картину продал, экипировался, а ты…

У меня так и чесался язык сказать, что никакой картины Павлушка не продавал, что ему, правда, повезло однажды с золотом, но на таком везении никаких разумных расчетов строить нельзя, потому что с тех пор он перекопал чуть ли не весь участок, но ни одной крупиночки золота так и не нашел.

Я, однако, удержался и ничего не сказал отцу. Брату же я говорил, что золото, очевидно, залегает на большой глубине и для его разведки надо копать поглубже или бурить скважины, на что брат отвечал, что он не дурак, чтоб бурить скважины, потому что если повезет, то золото можно найти и на поверхности, а если не повезет, то тут хоть бури, хоть не бури – все равно ничего не найдешь.

– А если ты дурак, то бери и бури, – предлагал он мне.

У меня, должен признаться, к тому времени интерес к золотоискательству почему-то совсем пропал и не было охоты не то что бурить, а даже копать.

А на следующий день отец поехал в Киев и случайно встретил Апельцына, который рассказал ему, что Павлушка продал ему золотой песок. Домой он вернулся в этот день рано и был мрачный, как грозовая туча. Не сказав никому ни слова, он полез в шкаф, достал шкатулку, вынул из нее уже известный нам флакончик с щепоткой золотого песка. Убедившись, что золотой песок на месте, отец, однако, не успокоился, а помрачнел еще больше и метнул в сторону брата испепеляющий взгляд.

«Вот и молния! – пронеслось у меня в голове. – А сейчас будет гром».

– Говори, мерзавец, где ты взял золото? – загремел отец, не выпуская из рук флакончика.

– Ка-а-кое золото? – заикаясь от испуга, пролепетал брат.

– Которое ты продал Апельцыну. Ты где его взял?

– Ах, это… – протянул, овладев собой, брат. – Ну, я взял его там, где и ты.

– Там, где и я? – возмутился отец. – У меня нет никакого золота!

– А это что у тебя в руках?

Отец встряхнул флакончик, который все еще продолжал держать в руках, и сказал:

– Этот песок я привез из Сибири.

– Знаем, из какой Сибири, – с насмешкой ответил брат.

– Где же я, по-твоему, его взял, если не в Сибири?

– В колодце.

– В каком колодце?

– Ну, в нашем колодце. В каком же еще?

– А-а… – протянул отец и раскрыл рот, словно вытащенный из воды окунь. – А… а ты, значит, песок, который отвез Апельцыну, достал из колодца?

– Из колодца, – подтвердил брат. – О чем же я тебе толкую?

– А какое же ты имел право брать песок из колодца? Ты его положил туда, что ли?

– А ты, что ли, его туда положил? – парировал брат.

– Да, если хочешь знать, именно я его туда и положил. А ты что думал?

– Я думал… Что я думал? – растерянно пробормотал брат, как бы спрашивая сам себя. – Я думал, там золотоносная жила.

– Что? Золотоносная жила?!

Отец вдруг расхохотался так громко, что я заподозрил, не спятил ли он с ума.

– Варя! – закричал отец, зовя мать, которая была занята чем-то во дворе. – Послушай, что этот пентюх придумал!

Отец всегда называл брата пентюхом, когда сердился. Когда мать пришла, он рассказал, что Павлушка умудрился выудить из воды золотой песок, который они вместе с ней бросили в колодец на счастье в день своей свадьбы.

Не помню, чтоб мать была очень огорчена этим обстоятельством. Еще прошлой весной мы продали ставшие ненужными нам телегу, сани, конскую упряжь и купили хорошую молодую дойную козу. Эта коза давала очень вкусное молоко, а есть могла все: и траву, и сено, и осыпавшиеся с деревьев осенние листья, и хлебные корки, и картофельные очистки, и капустные кочерыжки. Нынешней весной она родила козленочка, вернее, козочку. Они обе, и коза и козочка, бегали за матерью, как собачонки. А матери словно доставляло удовольствие заботиться о них.

Выслушав юмористический рассказ отца про золотоносную жилу, мать ушла к своим козам. Отец же стал допытываться у брата, почему ему пришло в голову лезть в колодец. Брат ответил, будто я сказал, что в колодце есть золотые слитки. В результате отец переключил свое внимание на меня и стал спрашивать, откуда я взял, что там золотые слитки. Я ответил, что сам впервые слышу про золотые слитки и никогда о золотых слитках не говорил, а если и говорил что-нибудь, то только о серебряных слитках, которые перевозили в почтовом вагоне на поезде, а какие-то не то бандиты, не то экспроприаторы отцепили вагон, слитки переложили в телегу и ускакали с ними на тройке лошадей, а потом полиция целый год искала этих похитителей и только одного из них поймала, а он сказал, что слитки бросили в колодец.

– В наш колодец? – удивился отец.

– Да почему в наш! – ответил я. – Мало ли колодцев на свете.

– Просто какая-то чушь, ерунда, сапоги всмятку! – ворчал недовольно отец. – Золотоносная жила, серебряные слитки, экспроприаторы, полиция… Какая сейчас может быть полиция!

– Так это же не сейчас, а при проклятом старом прошлом еще, – ответил я.

Отец только рукой махнул, но тут же спохватился.

– А деньги, которые ты получил от Апельцына, где? – обратился он к брату.

– Деньги на мне, – ответил Павлушка.

– Это как понимать?

– Ну, на мне. – Брат похлопал себя рукой по пиджаку, по брюкам.

– А-а… – понимающе протянул отец. – А ты говорил, картину продал. Ты продал картину?

– Да ну вас с картиной! – с досадой ответил брат. – Теперь не старый режим. Теперь буржуев нет, и никакой дурак тратить деньги на картины не станет.

– Как это так?

– Да вот так.

– Чушь какая-то, – начал было снова отец, но тут же махнул рукой и больше к этой теме не возвращался.

^

ПУТЕШЕСТВИЕ В ДЕТСТВО



Штаны, или, вернее сказать, более или менее приличный костюм мне все же пришлось купить, так как наступила пора сдавать экзамены в институт, куда я не мог явиться в простой рабочей спецодежде. Да и со спецодеждой, беря расчет на заводе, я вынужден был распроститься. Пришло время волнений, известных каждому, кто когда-нибудь куда-нибудь поступал. И пусть не думают теперешние абитуриенты, что тогда поступить в институт было легче, что конкурсы были меньше. То был период, когда всех обуяло стремление чему-нибудь учиться. Поступала не только молодежь, получившая среднее образование, – поступали кадровые рабочие, которые в дореволюционные годы не имели возможности учиться, теперь закончившие рабфаки; поступали бывшие военные, демобилизовавшиеся из армии и успевшие пройти нужную подготовку.

Признаюсь, что больше всего я боялся экзаменов по рисованию, так как совсем не готовился к ним. Экзаменов этих было три: рисунок с натуры, рисунок по памяти и вольная композиция в цвете. Когда я узнал, что только на рисунок с натуры дается целых пять часов, я воспрянул духом. За пять-то часов, думалось мне, я уж что-нибудь да намалюю. Никогда в жизни на рисование больше двадцати минут за один присест я не тратил. Мне повезло в том отношении, что я познакомился с ребятами, учившимися на подготовительных курсах, имевшихся при институте. Большинство из них обычно успешно проходило приемные испытания, так как усваивало манеру преподававших на курсах институтских профессоров. Этим профессорам нравилось иметь последователей, иметь, так сказать, «свою школу», а сами они рисовали так, чтоб фигуры или предметы были словно вырезаны из картона, как у художника Матисса, или представляли собой как бы соединение водосточных труб, вроде как у художника Фернана Леже, и притом еще, чтобы как бы разваливались на куски, как у Пикассо. Манеру эту нетрудно было усвоить, – требовалось только пойти на компромисс со своей совестью тому, у кого уже установились какие-то взгляды на искусство, но поскольку мои взгляды еще не определились и я тогда не знал, в чем заключается искусство живописи, и думал, что оно, может быть, и заключается в том, чтоб выворачивать вот так наизнанку предметы, и поскольку к тому же я не собирался сделаться живописцем, то мне, в сущности, все равно было, как рисовать.

На фотокиноотделении, куда я поступил, все ребята отличались какой-то одержимостью, приверженностью к своему делу. И это как бы само собой объединяло, сближало нас. А может, это была просто молодость вообще. Уж очень мы любили поболтать, порассказать друг другу о разных случаях из своей жизни, главным образом с юмористической окраской, поговорить о кино, о театре, вообще об искусстве. Многие не расходились по домам тотчас после занятий, а оставались, чтоб порисовать в мастерской, поснимать в павильоне, проявить в фотолаборатории материал или просто потрепаться (это тогдашний жаргон) с товарищами. Часто темы разговоров не исчерпывались тут, а продолжались еще и на улице, по дороге домой.

Однажды, когда я шел с одним из своих товарищей, Виктором Конотопом, по Большой Подвальной, он вдруг предложил:

– Зайдем к Женьке Зотову.

О своем знакомстве с Зотовым Виктор мне никогда не говорил, но сказано это было так, словно я должен был знать, о ком идет речь. Я сказал, что, когда учился в приготовительном классе гимназии, у нас был мальчишка по фамилии Зотов. В самом начале года он имел несчастье стащить у товарища очаровавший его мальчишечью душу перочинный ножичек. За это его тут же исключили из гимназии. Он бежал из дому, добрался до Одессы, пробрался тайком на корабль и пустился в дальнее плавание.

– Это он, – сказал Виктор.

Я почувствовал, что совершил оплошность, сболтнув то, что Виктор мог и не знать о своем знакомце. Боясь, как бы не сделать и еще глупость, я сказал:

– А хорошо получится, если я вдруг приду? Такая встреча может быть для него неприятна.

– Вся эта история ему дорого обошлась, – сказал Виктор. – В конце концов он вырос честным человеком, но в нем живет чувство вины и какая-то неуверенность в себе. Хотелось бы, чтоб он убедился, что его детской ошибке сейчас значения уже никто не придает, что все это осталось в прошлом. Когда его мать узнала, что мы вместе учимся, то просила затащить тебя к ним. Она, кажется, знает твоего отца и тебя, кажется, где-то видала.

Мы поднялись на второй этаж и очутились в квартире, напоминавшей нашу бывшую квартиру на Марино-Благовещенской улице, но более обжитую, где каждая вещь как бы срослась со стенами и что-то говорила о ее хозяевах. Я был до крайности удивлен, как мало могло измениться лицо восьмилетнего мальчишки, превратившегося в долговязого худощавого юношу, или, вернее было бы сказать, молодого человека. Хотя прошло больше десятка лет, я его сразу узнал. Тот же непокорный вихор на лбу. Те же светлые, почти неприметные на лице брови. Открытый взгляд приветливых серых глаз и робкая, привычная, словно застывшая на губах улыбка. Непривычны были только его большие, подвижные, как у музыканта, руки и острые, худые коленки, обрисовывавшиеся под материей брюк, когда он сидел на низком кресле.

Разговор завязался так, будто мы расстались только вчера. Я расспрашивал о морях и странах, где ему пришлось побывать. Он рассказывал скромно, без того превосходства, которое встречается у «старых морских волков» перед сухопутной крысой вроде меня, которая знает море только по учебнику географии да по романам Жюля Верна. Я спросил, что он делает сейчас. Он сказал, что работает кочегаром на паровозе, в море уходить не собирается, так как хочет поступить на рабфак, но побаивается, что не одолеет алгебры.

Я ответил, что бояться нечего, так как я задумал снять учебный фильм: «Пять уроков алгебры для отстающих или непонимающих».

– Так это еще жди, когда ты снимешь, – ответил он.

– Ждать не надо. Я тебе расскажу содержание, и ты все поймешь.

В это время в комнату вошла женщина. Мне показалось, что я ее уже где-то видел. Виктор сказал:

– Мария Гавриловна, это Коля Носов.

Приветливо улыбнувшись и протянув мне руку, она сказала:

– Мы, кажется, с Николаем Николаевичем уже немножко знакомы. Вы помните? ..

– Я помню чудное мгновенье, – ответил я, сразу вспомнив обстоятельства нашей встречи, как только услышал ее голос.

А обстоятельства были такие. Я смотрел концерт из-за кулис, куда меня привел отец лет десять назад. На сцене артист, которому я от души желал провалиться под пол, старательно исполнял романс Глинки на слова Пушкина «Я помню чудное мгновенье…». В это время в противоположной кулисе появилась молодая красивая женщина… та, которая сейчас стояла передо мной. Услыхав мой ответ, она залилась счастливым смехом и сказала:

– Я вижу, вы точно помните. А я правда была тогда хороша собой?

– Вы и сейчас не хуже, – ответил я.

– Вы дамский угодник! – продолжая смеяться, сказала она. – А тогда смотрели на меня волчонком. Вы были такой хорошенький маленький гимназистик, и мне так хотелось приласкать вас!

Она ласково взъерошила волосы на голове Женьки, сидевшего в кресле и со своей застывшей улыбкой слушавшего наш разговор. Мне вспомнилось легкое прикосновение ее теплой ладошки к моей макушке. Тогда. Там. За кулисами.

– Вы зачем смотрели на меня волчонком? – строго спросила она.

– Я вас принял за артистку, – ответил я. – А я с тех пор, как был малышом, очень боялся артисток, потому что, как только попадался им на глаза, они тотчас бросались меня целовать.

– Но теперь вы уже не боитесь артисток? – спросила она.

– Теперь не боюсь, но теперь они почему-то уже не бросаются целовать меня.

Этот ответ насмешил всех, а меня самого, как это случается с некоторыми остряками, больше всех.

Она сказала:

– Вы, я вижу, как и прежде, любите посмеяться. Тогда вы, кажется, чуть не упали от смеха со стула у нас на представлении.

– Вы наговариваете на меня, Мария Гавриловна. Я не чуть не упал, а просто свалился со стула на пол.

Она позвала нас пить чай. За столом спросила о моем отце. Я сказал, что у отца дела плохи. С тех пор как распался квартет, он играет со своим приятелем в кабачке.

Главная же беда – пьет.

– Что пьет? – спросил Женька.

– Ну, не чай, конечно, – развел я руками.

– Это я понял. Я в том смысле спрашиваю, водку пьет или легкие вина.

– Пьет водку и от легких вин не отказывается. Это зависит от того, чем угостят захмелевшие посетители. А у них страсть: как только напьются, сейчас же музыканта угостить.

– Да, это нехорошее для него место, – сказала Мария Гавриловна.

– А куда он пойдет? В драматические актеры не годится. Петь не может.

– Почему петь не может? – спросил Женя.

– Чтоб петь, надо голос иметь, – говорю.

– Как же он пел в квартете?

– Так квартет как строится, – начал объяснение я. – Там четыре голоса: первый тенор, второй тенор, баритон и бас. Первый тенор, баритон и бас могут выступать соло. Это красивые голоса. А у него второй тенор. Что называется, ни два, ни полтора. Высокие ноты, как первый тенор, он брать не может, низкие ноты, как баритон, тоже не может. В квартете партию второго тенора он может вести, а для сольного выступления не годится. Петь, конечно, можно, только слушать нельзя.

– А что он до этого делал?

– По-моему, он всю жизнь пел да на гармошке играл. Правда, одно время работал на железной дороге. Зимой лопаты делал, но это ему не нравилось. Летом кочегаром на паровозе ездил. Это, кажется, ему было больше по душе.

– Почему же сейчас на паровоз не идет?

– Сейчас, говорит, безработица.

– Какая безработица? – махнул рукой Женя. – Сейчас транспорт развивается. Мы закупаем паровозы в Швеции. Получаем новые сормовские паровозы. В депо требуются кочегары, машинисты, помощники машинистов.

– Хорошо, что ты сказал. Надо будет сказать ему, – ответил я.

– Мамуся, – обратился Женя к матери, – Коля собирается снять научную кинокартину «Алгебра в два счета для дураков». Он поможет мне одолеть эту науку.

– А вы хорошо учились по алгебре в школе? – спросила Мария Гавриловна.

– Хуже некуда! – ответил я. – Но это как раз и ценно, потому что я теперь знаю, на чем обычно спотыкаются изучающие этот предмет. А вообще – это не наука, а, как говорил Манилов Чичикову, в некотором роде совершенная дрянь, чепуха, выдуманная, чтоб пугать маленьких детей. А взрослому человеку надо только растолковать, в чем секрет фокуса, глядишь – и самого фокуса нет: просто ловкость рук, мыльный пузырь, просто фу-фу, как говорил Чичиков.

– Это ты уж загнул, – сказал Виктор. – Про мыльный пузырь Чичиков не говорил.

– Но про фу-фу говорил?

– Про фу-фу говорил. Это точно, – согласился Виктор. – И еще он говорил: «Какой же русский не любит быстрой еды? »

Этой шуткой он до слез рассмешил Марию Гавриловну, которая только и делала, что подсовывала нам чего-нибудь поесть, и, казалось, была очень довольна, что мы с Виктором уписывали все с истинно студенческим аппетитом.

О многом мы болтали в тот вечер. Прощаясь, Мария Гавриловна просила нас с Виктором приходить. И это была не просто вежливость.

Я возвращался в студенческое общежитие, где тогда жил, и у меня было такое чувство, словно я возвращаюсь из своего прошлого, из своего детства, куда так неожиданно для себя вдруг попал.

ТАЙНА



Обычно по субботам я приезжал на воскресенье домой. И не только для того, чтобы побыть с родными, но и, как говорится, в рассуждении, чего бы покушать, потому что жили мы с братом на одну стипендию. На одну в буквальном смысле слова, так как стипендию получал только я. В те времена стипендиями обеспечивали не всех студентов подряд, а лишь членов профсоюзов, рабочих с производственным стажем, беднейших крестьян, так называемых незаможников. Брат же ни под одну из этих категорий не подходил.

На этот раз у меня еще была цель: поговорить с отцом относительно появившейся возможности поступить работать на железную дорогу. Я не знал, как приступить к этому разговору, потому что отец не любил, когда его, как он выражался, начинали учить жить. В эту субботу к тому же отец явился домой с новыми проклятиями по адресу своего постоянного невезения. На этот раз невезение заключалось в том, что его приятель Демка решил окончательно вернуться к себе в Венгрию. Неодолимая сила уже давно тянула его в родные края. Распадался, таким образом, еще один процветавший «художественный ансамбль». Подыскать замену такой бесшабашной головушке, как Демка, по всей очевидности, было трудно.

Я подождал, когда отец понемногу угомонится, и начал разговор издалека.

– Тебе Мария Гавриловна велела кланяться, – говорю.

– Какая Мария Гавриловна?

– Зотова.

– А, это у которой с сыном что-то случилось?

– Ничего, – говорю, – с ним не случилось. Объехал на пароходе полсвета, теперь на железной дороге работает кочегаром. Доволен. На паровозе, говорит, лучше. Не то что в море!

– Да уж, конечно.

– Только не каждого туда и берут, – говорю. – Я, помню, хотел на железную дорогу хотя бы путевым ремонтным рабочим устроиться, – не взяли. Сказали, что только членов профсоюза железнодорожников принимают. Это законно, по-твоему? Чтоб стать членом профсоюза железнодорожников, надо на железной дороге поработать, а чтоб поработать на железной дороге, надо членом профсоюза железнодорожников быть. Заколдованный круг!

– Ну, на железной дороге свои правила, – сказал отец. – У членов профсоюза железнодорожников привилегии. Бесплатный проезд, например. Напринимай всех в профсоюз, а потом катай всех бесплатно!

– Ну и получили пилюлю! – говорю. – Паровозов в Швеции накупили. Машинисты требуются, кочегары, а их нет. Вот и стоят паровозы без дела…

– Какая чепуха!

– Вот тебе и чепуха! – говорю.

Мать вмешалась.

– Ты бы пошел, – говорит. – Хотя, – она махнула рукой, – тебя не возьмут.

– Это почему же? – вскинулся отец.

– От тебя винищем за версту разит. Разве пьянице паровоз доверят?

– Какой же я пьяница? Если выпью когда, то разве что для компании.

– Все алкоголики так говорят.

– Ну вот: я уже алкоголик! Я член профсоюза железнодорожников. Меня не имеют права не взять.

– Какой же ты член?

– У меня профсоюзный билет есть.

– Так там уже забыли, что у них такой член. Ты и членских взносов не платишь.

– Я безработный. Имею право не платить.

В общем, разговорная машина была пущена в ход, и в конце концов уже не мать говорила, что отцу надо на паровоз идти, а отец матери.

В конце концов он все же пошел в депо, где встретил многих старых знакомых. Его приняли на должность кочегара. Отец попросился на нашу линию, то есть на линию, которая шла через Ирпень. Когда я в следующий раз приехал домой, малыши, то есть Лялька и Бобка, ходили надувшись от гордости, словно два индюка.

– Папка будет на паровозе работать! – таинственно сообщил мне Бобка и, переглянувшись с Лялькой, добавил: – Видал миндал?

Это такое присловие было у отца. Малыши подхватили его и теперь к каждой своей фразе добавляли этот «видал миндал».

– Будет машинистом! – сказал Бобка.

– Видал миндал! – ответила Лялька. – Кочегаром!

– Ну, сначала кочегаром, а потом машинистом. Видал миндал?

– Видал миндал! – ответила Лялька. – В машинисты сразу не берут. Сначала помощником машиниста.

– Ну, помощником машиниста, а кто главнее, по-твоему, машинист или кочегар?

– Конечно, машинист.

– Много ты понимаешь! Кочегар важнее. Видал миндал?

– Смотрите на него! Видал миндал! Машинист управляет машиной!

– А без кочегара паровоз все равно не поедет. Вот тебе и видал миндал!

Не зная, что сказать, Лялька просто дала Бобке по шее, спросив при этом, видал ли он миндал.

Бобка ответил ей тем же и тоже спросил про миндал. Некоторое время они просто тузили друг друга и только было слышно:

– Видал миндал?

– Видал миндал?

В это время пришел отец и спросил, из-за чего шум. Драчуны бросились к нему со слезами на глазах.

– Вот скажи, кто главнее на паровозе: машинист или кочегар? – перебивая друг друга, спрашивали они.

– Оба главнее, – попробовал отшутиться отец.

– Нет, ты скажи.

– Я и говорю. У машиниста свои обязанности, у кочегара – свои. Ты, наверно, думаешь, что у кочегара только и дела, что уголь в паровозную топку лопатой бросать? – спросил он Бобку.

– Да, – наивно отвечал Бобка.

– Как бы не так! А за температурой кто должен следить? Кочегар! А за давлением в паровом котле? Опять кочегар. А колосники кто должен прочистить?

– Какие колосники?

– Подрастешь – узнаешь! – не вдаваясь в подробности, ответил отец. – А трубы продуть? А нагар снять? А запас воды в тендере сделать?

– А разве воду в тендере возят? – спросила Лялька.

– А ты думала, в чайнике? – рассмеялся отец. – А каменный уголь в топке разжечь? Вы, может быть, думаете, что уголь в топке как дрова в печке – сунул спичку, они и горят?

– А разве нет?

– Вот я вам принесу с паровоза кусок угля. Вы его бросьте в печку. Увидим, загорится он у вас или нет.

На следующее утро, заслышав грохот колес проносящегося по мосту поезда, малыши с визгом выскакивали из дома и, остановившись на пригорке у края обрыва, махали руками вслед проносившимся поездам.

Я в тот день в институт не поехал, сейчас уже не помню почему. Кажется, простудился и прихворнул. Малыши учились во вторую смену и после обеда убежали в школу. Днем пригородные поезда ходили редко. До наступления темноты из Киева должен был пройти еще только один трехчасовой поезд. Мать что-то шила, пристроившись у окна. Я заметил, как она не то нетерпеливо, не то тревожно поглядывает на стрелки стенных часов. Потом накинула на плечи свое ветхое осеннее пальтецо, пошла в сарай и вывела на пригорок козу. Была поздняя осень. Трава на пригорке увяла. В окно я видел, как коза опускала голову вниз, нюхала увядшую траву, потом поднимала голову кверху и заглядывала в глаза матери, будто хотела спросить, зачем она ее сюда привела.

Но вот со стороны моста послышался грохот. Выскочив из-за прибрежных ив, поезд помчался по железнодорожной насыпи. Мать подняла руку, словно хотела поправить платок на голове, застенчиво огляделась по сторонам и робко помахала рукой навстречу приближавшемуся паровозу. Из окошечка паровозной будки кто-то высунулся и замахал рукой, в которой трепетал на ветру зеленый железнодорожный флажок.

Отгрохотал, затих исчезнувший за поворотом дороги поезд. Мать вернулась домой. Украдкой вытерла набежавшие на глаза слезы. Я сделал вид, что ничего не заметил.

В ту же ночь выпал снег и уже не сходил с земли до самой весны. Были морозы и оттепели. Были метели, и вьюги, и снежные заносы, задерживавшие движение поездов.

И прошло полгода. И снова была весна. И покрылась новеньким зеленым ковром земля. И зазеленели свежей весенней зеленью деревья вокруг.

И было ослепительное апрельское утро. Мы с отцом шли на станцию. Он ехал на работу, я – в институт. И он сказал:

– У меня сегодня торжественный день. Уже не кочегаром поеду, а помощником машиниста. Теперь уже смело могу сказать, что трудности позади.

– Трудно было кочегарить? – спросил я.

– Кочегарить было нетрудно. Трудно было человеком стать.

– Как это? – сделал я вид, что не понял.

– Все тянуло к старому, понимаешь! Спасибо, мать помогла!

– Как же она помогла?

– В первый же день она вышла на бугор перед домом и помахала рукой. И не знаю, почему эта картина так взволновала меня. На следующее утро у меня было, однако ж, такое настроение, что впору бросить все и пойти обратно в этот вертеп с его пьяным угаром, к которому я привык за столько лет. Но я задумал: поеду еще раз; если мать выйдет снова, значит, такова судьба – останусь на паровозе.

– И она вышла?

– Вышла. И представь себе: с тех пор каждый раз – и в снег и в мороз, и в метель и в дождь – что бы ни было, она выходит на пригорок и машет рукой. Теперь вот – поверишь? – уже месяц меня совершенно не тянет к вину. И я знаю: больше уже и не потянет. Я свободный человек. Поезжу годик помощником и стану машинистом. Так что все впереди! И запомни: мы чувствуем, что счастье было, когда оно уходит от нас. Но не чувствуем, когда оно есть. Не надо гневить судьбу. Я счастлив.

– Вот видишь, как вышло, – сказал я. – Пока ты верил, что тайна на дне колодца принесет счастье, оно отворачивалось от тебя. А теперь, когда на дне колодца нет тайны, счастье пришло.

– Почему же теперь нет тайны?

– Ну, мы с Павлушкой золото вынули.

– Золото вынули, а тайна осталась, – ответил отец. – Когда в день нашей свадьбы мы с матерью бросили в колодец это золото, каждый из нас задумал желание, и мы дали обещание прийти в день нашей золотой свадьбы, то есть через пятьдесят лет, к колодцу и сказать друг другу, что каждый задумал.

– И вам ни разу не хотелось сказать, что вы задумали?

– Хотелось, конечно. Терпеть трудно. Но сказанное легко забывается. А то, что нужно хранить в тайне, помнишь крепче. Вот мы и терпим оба. И хочется дожить, чтоб сказать…

Так мы разговаривали в тот раз.

И я навсегда запомнил тот разговор.

И куда бы я ни поехал с тех пор, где бы я ни был, я вижу картину.

Я вижу мчащийся по рельсам поезд. Я вижу пригорок и стоящую на краю обрыва маленькую женщину. Она машет рукой поезду, уносящемуся вдаль.

Я вижу старый колодец. И я вижу мужчину и женщину с белыми, словно в снегу, головами. Они идут по зеленой траве, взявшись за руки. Так ходят маленькие детишки, боясь потеряться в этом странном мире, где мы с вами живем. Я вижу, как они подходят к дряхлому полуразвалившемуся колодцу и долго стоят с непокрытыми головами. И я вижу, как он наклоняется и что-то шепчет ей на ухо. И я вижу, как, обхватив его за шею руками, она что-то шепчет в ответ. Но я не слышу, о чем они говорят. Это тайна.




оставить комментарий
страница42/42
Дата01.10.2012
Размер3,19 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   34   35   36   37   38   39   40   41   42
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх