Учебное пособие Тобольск 2005 удк icon

Учебное пособие Тобольск 2005 удк


1 чел. помогло.

Смотрите также:
Учебное пособие Тобольск 2005 удк...
Учебное пособие Санкт-Петербург 2005 удк 662. 61. 9: 621. 892: 663. 63 Ббк г214(я7)...
Учебное пособие г...
Учебное пособие Екатеринбург 2005 удк 551. 510. 42 + 628...
Учебное пособие Тюмень, 2005 удк 33. 01 (075) ббк 65Я73...
Учебное пособие удк 159. 9(075) Печатается ббк 88. 2я73 по решению Ученого Совета...
Учебное пособие Москва, 2005 удк 50 Утверждено Ученым советом мгапи...
Учебное пособие Омск 2005 удк 82(091+075)...
Учебное пособие тверь 2008 удк 519. 876 (075. 8 + 338 (075. 8) Ббк 3817я731-1 + 450. 2я731-1...
Учебное пособие одесса смил 2005 ббк 88. 6я73 а 39 удк 159. 9(075. 8)...
Учебное пособие Москва 2005 ббк 60. 55 Рецензенты : д ф. н., проф...
Учебное пособие Москва, 2011 удк перевалов В. В...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   19
вернуться в начало
скачать
^

Крысько В. Г. Союз наук в развитии этнической психологии



Этническая психология — это самостоятельная, довольно молодая и одновременно достаточно сложная отрасль знаний, возникшая на стыке таких наук, как психология, философия (социология) и этно­графия (этнология), которые в той или иной мере изучают нацио­нальные особенности психики человека и групп людей. Имея свои задачи, свои возможности в познании психологических особенностей представителей разных этносов, эти науки вступают в особое своего рода сотрудничество с этнопсихологией, привнося в ее пространство важные характеристики, выводы, предлагая свои научные позиции.

Философия (от греч. sophia — мудрость) — одна из наиболее древних наук — теоретически осмысливает социальное и психологи­ческое своеобразие этнических групп и их представителей, прежде всего наций, и выясняет специфику его влияния на внутри- и межна­циональное взаимодействие и общение людей; разрабатывает мето­дологические принципы познания этих явлениям Представители оте­чественной теории наций и межнациональных отношений и многие их коллеги за рубежом давно уже признают наличие специфических черт национального характера (национальной психики) и их особого сочетания (находящего выражение в психическом складе нации, эт­носа) у членов той или иной этнической общности, проявляющихся активно в их деятельности и поведении.

Социология (от лат. societas — общество + logos — учение), в свою очередь, всегда исследовала в рамках своей дисциплины качествен­ные характеристики национальных групп, выявляла их место в соц­иумах, параметры и отличительные характеристики, вот почему она не может оставить без внимания и их психологическое содержание.

Этнография же (от греч. ethnos — племя, народ + grapho — пишу или этнология — от греч. ethnos + logos — учение) была изначально ориентирована на познание и обобщение данных о национальных традициях, привычках и вкусах, специфических особенностях пове­дения и действий людей различных этносов, непосредственно сталки­валась с проявлением в этих феноменах психологического своеобра­зия, не могла не комментировать его специфику, в определенной мере ее описывать и изучать.

Психологическая наука, и в частности ее отрасль — социальная психология (от лат. societas — общество + греч. psyche — душа + logos — учение), — в силу предназначения должна заниматься конкрет­ным анализом национальных особенностей психики людей и выявле­нием закономерностей их проявления и функционирования. Национальная (этническая) принадлежность индивида, — отмечает Г.М. Андреева, — является чрезвычайно значимым для социальной психо­логии фактором потому, что она фиксирует определенные характери­стикой микросреды, в условиях которой формируется личность» . А так как сфера проявления национальных особенностей психики индивида достаточно обширна, закономерно вторгается в макро­среду и в то же время весьма рельефно очерчена в структуре обще­ственного сознания (общественного бытия), выделилась особая от­расль социальной психологии — этническая психология (от греч. ethnos — племя, народ + psyche — душа + logos — учение).

Вместе с тем этническая психология должна развиваться в тесном сотрудничестве с другими науками;/Ее взаимодействие с ними обус­ловливается необходимостью объединения усилий многих исследова­телей в интересах изучения сходного объекта — явлений, выступающих следствием взаимодействия, общения, взаимоотношений и пове­дения людей в составе этнических общностей.

^ Этнология (этнография) и социология помогают психологам: методологически верно и всесторонне более грамотно осмысливать потребности, ценностные ориентации, настроения, чувства, тради­ции, привычки и нравы представителей различных национальных групп; осознавать, как они влияют и в каком соотношении находятся с национально-психологическими особенностями людей, как послед­ние проявляются в процессе социального и культурного их бытия. В связи с этим предметом исследований социологов и этнографов вы­ступают не собственно национально-психологические особенности, отличающие одних людей от других, а социокультурные феномены, а также социальная специфика внутригрупповых и межгрупповых этнических отношений.

^ Историческая наука дает возможность психологам точно интерп­ретировать факторы и источники формирования национально-психо­логических особенностей представителей тех или иных этнических общностей, правильно оценивать формирование, функционирование и трансформацию конкретных проявлений психики этих людей на различных исторических этапах их развития.

С другой стороны, эти и другие науки, например, педагогика (от греч. pcdagogike—наука о воспитании детей), политояогия (от греч. politika — государство или общественные дела + logos — учение) нуждаются в результатах исследований психологов, поскольку без них не могут быть правильно объяснены конкретные явления, отно­сящиеся к областям их собственных интересов. Так, политология с помощью этнопсихологов может более точно описывать специфику протекания политических процессов в конкретных национальных ре­гионах, которая во многом зависит от своеобразия проявления наци­онально-психологических особенностей народов, в них проживаю­щих. А педагогам этнопсихология способна подсказать, например, наиболее адекватное содержание воспитательных мероприятий, т.к. во многом определяется спецификой национального опыта конкрет­ной этнической общности.

Кроме того, в настоящее время из конкретных наук выделились прикладные отрасли знаний, ориентированные на изучение нацио­нальной специфики многочисленных явлений и процессов, без ана­лиза результатов исследований которых не может обойтись этниче­ская психология. Вместе с тем эти отрасли знаний отличаются своим предметом и соответственно спецификой исследований.

Так, этносоциология (от греч. ethnos — племя, народ и лат. so-cietas — общество + logos — учение) — научная дисциплина, сложив­шаяся на стыке социологии и этнографии и занимается изучением социальных явлений, происходящих в различных этнических общностях. Некоторые ее представители, как уже говорилось, считают, что она должна исследовать национальное сознание и самосознание, этнопсихологические особенности людей, проявляющиеся в нацио­нальных отношениях, межличностном социальном взаимодействии, общении и поведении, т.е. охватывать большую часть предмета этниче­ской психологии. Однако, несмотря на то, что этносоциология объек­тивно выходит на психологические вопросы, сталкиваясь с необходи­мостью учета психологических особенностей исследуемых субъектов, поле их исследования иное, различны изучаемые закономерности. И здесь очень важно чувствовать и учитывать границы различия, в частности, между понятиями «социальное» и «психологическое», что, однако, не всегда отмечается в этносоциологических работах. Часто представители этой науки не видят четкой грани между понятиями «социальное» и «психологическое» и не стремятся объяснить их соот­ветственно социологическими и психологическими закономерностями.

Этнокультурология (от греч. ethnos — народ + cultura — развитие + logos — учение) — отрасль культурологической науки, в свою оче­редь, в качестве определяющего фактора этнопсихологических харак­теристик народов считает влияние культурной среды. По ее мнению, культура начинается с того, что на поведение людей накладываются ограничения, т.к. целостность культурной среды предполагает выра­ботку единых правил поведения, наличие общей национальной памя­ти, единой картины мира у представителей одного этноса. В процессе исторического развития каждый народ создает собственную целост­ную систему культурных ценностей. Их особенности выражают его этническое сознание.

^ Культурная антропология (от греч. cultura — развитие + anthropos — человек + logos — учение) — отрасль науки, возникшая на стыке культурологии и этнографии (социальной антропологии), за­нимается изучением человека как представителя различных куль­тур, национальных общностей. Она исследует индивида как члена определенной этнической группы, рассматривая последнюю как часть целого — конкретной культуры, понимаемой как образ жизни, присущий тому или иному народу, обществу.

Этнопедагогика (от греч. ethnos — народ + pedagogike — наука о воспитании детей) — отрасль педагогической науки, занимается: 1) исследованием своеобразия целей, задач, методов, приемов и спо­собов воспитания и обучения, традиционных для конкретных наро­дов; 2) сравнительным изучением специфики обучения и воспитания у различных народов; 3) анализом влияния национальной психоло­гии на обучение и воспитание представителей тех или иных этниче­ских общностей; 4) учетом закономерностей этого процесса в органи­зации и осуществлении педагогического и обучающего воздействия. Этнопедагогика тесно связана с этнической психологией. Но их нель­зя отождествлять, как это иногда делается.

Этнопсихолингвистика (от греч. ethnos — народ + psyche — душа + от лат. linqua — язык) —отрасль лингвистической науки, которая в качестве главного фактора формирования психики этноса рассмат­ривает влияние его языка и мышления, которые накапливают и отра­жают его исторический опыт. По мнению ее представителей, любой язык тесно связан с этническими, правовыми, религиозными форма­ми общественного сознания, которые несут в себе значительную эт­ническую нагрузку. Кроме того, считается, что в функциональном плане структура языка определяет и структуру мышления представи­телей конкретной национальной общности, а специфическая функ­ция языка, (речи) влияет на своеобразие развития их психических процессов.

Предметом этнической психологии как самостоятельной отрас­ли знаний является изучение своеобразия проявления и функциониро­вания психики представителей различных этнических о6щностей.

Однако эта наука, как уже подчеркивалось, формировалась в борьбе различных взглядов на ее содержание, предмет, объект и ме­тоды, и многие точки зрения, позиции, до сих пор отстаиваемые, уже не отвечают велению времени, являются препятствием для изучения национально-психологических явлений.

Долгое время главным общепризнанным в этнической психологии считалось понятие психологического склада. Вместе с тем, будучи заимствовано, оно до сих пор не наполнено реальным содержанием. «…Понятие «психологический склад нации» оказывается достаточно трудно поддающимся операциональному определению, — подчерки­вает Г.М.Андреева. — Поэтому в этнопсихологии предпринят ряд попыток найти такие эквиваленты этому понятию, которые были бы более доступны для использования их в эмпирических исследовани­ях. Как синоним «психологическому складу нации» употребляются понятия «национальный характер», «национальное самосознание», просто «национальная психология». Однако введение множества та­ких понятий не поправляет дело и лишь вносит недопустимый терми­нологический разнобой».

Даже на примере одного этого замечания известного российского социального психолога, во многом верно отражающего ситуацию с категориальным аппаратом этнической психологии, хорошо виден методологический казус, с которым сталкивается данная наука. Вме­сто того, чтобы первоначально с помощью конкретных исследований изучить и понять сущность и содержание этнопсихологических фено­менов, а затем на этой основе сформулировать соответствующую концепцию, выдвигаемые позиции без достаточных на то оснований заранее загоняются в жесткую схeмy «психологического склада нации», содержание которого оказывается аморфным, неконкретным, противоречивым.

Вот почему структура этнопсихологических явлений при напол­нении ее конкретным содержанием до сих пор испытывает влияние двух тенденций. Первая из них состоит в том, что в систему элементов этой структуры включаются компоненты, представления о которых заимствованы из общей и социальной психологии: характер, темпе­рамент, чувства, воля и т.д. представителей той или иной нации. Вторая тенденция предполагает изучение определенных общих черт национальной психологии, национального характера людей, состав­ляющих содержание этнопсихологических феноменов.

На наш взгляд, обе тенденции заслуживают серьезного отноше­ния, безусловно, должны приниматься во внимание. Вместе с тем они еще недостаточно осмыслены в их взаимодействии и как бы сущест­вуют независимо друг от друга. На самом же деле их можно заставить «работать» в интересах общего дела, т.к. они не отрицают реально существующих, проявляющихся и осознаваемых человеком нацио­нально-психологических особенностей.

Сделать это можно, если, правильно продумав исходные позиции, объединить в единое целое уже имеющиеся представления.

Действительно, в рамках первой тенденции главным образом кон­статируется наличие системообразующих элементов психологии представителей этнических общностей, таких, как национальный темперамент, национальный характер и других… Функционирование последних само по себе предполагает присутствие внутри них конк­ретных составляющих подсистем: черт национального характера и темперамента, определенных национальных чувств и т.д. Общие ха­рактеристики национальной психологии, на которые делается упор во второй тенденции, теперь уже с определенными оговорками укла­дываются в рамки подсистемных элементов первой тенденции. Дру­гое дело, что их очень сложно классифицировать по единому основа­нию, т.к. в обоих случаях названия заимствованы из арсенала обоб­щающих понятий о психологических явлениях общей психологии, ориентирующих на проявление многообразных компонентов, их со­ставляющих, эмоциональных, познавательных, волевых и т.п. Все подобные противоречия снимаются, если ввести в научный оборот базовую категорию для этнической психологии — национально-пси­хологические особенности, что позволяет, с одной стороны, сами эти особенности в последующем идентифицировать в зависимости от того класса психологических феноменов, который их порождает.

Можно говорить, например, о мотивационно-фоновых, интеллек­туально-познавательных, эмоциональных, волевых и коммуникативно-поведенческих национально-психологических особенностях людей. Мотивационно-фоновые национально-психологические осо­бенности характеризуют побудительные силы деятельности представителей той или иной этнической общности, показывают своеобразие ее мотивов и целей; интеллектуально-познавательные — определя­ют своеобразие восприятия и мышления носителей национально» психики, выражающееся в наличии у них специфических познавательных качеств, отличных от аналогичных у представителей других народов и дающих возможность по-особому воспринимать окружающую действительность, оценивать ее, строить планы деятельности модели и схемы способов достижения результатов; эмоционально волевые — обусловливают функционирование у представителей той или иной этнической общности четко выраженных своеобразных эмоциональных и волевых качеств, от которых во многом зависит результативность деятельности; коммуникативно-поведенческие — охватывают информационное и межличностное взаимодействие, общении взаимоотношения представителей конкретных народов, показывают их отличие, поскольку у этнической общности существуют свое установившиеся нормы взаимоотношений и обмена необходимыми сведениями, особенности организации и руководства.

С другой стороны, совершенно очевидно: национально-психологические особенности —это реально присутствующие в общественном сознании и общественном бытии социально-психологические феномены, признавать наличие которых обязаны и социология, и этнография, поскольку обе эти науки, констатируя существование этнических своеобразных характеристик различных групп общества, должны согласиться и с реальностью функционирования особенностей психологии представителей этих групп.

Фактически подобное уже давно имеет место, т.к. и социология, этнография фиксируют и даже в определенной мере исследуют своеобразие психики, различных общностей. Национально-психологические особенности в то же время выступают специфической форм функционирования общечеловеческих свойств психики.

Вместе с тем представляется, что термин «национально-психогические особенности» более точен. Это не означает, что в фокусе главного внимания из всех этнографических групп оказываются только нации, которые как виды этнических общностей сложились на относительно позднем этапе исторического развития. Наоборот, мы придерживаемся точки зрения, согласно которой понятие «нацио­нально-психологические особенности» должно отражать в своем на­звании высшую степень развития психологии всех этнических групп, а не только наций. Исследовать эти особенности — значит, выявить сущностные характеристики психики любого этноса, видеть, прежде всего его национальную, т.е. окончательно оформленную этниче­скую специфику, т.к. последняя только на уровне нации предполага­ет самый высокий уровень обобщения, присущего той или иной об­щности своеобразия.

И, наконец, необходимо помнить о еще двух характеристиках на­ционально-психологических особенностей, важных для их практиче­ского осмысления. С одной стороны, предпочтительное внимание национально-психологическим особенностям не означает, что в пси­хологии народов этноспецифические черты являются преобладающими. Напротив, они базируются на одной общечеловеческой психологиче­ской основе. С другой стороны, своеобразие национальной психоло­гии того или иного народа выражается не в каких-то неповторимых психологических чертах, а, скорее, в дифференцированном их соче­тании, воплощенном в его исторических традициях, предписываю­щих определенные формы реакций и поведения людей в ходе социа­лизации.

Таким образом, этническая психология — это наука, изучающая закономерности развития и проявления национально-психологиче­ских особенностей людей как представителей конкретных этниче­ских общностей и отличающих их друг от друга. Она, в свою очередь, является отраслью социальной психологии и базируется на иссчедо-;;з,-'-иях, осуществляемых не только учеными-психологами, но и соц- , иологами, этнографами, философами, политологами, антропологами.у Национально-психологические особенности людей — реально суще­ствующие, активно функционирующие и четко осознаваемые иссле­дователями явления общественного сознания, имеющие свои специ­фические свойства, своеобразные механизмы проявления и оказыва­ющие большое воздействие на поведение и деятельность людей.

Этническая психология и ученые, ее представляющие, занимают­ся прикладными исследованиями, которые в зависимости от того, кто их осуществляет, могут быть двух видов. Во-первых, психологи зани­маются изучением собственно национально-психологических осо­бенностей людей как представителей конкретных этнических общно­стей, независимо от того, являются ли они врожденными или приоб­ретенными в ходе социализации индивида, а также закономерностей их проявления и функционирования. Национально-психологические особенности формируются и в филогенезе ив онтогенезе, а значит, имеют непосредственную связь и с общим развитием психики чело­века. Общий перечень возможных направлений исследований этни­ческой психологии именно психологами должен отражать и традици­онную психологическую рубрикацию, включая в себя как интеллек­туально-познавательные процессы, эмоционально-волевые явления, психологическое своеобразие групповых форм взаимодействия и поведения людей, так к национально-специфические потребности ин­тересы ценностные ориентации.

Во-вторых, социологи, и, этнографы проводят, главным образом, этнокультурное исследования. Их предметом является не изучение собственно национально-психологических особенностей, отличаю­щих одних людей от других, а национальное своеобразие культурных потребностей и традиций, социальных стереотипов поведения и жиз­ни представителей конкретных этнических общностей.

Методологическими принципами этнической психологии, безусловно, выступают принципы; психологической науки в целом, кото­рыми она должна руководствоваться, при анализе собственно психо­логических феноменов.

Принцип детерминизма показывает причинную обусловленность национально-психологических особенностей социальными и иными, в том числе общепсихологическими факторами, влияющими на процесс формирования той или иной этнической общности, которые и определяют специфику их, функциониррвания и проявления. Вот по­чему для того, чтобы, правильно осмыслить конкретный этнопсихологический феномен, необходимо понять специфические причины и условия, его породившие.

Методологический принцип единства сознания и деятельности вооружает этнопсихологию правильным пониманием сущности про­явления этнопсихологических феноменов в зависимости от законо­мерностей того или иного вида деятельности, в которую вовлечен представитель национальной общности. С одной стороны, очевидно, что общие закономерности конкретной деятельности рождают сход­ство в проявлении психологии субъектов её осуществления. С другой национальное самосознание, будучи по своему происхождению своеобразным у каждого народа, вносит такое же отличие и в элементы, формы и результаты самой деятельности.

Принцип личностного подхода требует при изучении любых на­ционально-психологических особенностей учитывать, что их носите­лем всегда выступает, во-первых, конкретная личность и, во-вторых, представитель определенной этнической Общности, с характерными для них чувствами мыслями, переживаниями и т.д. Следовательно, нужно постоянно помнить: в психологии каждого человека присутст­вует и личностно, и национально особенное, проявляющиеся в един­стве и противоречивости своего сочетания.

Можно говорить и о наличии у этнической психологии и своих собственных методологических принципов, каким например, выступает принцип гносеологического подхода к анализу национально-психологических особенностей людей, который ориентирует на тщательное изучение и сопоставление социально-исторического своеоб­разия процессов развития одной нации или народа в отличие от других, учит видеть проявление специфического в их психологии как результат закономерного сочетания воздействия известных экономи­ческих, политических, социальных, культурных я психологических факторов.

Кроме того, необходимо принимать во внимание и принцип учета этнографических факторов. Последние производны от материаль­ной жизни и материального бытия людей. При их осмыслении важно руководствоваться демографическими и статистическими закономер­ностями, с которыми они связаны.

Следует помнить и о принципе относительности всех психоло­гических характеристик наций, равноправии и взаимоуважении их представителей в вопросах духовного развития каждого этноса, который ориентирует ученых на достаточно осторожное обращение с результатами своих исследований, предполагает отказ от противопо­ставления и абсолютизации конкретных черт этнической психики конкретных народов.

Одним словом, этнопсихология как особая научная сфера, зани­мающая все более активно важное место в системе научных знаний, не только прочно опирается на достижения многих других дисциплин в их познании психологии человека, но и сама щедро питает их, раскрывая в рамках своих возможностей не только психологические осо­бенности разных этносов, но и закономерности их функционирования и развития.

^

Мосейко А.Н К проблеме национального характера



«Есть закон человеческой природы и культуры, в силу которого все великое может быть сказано человеком или народом только по-своему и все гениальное родится именно в лоне национального опыта, духа и уклада. Двенационализуясь, чело­век теряет доступ к глубочайшим колодцам духа и священным огням жизни, ибо эти колодцы и эти огни всегда национальны: и них заложены и жи­вут целые века всенародного труда, страданий, борьбы,созерцания, молитны и мысли»

Ильин И.А. М., 1993. С. 136.


О русском народе, его характере, о русской душе, культуре, исто­рии говорят и пишут давно, много и разнообразно. Писали и пишут в России и за ее пределами, в разные времена и при разных историче­ских обстоятельствах.

Характеристики, даваемые русским, столь различны и противопо­ложны, что вызывают у многих некое почти мистическое недоумение. Ни один народ не удостаивался чести порождать такие противоречи­вые чувства.

«Загадочная русская душа», русский народ характеризуются та­кими качествами, как религиозность, трудолюбие, доброта, справед­ливость, честность, терпеливость, свободолюбие, бесстрашие, пред­приимчивость. Однако у других авторов все наоборот, и русские ха­рактеризуются как пьяницы, трусы, как лодыри, лжецы, люди с рабской психологией, не способные понять высокие чувства и готовые к актам жестокости и вандализма.

Более глубокие исследователи, такие, например, как писавший в начале нашего века англичанин Морис Бэринг, пытаются понять про­тиворечивость русского характера. Бэринг пишет об энергии, смело­сти мысли русских, но одновременно об отсутствии чувства меры, экстравагантности, робости поведения, скачках от энергии к бездея­тельности, от оптимизма к пессимизму, от бунта к подчинению. В русском человеке, считает он, сочетаются свойства Петра Великого, князя Мышкина и Хлестакова.

В последнее десятилетие о русских говорят и пишут особенно много и, к сожалению, часто негативно.

В ближнем зарубежье, в бывших советских республиках негатив-нос отношение к русским объяснимо, хотя и несправедливо. Про­изошла определенная аберрация сознания, как бы персонификация зла, эффект «козла отпущения», в результате чего русские ассоции­руются с большевизмом, с догматической идеологией, от которой они пострадали не меньше друг их народов.

Удивительно другое — в последние годы в России, особенно в среде интеллигенции и даже в академических изданиях, возникла своеоб­разная антирусская мифология, оперирующая мифами об отсутствии у русских трудовой этики, духа предпринимательства, об исконном варварстве русских, об их безинциативности и лени, рабской покор­ности и невежестве. Что это? Мазохизм, подсознательное стремление к покаянию или желание подыграть западным партнерам? Или это национальная черта — самоуничижение и экзальтированный самокритицизм?

Во всех этих вопросах хочется попробовать разобраться.

Но прежде — о национальном характере вообще. Существует ли он? Или это некий миф, фантом.

К. Леви-Стросс писал, что оригинальность каждой из культур заключается прежде всего в ее собственном способе решения проблем размещения ценностей, общих всем людям. Только значимость их никогда не бывает одинаковой в разных культурах. Современная этнология, — говорит он, — все сильнее стремится понять истоки этого таинственного выбора.

И действительно, каждый народ строит свой национальный Кос­мос, создаст свой образ мира. Элементы образа (картины) мира носят общечеловеческий характер, но их расположение, а главное, осмыс­ление и оценка специфичны для каждого народа. Народ, нация (эт­нос) вырабатывают систему оценок своего Космоса и самых себя в нем с позиций добра и зла. Категории добра и зла архетипичны и присут­ствуют в любой культуре, однако содержание их меняется, развива­ется, наполняется разными смыслами в различных культурах.

Субъекты национальных культур, сформировавшихся в разных природных условиях и в разные эпохи, отличаются друг от друга своим мироощущением и миропониманием, «углом зрения», оценка­ми мира и самих себя в нем, своими устремлениями и идеалами, эмоциональными реакциями и предпочтениями, т.е. своими нацио­нальными характерами.

Народ, его культура в процессе исторического развития меняются и развиваются, меняется общественный менталитет (в котором соче­таются сознательные и бессознательные компоненты), точнее, его сознательная сфера.

А что же национальный характер? Меняется ли он и в каких пределах? Современный человек сильно изменился, изменился его облик и предпочтения, оценки и социальные идеалы. И тем не менее француз, араб, русский, киргиз, эстонец, американец поведут себя по-разному в одинаковых жизненных ситуациях, по-разному обуст­роят свои жилища (несмотря на тенденцию к унификации), органи­зуют свой бизнес, досуг и т.д. Такие различия (по сравнению с нами) в оценках, в поведении, в реакциях мы видим в американских филь­мах на экранах наших телевизоров.

Русский эмигрант, увезенный во Францию в раннем детстве и лишь к старости попавший в Россию, рассказывает:

— Всю жизнь я говорил по-французски, дружил с французами, женился на француженке и всегда я со своей мечтательностью, стрем­лением к каким-то высшим целям казался окружающим сумасшед­шим, да и сам себя считал таковым. А вот приехал сюда, пообщался с людьми и понял: я не сумасшедший, я просто русский. Человек жил практически вне своей культуры, но сохранил свой национальный характер, некие его фундаментальные черты.

Поразительные примеры демонстрирует нам детская психология. Наш жизненный уклад сейчас полностью перевернулся. Все, что име­ло знак минус, приобрело знак плюс, и наоборот. Некоторые семьи не только «вписались» в рыночные отношения, но и якобы усвоили чуж­дые российскому образу жизни и характеру принципы: «время деньги», «нечего заниматься пустопорожними разговорами», «надо дело делать, а не мечтать», «кому нужны какие-то подвиги и романтиче­ские бредни» и т.д. А вот дети в таких семьях часто мечтают, и не о сникерсах и черепашках ниндзя, а «о подвигах, о доблести, о славе». Эти благополучные детишки в меру своих сил думают и рассуждают о «мировых» проблемах — добре, красоте, справедливости. Куда же им деваться, если в их маленьких сердцах звучат голоса предков, стремившихся к «абсолютному добру» и сражавшихся со злом во всех его видах. Взрослые эти голоса не слышат или стараются не слышать, а иногда боятся их слышать и стремятся «вылечить» своих детей от «пустых» и «ненужных» сегодня чувств.

Детские психологи И. Медведева и Т. Шишова в своей умной «Книге для трудных родителей» рассказывают о таких взрослых, о маме, например, которая главным недостатком своего ребенка счи­тала его мечтательность. И о другой маме, которая, краснея и запи­наясь, сообщила психологам, что у ее сына ... патриотизм, и что она, пытаясь освободить его от этого лишнего и вредного чувства, действо­вала «...и угрозами, и уговорами... ничего не помогает... Даже обо­стряется...» Звучит как анекдот, но это свидетельство, до каких па­радоксов доходит сегодня наша жизнь.

Можно себе представить, как ломается психика — наша и наших детей и их детей, и кто знает, сколько еще поколений испытают на себе последствия сильнейшего культурного срыва, когда рушатся ве­ковые устои под давлением иной цивилизационно-культурной систе­мы ценностей, когда государством и средствами массовой информа­ции внедряются чуждые национальному характеру установки и принципы поведения. Надежда одна — природа национального ха­рактера, его, в какой-то мере, иррациональная сущность, которые устоят.

Для любой культуры характерна определенная закономерность. Как бы не изменялась культура, даже в самых неблагоприятных ус­ловиях культурного срыва, когда быстро и радикально меняется самое главное — картина мира, система ценностей, социальные идеалы, доминанты идентификации личности — в культуре сохраняются не­кие фундаментальные основы, на базе которых восстанавливается картина мира, система ценностей, хоть и радикально измененные, но характерные именно для данной этнической культуры в данный пе­риод ее существования и соответствующие «душе народа», его инациональному характеру.

Итак, национальный характер оказывается наиболее устойчивой зоной этнической культуры, ее ядром. Именно в нем наиболее явно обнаруживаются следы коллективного бессознательного народа, его архетипы, в нем имплицитно содержится спрессованный в виде знаков и символов исторический опыт многих поколений народа.

Немного об этнических архетипах. Определяя архетипы, боль­шинство исследователей вслед за К. Юнгом обращает внимание на общечеловеческий характер этих компонентов коллективного бессоз­нательного. Однако уже Юнг писал об иерархии архетипов, отметив, что «господствующие архетипы не остаются неизменными раз и на­всегда» и принимают различную форму в Германии, Италии и России. «Архетипы, — пишет К. Юнг, — принадлежат группам, народам или всему человечеству». Одни и те же архетипические образы хаоса и порядка, света и тьмы, добра и зла, жизни и смерти у каждого народа имеют свое осмысление и воплощение, что обнаруживается в особенностях картины мира, в системах ценностей и особенно в национальном характере. К. Юнг видел, например, в движении немецкого национал-социализма и особенно в мифологии этого движения влия­ние мифического древнегерманского образа — бога Вотана — олицет­ворения «тевтонской ярости», одержимости, грозы, колдовства. Юнг пишет, что влияние этого бога еще в середине нашего века можно было обнаружить в немецких деревнях.

Этнические архетипы закрепляются в знаковых системах народа — в его языке, сказках, мифах, обрядах, ритуалах. Б.А Рыбаков отмечает, что древнерусское божество Род, воплощавшее все высшие и жизненно важные понятия русского человека, саму суть его миро­понимания и нравственности, нашло отражение в широком круге слов с корнем «род»: Род (семья, племя), Народ, Родина, Природа, Родить, Рожать, Урожай.

Этнические архетипы обнаруживаются и в таких трудноуловимых субстанциях, как эмоциональные реакции, вкусы и предпочтения, идеалы, взгляды, чувства, т.е. в национальном характере. Поэтому не случайно ассимилировавшийся во Франции русский чувствует свою непохожесть и понимает ее суть только в России. Не случайно молодые француженки и французы русского происхождения, бабуш­ки которых родились во Франции, на пасхальной службе в храме Александра Невского в центре Парижа с просветленными, залитыми слезами лицами слушают русский хор, не понимая ни слова.

Прежде чем приступить к анализу основных черт русского наци­онального характера, хотелось бы сделать еще одно отступление, поставив один из наиболее сложных вопросов. Кто является субъек­том русского национального характера? Бесспорно, представители русского этноса. На мой взгляд, близки к русскому национальному характеру украинцы и белорусы, имеющие общее с русскими проис­хождение, общую историческую память и разделившиеся в силу ряда геополитических и исторических обстоятельств. В характерах укра­инцев и белорусов возможны некоторые специфические черты, но, думается, фундаментальные основы являются общими.

Являются ли носителями русского национального характера века­ми живущие в России (не в автономиях) и ассимилировавшиеся в русской культуре татары, немцы, евреи, шведы и др.? Думается, да, тем более, что многие из них состоят в смешанных браках (имеют родителей разных национальностей), считают родным языком рус­ский и часто отличаются от «этнических русских» только фамилией или антропологическим обликом, да и то не обязательно, а многие вообще считают и называют себя русскими.

А как же с этническими архетипами? Не стучатся ли в их сердцах еще более древние архетипы? Возможно, иногда и стучатся, как сту­чатся в сердца русских угро-финские, арийские, татарские предки.

К. Юнг писал, что национальные архетипы, до поры дремлющие в подсознании, в период национальных катастроф, массовых перемен всплывают на поверхность. Такое явление актуализации этнических архетипов проявилось в России в последнее десятилетие. Разрушение устоев и ценностей привело к кризису самоидентификации, и люди, взамен утраченных связей, стали искать новые, новые опоры, в том числе этнические. В результате татары стали изучать язык, обычаи своего народа, считать себя мусульманами. Однако пилотажный оп­рос татарских семей в Москве выявил следующее: на вопрос о нацио­нальных исторических героях и деятелях культуры большинство на­зывало Суворова, Ломоносова, Петра I, даже Илью Муромца, а также Пушкина, Лермонтова. Грустно, что татары не знают своих национальных героев, но многие из них происходят из семей, живущих в Москве с XVI века, а в русском православии чтут святого Петра Ордынского — православного татарина. Как тут разделить этниче­ские архетипы? И еще пример. Образовалось государство Израиль, и многие евреи, особенно в последнее десятилетие, уехали на истори­ческую родину. Вроде бы здесь с архетипами все в порядке — они постучались в сердце, всплыли на поверхность, и люди поехали. Но что произошло дальше. В Израиле они (конечно, не все) с болью и теплотой вспоминали часто обруганную и проклятую Россию, со сле­зами слушали приезжающих из России артистов, организовывали общества русской культуры, русские театры, русские библиотеки, интересовались новинками русской литературы. Значит, и другие, русские архетипы стучат в их сердца, и другие голоса звучат в их подсознании. Тем более, что, по рассказам очевидцев, приехавшие из России евреи в Израиле демонстрируют в своей жизни, работе, биз­несе, отношениях как положительные, так и отрицательные качества именно русского характера. Таким образом, вопрос этот сложный, и однозначного ответа на него найти невозможно.

А теперь — о самом русском национальном характере. Каков он? Как совместить столь противоположные характеристики, даваемые русским не только иностранцами, но и ими самими.

Многие русские мыслители, да и иностранные исследователи Рос­сии, обращали внимание на антиномии русского национального ха­рактера, его противоречивость. Николай Онуфриевич Лосский в своей книге «Характер русского народа», написанной в 1957 году, говорит о необходимости определить такие качества русского харак­тера. каждое из которых содержит два противоположных, так что «отрицательное свойство есть как бы оборотная сторона той же меда­ли, у которой лицевая сторона — положительная».

Об этих двух сторонах медали пишет и Н. Бердяев, объясняя причину антиномий русского характера: «Два противоположных на­чала легли в основу формации русской души: природная, языческая, дионисическая стихия и аскетически монашеское православие. Мож­но открыть, — пишет он, — противоположные свойства в русском народе: деспотизм, гипертрофия государства и анархизм, вольность;

жестокость, склонность к насилию и доброта, человечность, мяг­кость; обрядоверие и искание правды; индивидуализм, обостренное сознание личности и безличный коллективизм; национализм, само­хвальство и универсализм, Бесчеловечность; эсхатологически месси­анская религиозность и внешнее благочестие; искание Бога и воинст­вующее безбожие; смирение и наглость; рабство и бунт». Бердяев отрицательные качества ставит на первый план, в результате чего положительные свойства как бы вытекают из отрицательных, явля­ются их оборотной стороной. Думается, что при таком анализе и форма выражения важна. Н.О. Лосский подходит иначе к определе­нию русского характера, беря за основу как первичное, положитель­ное качество русской души, что представляется более верным. М. Бэринг также писал: «Недостатки России — оборотная сторона поло­жительных качеств ее, столь ценных, что они перевешивают недо­статки».

Особенностью этой противоречивости русского характера являет­ся то, что стороны оппозиции имеют крайний характер, между ними нет середины. Противоречивость есть в любом народе, но подобная крайность противоположностей свойственна особенно русскому народу и является одним из недостатков его характера. Такие крайности отмечали многие исследователи.

«Одна черта, замеченная давно, — пишет Д.С. Лихачев, — дейст­вительно составляет несчатье русских: во всем доходить до крайно­стей, до пределов возможного».

Н.О. Лосский объясняет эту черту русского характера недостат­ком средней области культуры и, отсюда, отсутствием самодисципли­ны, чувства меры.

Ключевский видит причину в природе России, которая «часто сме­ется над самыми осторожными расчетами великоросса: своенравие климата и почвы обманывает скромные его ожидания и, привыкнув к этим обманам, расчетливый великоросс любит подчас, очертя голову, выбрать самое что ни на есть безнадежное и нерасчетливое решение, противоставляя капризу природы каприз собственной отваги. Эта наклонность дразнить счастье, играть в удачу и есть великорусский авось.

По этому вопросу хотелось бы заметить, что крайности русского характера способны как бы перетекать друг от друга, оборачиваться друг другом, это даже не две стороны медали, а, скорее, сообщающи­еся сосуды, где одно крайнее качество сопричастно другому, и в любой момент они могут поменяться местами, обратиться друг в друга у одного и того же человека. Трудолюбие может смениться ленью, бездеятельность — лихорадочной активностью, доброта - жестокостью, покорность — бунтом, предприимчивость — апатией и безынциативностью. Именно поэтому русских и характеризуют, если не видят этой двусторонности, либо как пьяниц, лодырей, варваров, трусов, либо как храбрецов, людей честных, трудолюбивых. А русские могут быть и такими и другими. Казалось бы, это не логично, но ведь есть и другая логика — мифологическая, которая, по словам Я.Э. Голосовкера, — как бы играет произвольно категориями — временем, про­странством, количеством, качеством, причинностью. Именно в архаическом пространстве мифологии возможно перетекание сто­рон противоречия друг в друга: естественное и сверхъестественное; жизнь и смерть; человек и животное; прошлое и настоящее; ум и глупость; красота и безобразие, — все они могут меняться местами.

В мифологическом пространстве живут герои народных сказок, причем для русских сказок особенно характерны превращения. Таков неизменный персонаж русских народных сказок — Иванушка дура­чок. По логике мифа неказистый дурачок, почти юродивый, которым братья, да и отец помыкают, над которым смеются и которого обма­нывают, как бы берет реванш и посрамляет братьев, превращаясь в красавца-царевича, умного, храброго, умелого, которому достается и жар-птица (символ недосягаемой мечты), и царевна в жены. Вариан­том является сказка о нелюбимой падчерице — недалекой замараш­ке. чудесным образом обретающей счастье, богатство и проявляющей удивительную доброту к притеснявшим ее сестрам. Особенным оча­рованием обладает сказка о серебряном блюдечке и наливном яблоч­ке, где есть все — и воскресение девушки из мертвых (переход смерти в жизнь), и мечта о дальних странах, и превращение гонимой девуш­ки в невесту принца, и прощение желавших ее погубить сестер. Сим­волом этих превращений, где торжествует забитый, юродивый и уг­нетенный, является любимая народная игрушка «ванька-встанька».

Следует заметить, что мотив превращения противоположности друг в друга есть у многих народов, но эти превращения, как правило, инспирируются какой-то третьей силой — феей, колдунами и колдуньями, в русских же сказках чаще всего превращения исходят как бы из природы самих персонажей. Как уже говорилось; противоречия есть в характерах всех народов, но такие взаимозамещения, переход из одном крайности в другую характерны прежде всего для русского характера, почему, мне кажется, можно это свойство превращения, возрождения считать русским архетипом, основным качеством рус­ского характера. Думается, что такое качество в той или иной степени присутствовало у европейских народов на архаической стадии развития, но впоследствии было снято, смягчено, хотя и возрождается времена­ми. В России же архаическая логика взаимопревращений воспроиз­водится снова и снова, в разные эпохи и в разных обстоятельствах.

Такую логику демонстрирует былинный эпос в образе любимого русского героя — богатыря Ильи Муромца. Илья Муромец 30 лет «сиднем сидел», а потом «излечился», возродился и стал богатырем, способным на небывалые подвиги. Но вот что интересно, превраще­ния его характера не кончились, и мы знаем об удивительной мета­морфозе, в которой Б.П. Вышеславцев в своей работе 1923 года «Рус­ский национальный характер» видит провидческий смысл. Как известно, Илья Муромец был постоянной опорой князя Владимира и церкви, он всегда и везде защищал князя и «веру православную». Но вот случилась ссора с Владимиром, обиделся Илья Муромец на князя за то, что не позвал он его на пир. И тогда «натянул он тугой лук, вложил стрелочку каленую и начал он стрелять по Божим церквам, да по чудесным крестам, да по тыим маковкам, золоченым». «Здесь, — пишет Вышеславцев, — ясно виден весь русский характер: неспра­ведливость была, но реакция на нее совершенно неожиданна и сти­хийна... Это не есть восстановление нарушенной справедливости в мире, это есть «неприятие мира», в котором такая несправедливость существует».

Князь Владимир испугался погрома и устроил новый пир специ­ально для Ильи Муромца, посадил его на лучшее место, стал угощать, и на пиру богатырь признается, что было у него намерение

Стрелять во гридню по столовую

Убить тебя князя Владимира

Со стольною княгиней с Епраксией...

Б. П. Вышеславцев увидел в этом эпизоде всю картину «русской революции, которую в пророческом сне увидела древняя былина». «Это стихийный нигилизм, мгновенно уничтожающий все, чему на­родная душа поклонялась, и сознающий потом свое преступление...» Подобное же «неприятие мира» Вышеславцев видит и «в русском горестном кутеже, и в русских юродивых и чудаках, и в нигилистиче­ском отрицании культуры у Толстого, и, наконец, в коммунистиче­ском нигилизме».

Воспроизведение архаической логики перетекания друг в друга противоположностей видим и в наши дни.

Как всегда, существуют крайности, быстрое разрушение того, че­му недавно поклонялись, отсутствие преемственности, «средней об­ласти культуры». Вышеславцев говорил, что большевики соблазнили Россию, предложив «все стереть с лица земли, превратить родную землю в «tabula rasa» и на ней все по-новому расписать». И сейчас — новая попытка начать все с нуля, опять разрушив все, заново расписать «tabula rasa».

Особенно чутко улавливает народные настроения и их жизненные предпосылки искусство. Несколько примеров из современного кине­матографа.

С начала 80-х годов в кинематографе проявилась как бы «культу­ра плохого конца», герой все чаще уступает место антигерою. Такие настроения с 90-х годов все больше нарастают.

Скрытой темой произведений становится безнадежность, неуве­ренность, апатия, страх [16], психологи говорят о неосознаваемой психологической установке на эти эмоциональные реакции [ 17 ].

Ф.В. Бассин пишет о прорыве коллективного бессознательного, а через него архаических пластов психики в общественное сознание в период общественных стрессов, кризисов, потрясений. Это коллек­тивное бессознательное, по мнению Бассина, реализуется прежде всего в скрытых смыслах искусства [18 ].

В последние десятилетия наиболее сильной личностью в отечест­венных фильмах становится преступник, происходит героизация криминала и безнравственности. Но особенно выпукло проявляется мифологическая логика взаимопревращений. В жизни героев добро как бы перетекает в зло, законные, справедливые поступки несут зло, а наказанный преступник вызывает сочувствие. Человек, борющийся со злом, оказывается его носителем. Таковы фильмы В. Абдрашитова, например, «Плюмбум», где мальчик, борющийся со злом, вызывает страх и оторопь, а в конце фильма губит свою одноклассницу. Инте­ресен фильм «Пьеса для пассажира», где меняются местами преступ­ление и наказание,добро и зло.

Таков же фильм «Я сама», где героиня — и жертва и мститель, убийца, где все ценности и нормальные поступки перевернуты, а торжествует древнее, архаическое право.

Рассмотренное основополагающее качество русского характера проявляется в других его свойствах.

Духовность, поиски смысла, мечтательность, определенный ро­мантизм или идеализм — одно из свойств русского характера. Это качество может обнаружиться в искренней, даже экзальтированной религиозности и в столь же экзальтированном атеизме, что особенно проявилось после революции 17 года. Через всю историю России про­ходит стремление народа к правде, понимаемой как справедливость, иногда как абсолютное добро. В русских сказках и былинах поиск празды — это часто поиск некоего скрытого смысла, знания, почему испокон веков русские стремились «за тридевять земель», в «путь — дорогу», «за горы и леса», на поиск града Китежа, страны Беловодье.

В трудовой этике наиболее действенными были духовно-нравст­венные мотивы труда, что было максимально использовано в совет­ской культуре, которая выработала моральные стимулы труда — «труд — это дело чести, доблести и геройства».

Богатство никогда не было высшей ценностью на Руси, более того, его иногда стыдились. Тем более обидно, что сейчас происходит ломка национально-культурных архетипов и народу навязываются чуждые установки. Уже упоминавшиеся детские психологи рассказывают о столкновении современных воспитательных установок папы-бизнес­мена с традиционными российскими нормами взаимоотношений ма­териального (богатство) и идеального (духовность), результатом чего являются детские неврозы. В ответ на замечание психологов о слиш­ком нежной душе ребенка, мама заявила: «В наше время деньги нуж­ны, а не душа». А у ребенка, еще не закованного в броню современного практицизма, болит как раз эта «не нужная» душа, и все, что он делает и говорит по наущению родителей, оборачивается для него насмешками сверстников, у которых не такие современные родители, и травмами психики.

Традиции духовности, поиска смысла, стремления к «абсолютно­му добру» функционируют в рамках преемственности, приобретая специфические формы в каждую эпоху. Была определенная преемст­венность между российской культурой с ее сакральным ядром — пра­вославием, русской идеей, державным сознанием и советской культу­рой, где также было сакральное ядро — марксизм, идея единства «союза нерушимого», стремление к «абсолютному добру» (но не в небесном царстве, а на Земле), великая идея «светлого будущего» и спасения человечества. Это были утопичные, перевернутые идеалы, но идеалы, социальная перспектива. Сейчас же она утрачена, и раз­рушение этого национального архетипа уже оборачивается срывами коллективной психики — актами агрессии и безумия, разгулом без­нравственности и опустошения. И дело здесь не в мифологической логике национального характера, а в разушении его фундаменталь­ных первооснов.

Л.П. Карсавин, историк и философ, пишет в своей книге «Восток, Запад и русская идея», что если потеряна социальная перспектива и русский человек усомнится в своем идеале, он может дойти до «край­него скотоподобия или равнодушия ко всему». Сомнения в идеале, их потеря, утрата духовных ориентиров всегда были для русского чело­века сильнейшим культурным срывом, подлинной личной трагедией. Но особенно серьезна ситуация утраты духовных ориентиров обще­ством, резкая смена ценностных ориентации и установок.

Подобная ситуация резкой смены ценностей и идеалов случилась в результате реформ Петра I, когда jsepa была замещена знанием, а святость — образованностью. Но тот срыв коснулся прежде всего элиты, и результатом его стал отрыв на века элиты от народа, что имело драматические последствия в российской культуре.

В настоящее время культурный срыв коснулся всего народа — и элиты, и крестьян, и рабочих. Из ситуации культурного срыва, по-другому, из пограничной ситуации, когда потеряны социальные иде­алы и народ заносит из практицизма в агрессию, из духовной опусто­шенности — в мистику, может быть несколько выходов. При этом каждый из них — это «неприятие мира» и попытка побега, ухода из него.

Один из вариантов — это уход в иное пространство (эмиграция), в иное время (идеализация прошлого, уход в него, или, наоборот, жизнь надеждами на будущее, утопическими идеалами), в иной ста­тус, таким, например, был феномен бичей1 в России в предперестро-ечные времена, когда интеллигенты уходили в матросы, в дворники, грузчики, пекари в знак протеста или просто не в силах заниматься своим делом в условиях духовной несвободны. Сейчас уход в иной статус знаменует либо стремление элементарно выжить в условиях «дикого» рынка, либо представляет шараханье в чуждую систему ценностей с идеалами богатства, что тоже ведет к духовному опусто­шению и опасности «дойти до крайнего скотоподобия».

Выходом из духовного кризиса является «отключение» от реаль­ности путем побега в безумие (юродство), вариантами которого явля­ется пьянство, наркомания, мистика и т.д. И наконец, наиболее ра­дикальным выходом является побег из жизни, смерть, самоубийство, настроенность на смерть (поэзия Виктора Цоя и огромная популяр­ность его у молодежи) или духовная смерть — апатия, равнодушие, безнадежность.

^

Шиверских А.А. Этнопсихологическая характеристика политического ритуала


Рассматриваемая тема нуждается в ряде предварительных замечаний. Во-первых, ритуал в политической сфере жизни общества играет далеко не вспомогательную роль, а, напротив, образует ее «нерв», имеющий «макроповеденческий» масштаб функционирования. Во-вторых, проявление ритуала в политике предлагает несколько измерений — антропологическое, социологическое, культурологическое, социально-психологическое, историко-политологическое и т.д., среди которых этнопсихологическое, безусловно, занимает важное место. Изучая ритуал в политической сфере, можно не только оценить степень традиционности соответствующей политической культуры, но и показать многое из особенностей национального характера. Еще одно замечание касается символической природы ритуала: символ динамизирует поведение, делает его смыслонесущим, направляет его в определенное «макроповеденческое русло». Ритуализация политического поведения представляет собой позитивный процесс, поскольку в самом широком смысле означает включение его в сетку эмоционально насыщенных смыслообразов, архетипов и ми­фологем этнической культуры.

Любой политик действует в рамках четко очерченной и этнокультурно обусловленной символической сферы, т.е. специфической области опосредования политической реальности и политического поведения, существующей в виде совокупности символов, ритуалов и иных политико-культурных реалий. Системное символическое опосредование выступает важнейшим механизмом выражения публичной политики. Результаты политикоантропологических исследований со неси очевидностью показывают, что конструктивной доминантой этой сферы является ритуал. Символическая сфера публичной политики представляет собой гетерогенное и аддитивное образование. Она обладает системными качествами: интегративностью, ус­тойчивостью, способностью к саморазвитию. В каждой политической культуре формируется неповторимая и своеобразная символическая сфера, которая воплощает собственную этнополитическую модель мира, допускающую только определенные формы сакрализации власти и ритуализации политического поведения. В символической (точнее — ритуально-символической) сфере постоянно воспроизводятся политические традиции, мифологические и идеологические представления, ценности национальной культуры и самосознания.

Ритуал определяется нами как сложная, исторически изменяющаяся, полуфункциональная система социально санкционированных форм символического поведения, подчиненных определенным целям и задачам общества, достижение которых возможно лишь посредством осуществления самого ритуала.

Многие исследователи полагают, что ритуал представляет собой общественную форму реализации основных жизненных потребностей человека, существующих в виде инстинктов, неосознанных мотивов и влечений. Появление и развитие ритуала было обусловлено необходимостью адаптировать в социальной жизни низшие уровни мотивации и нейтрализовать спонтанные и потому представляющие общественную опасность поведенческие проявления. Согласно теории «ритуального процесса» В. Тэрнера в структурно-динамическом отношении ритуал имеет три этапа своего развертывания. Сущность «ритуального процесса» заключается в переходе из одного состояния в другое, перемене социального или иного статуса, обновлении (на первом этапе — потеря признаков прежнего и привычного состояния; на втором — переживание промежуточного состояния, или — «лиминальности»; на третьем — обретение признаков нового состояния, или — «инкорпорации»). Обобщая выводы различных работ, выполненных на основе этой теории, можно ограничить сферу функционирования ритуала в обществе. Функции ритуала, по сути, сводятся к следующим: 1) онтологическая (реализация картины мира); 2) мифологическая (воспроизведение в обрядовых действиях поведения сакральных существ — богов, предков, легендарных героев прошлого; 3) социально-интегративная (достижение социальной интеграции и консолидации, бесперебойная трансляция традиций, опыта, навыков и т.д., поддержание системы воспитания, социализации, распределения материальных и духовных благ); 4) социально-психологическая (стимулирование социального поведения). Теория «ритуального процесса» позволяет также постулировать динамический характер ритуала как системы социальной регуляции поведения. Элементами этой системы являются: мотивация вступления в ритуал; ситуативная эмоциональность, сопровождающая этапы развертывания ритуального действа; ценностная ориентация поведения как конечный результат ритуала. В этой системе происходит сдвиг начального мотива на этот конечный результат, подтверждающий и закрепляющий социальные, культурные, религиозные, политические нормы, правила, запреты, идеологемы общества. Весь процесс высвобождения, изменения и нейтрализации неосознанных влечений, мотивов и инстинктов подчинен задачам воссоздания и укрепления этих ценностей в форма символического поведения, мифологии, исторических преданий, комплекса идеологических представлений. В этом смысле ритуал понимается как мотивационно-ценностная система регуляции поведения.

В своей динамике ритуал обнаруживает определенную иерархию действий — акциональный код, который составляют рудиментарные, вторичные и высшие символы действий и в соответствии с которым развертывается ритуальное поведение. Не приходится сомневаться, что акциональный (символический) код ритуала отражает этнокультурные особенности и может служить важным показателем черт национальной психологии. Этническое своеобразие выявляется как на уровне динамического перехода от рудиментарной к высшей символике действий (этнокультурная специфика ритуального символизма может, без сомнения, иметь собственное психологическое объяснение, так и на уровне сопровождающих этот переход изменений в мотивационной, ценностно-ориентационной и эмоциональной сферах поведения.

Символические и поведенческие изменения полностью регулируются ритуалом, при этом ритуальный символ выступает важнейшим фактором динамики ритуального поведения. Более того, согласно некоторым исследованиям, символ в ритуале способен замещать внесознательные мотивы, влечения и инстинкты поведения, трансформировать их, а также выступать побудителем сознательной и целенаправленной активности.

По сути, ритуальное поведение является поведенческой объективацией заданного этнокультурными и этнопсихологическими факторами символического, осуществляемой в рамках структурно-функционального единства ритуала. Применительно к ситуации каждого этапа развертывания ритуала прослеживается структурная схожесть черт ритуальной символики и характеристик ритуального поведения. Так, на первом «критическом» этапе, как правило, наблюдается аффектация поведения, характеризующегося двигательной сверхактивностью, напряженной эмоциональностью, агрессивностью, деструктивностью. Аффективное состояние вызвано условиями этого этапа, во время которого происходит разрыв с прежним состоянием, потеря привычной жизненной ситуации, ревизия норм социального поведения. Рудиментарные символы здесь подчеркнуто деструктивны, эмоционально перегружены и нацелены на побуждения аффективных действий. Происходит рудиментарная символизация поведения как процесс первичного символического опосредования освобождаемых на первом этапе внесознательных влечений и инстинктивных элементов психики. На втором этапе «лиминальной» середины обозначенный интенсивный психический процесс начинает затухать. Вторичная символизация поведения происходит по той причине, что «сильный» символ после неоднократного повторения делается эмоционально нейтральным и аморфным. Характерное по­ведение на этом этапе отражает процесс преобразования внесознательного мотива в осознанное желание. Затухание интенсивных эмоциональных проявлений и двигательной сверхактивности получает свое символическое выражение. Третий этап характеризуется процессом высшей символизации ритуального поведения. Ритуальные символы несут здесь значение устойчивости, стабильности, нормативности, а поведение является эмоционально уравновешенным, конформным — не отклоняется от социальных норм и правил, ориентируется на общее, коллективное, стандартизированное и обезличенное.

Мотивационные процессы, протекающие в рамках ритуального поведения, направлены на достижение строго определенных последствий, связанных с общими ценностями группы, или общества. Важным показателем мотавацнонпого процесса является эмоциональное изменение, происходящее по ходу ритуала. В ритуальном поведении достигается единство мотивационных и эмоциональных процессов. Сдвиг мотива на цель принимает характер эмоционального смещения. По этой причине каждый этап ритуала обнаруживает собственные так называемые ситуативные эмоции. Показательно, что ритуальная символика разных этапов соотносится с возникающей ситуативной эмоциональностью. Так, с рудиментарными формами первого этапа связана аффективность (сильные проявления страха, эйфории, гнева, азарта), вторичная символизация соответствует эмоционально приглушенному поведению (апатия, безразличие, податливость, эмоциональная безликость), высшие символы этапа инкорпорации служат эмоциональной уравновешенности или стойкому активному чувству (радость победы, чувство ответственности, долга, ненависти к врагам).

Выявляемые в ритуале структурно-функциональное единство, символико-поведенческий изоморфизм, базирующийся на безусловно глубоких, универсальных основаниях системный динамизм мотивационных, ценностно-ориентационных и эмоциональных отношений имеют, вне всякого сомнения, конкретные, культурно-исторические формы проявления. В этих ритуально организованных и этнически обусловленных формах поведения фиксируются те мотивы, ситуативные эмоциональные состояния и ценностные установки, изучение которых может многое прояснить в социально-психологических характеристиках этнических общностей. В традиционной обрядовой практике и ее современных рефлексах (отражениях) обнаруживается единая мотивационно-ценностная система эталонного, нормативного «макроповедения» (т.е. поведения вне рамок индивидуального, семейного, группового и коллективного обихода, релевантного для всего этноса. На уровне «макроповедения» хорошо прослеживается этническая специфика эмоциональных, мотивационных и ценностно-ориентационных процессов. Признание же системного характера этнического «макроповедения» равносильно признанию его ритуальности и символичности.

Есть все основания также говорить о принципе психодинамической асимметрии ритуального поведения, который проявляется, в частности, в своеобразном балансе, позволяющем сохранять определенное соотношение между возбуждением и торможением, что раскрывается в поэтапной смене поведенческих форм — от «антиповедения», допускающего нарушение общепринятых норм на первом этапе, к социально-нормативному поведению на третьем этапе. Благодаря этому принципу осуществляется обратное отображение и последующее подтверждение правил, предписаний и ценностей общества. Психодинамическая модель ритуального поведения предполагает три субмодели, каждая из которых описывает форму символического поведения (точнее — поведенческий комплекс, который соответствует определенному этапу развертывания ритуала): 1) маргинальная субмодель описывает «антиповедение» (двигательную сверхактивность, аффектацию, амбивалентность, девиантность, агрессивность, аморальность, эротизм); 2) лиминальная субмодель поведения включает эмоциональную приглушенность, суггестивность, имитативность, готовность подчиниться чужой воле; 3) структурированная субмодель предполагает конформность, эмоциональную уравновешенность, нормативность. Общая модель выявляет связи и взаимозависимости между разными ее частями, благодаря которым становится возможным переход от маргинального символического поведения первого этапа к социально-конформному, структурированному поведению третьего этапа.

Все вышесказанное прямо относится и к политическому ритуалу. К характерным особенностям политического ритуала относится то, что он прежде всего выступает фактором развития политической культуры; нацелен на создание ригидного системного миропереживания; является инструментом идеологического воздействия; представляет собой систему регуляции политического поведения; выполняет функции политической социализации, коммуникации, легитимации, интеграции; выступает инструментом символического насилия, т.е. мощным орудием борьбы за власть и удержания власти.

Ритуал может выступать как фактором развития образцово-нормативной политической культуры, так и проводником экспансии, субкультуры, тем самым способствовать маргинализации политики, сращиванию профессиональных, социально-возрастных и политических структур в единые олигархо- или охлократические анклавы.

Политик не в состоянии безболезненно для себя игнорировать доминирующий в обществе политический ритуал. Ритуализируя же свою публичную активность, политик не сковывает себя холодной механистичностью и ригидностью ритуала. Вступая на это символическое поле, которое таит в себе издержки и даже «миныловушки», политический деятель избавляет себя от главной опасности — лабильности, непрозрачности, принципиальной «непрочитываемости», «беспрецедентности» и неукоренности модуса своего политического поведения в культуре этнического сообщества. И хотя, очевидно, что личное отношение политика к ритуально-символической остается всегда двойственным (или — амбивалентным), он тем не менее вынужден осваивать глубоко архетипические, надындивидуальные ритуалемы (элементарные значимые единицы акционалъного кода), поставляемые этнической культурой.

В ритуале воссоздается этнокультурный образ политической реальности, — внутри этой картины мира человек идентифицирует себя и свое поведение вполне определенными силами в политике, которые выражены в различных символических, очень близких, ясных и понятных формах. Эта идентификация представляет собой первичный эмоциональный процесс, на котором надстраиваются сложные психологические и поведенческие комплексы, имеющие собственные ритуально-символические значения. Круг объектов идентификации в политике достаточно ограниченный. По этой причине, даже занимая резко негативную, нигилистическую позицию по отношению к символическому полю публичной политики, революционер или диссидент не избавляется от эмоциональной идентификации в матрице символически организованного пространства, поскольку в ней зарезервирована форма ритуального протеста (позиция «антиповедения»).

Есть все основания утверждать, что политический субъект типизирует свою публичную активность по определенным, внеположенным этой активности правилам ритуала. Эмоциональная окраска, ценностно-ориентационная и мотивационная специфика и в целом поведенческая стилистика этой типизированной активности зависят не только от «широты разброса» приемлемых или поощряемых («матричных» в данной этнической культуре) ритуальных форм поведения. Определяющим фактором является и политическая ситуация, конкретные условия которой прямо влияют на состояние этнической культуры. Об этом можно судить, в частности, по степени выраженности в политической культуре национально-традиционной образно­сти, символики, этнических стереотипов поведения, мифологических и фольклорных сюжетов и т.д. Другими более важным показателем выступает доминирующий в обществе тип политического ритуала.

Дело в том, что структурно-функциональном отношении все политические ритуалы можно разделить на две большие типологические группы. К первой группе принадлежат так называемые «ритуалы революции» или ритуалы борьбы за власть, соответственно образующие интенсивный тип ритуала. Во вторую группу попадает экстенсивный тип «ритуала власти» или ритуала удержания власти. Проявление того или иного типа зависит от текущего политического момента, состояния политической культу­ры, а также от актуализации более глубоких характеристик национальной культуры (паттернов, архетипических схем, мифологе). В актуализируемых схемах обнаруживаются основания символической сферы политики, политической культуры и политического поведения. Ритуал борьбы за власть имеет усеченную структуру, его интенсивность заключается в развертывании маргинальной и (или) лиминальной субмодели символической формы поведения. Он ориентирован на процедуры карнавализации политики и политического поведения: пародирования, осмеяния, унижения, дискредитации, демонизации политических противников («политика карнавала», по Д.И. Кертзеру). В период политической стабильности, как правило, карнавальность избегается на первый план выходят экстенсивные ритуалы, благодаря которым политическое поведение типизируется по структурированной субмодели. Ритуалы удержания власти актуализируют такие сюжеты и схемы, которые нацелены на прославление, триумфализм и сакрализацию режима.

Оба типа ритуалов по-разному выражают связи с народным прошлым, культурой, религией, духовными ценностями нации, что вызвано их функциональными особенностями. Интенсивная ритуалистика порождает поведенческие стратегии, связанные с традициями карнавала, святочной обрядности, коллективно-игровых действ, праздничного смеха, возлияний, эротизма и т.д. Такое эмоционально насыщенное, освобождающее «буйство» ритуального «антиповедения» на политической арене со временем со временем сменяется (и в этом можно прослеживать определенную цикличность со своими психодинамическими изменениями) строгой безликостью и сухостью ритуалов власти, которые опираются на традиционные, этнокультурно зафиксированные системы воспитания, научения, наказания и т.д. Смена ритуальных («макроповеденческих») парадигм в политической жизни общества закономерна. Такие трансформации отражают не только конкретное течение политического процесса, но и психодинамику политической культуры — от маргинально-лиминальной неуравновешенности к структурированной «инкорпорации». В определенной фазе «макроповеднческого» цикла политик, действующий на определенной ритуальной-символической сцене, принимает облик культурного героя-трикстера-шута-сына или царя-вождя-отца. Каждый прототип политика, раскрываемый в интенсивном или экстенсивном русле, преполагает систему ролей (мифологические, религиозные, сказочные, народно-театральные, легендарные, исторические герои). Из ритуальной роли проистекают все возможные варианты самовыражения публичного политика. Эти варианты остаются всегда понятными, воспринимаемыми, «своими» для носителей этнического сознания. Положительная рецепция со стороны последних вызвана совпадением фаз «макроповеденческого» цикла лидера И массы, обеспечивающим такую взаимную проницательность. Укрепляется такая синхрония при мотивационной, ценностно-ориентационной и эмоциональной «близости», их укорененности в одной эт­нической психологии. При всех оттенках и вариациях реализуется одна и та же ритуальная модель политического поведения, которая может быть соответственно маргинальной, лиминальной или струк­турированной.

Адекватным эмпирическим материалом для анализа ритуальной модели политического поведения является политическая биография, которая может быть ритуальным эталоном, или «макроповеденческим образцом» для группы или всего общества. Политическая биография сориентирована обычно на хорошо прочитываемые легендарно-традиционные сюжеты, образы и схемы этнической культуры. Модель политической биографии опирается на архаический ритуал жизненного цикла (рождение-зрелость-смерть), который, безусловно, можно считать универсальным, т.е. свойственным любой человеческой культуре. С другой стороны, в конкретной политико-культурной ситуации, а также в силовом поле этнопсихологических факторов, модель претерпевает определенные субмодельные изменения (маргинализация, лиминализация, структурализация-инкорпорация «включаясь» в образующие смыслообразы и мифологии культура этнической культуры и поэтому в соответствующей степени определял ее.

^

Дьяченко М.И. Психология народов


«Нет малых народов ...»

Виктор Гюго


Уже к середине 70-х годов в полиэтническом СССР отмечается усиление внимания народов и народностей к своим национальным идеалам, традициям, обычаям, обрядам, языку, фольклору, к терри­тории проживания, к проблемам самопределения и государственно­сти. В значительной степени это было обусловлено расширением об­разования, повышением уровня культуры этносубъектов большой страны, хотя одновременно происходила и некоторая активизация националистических тенденций, особенно усилившаяся в конце 80-х годов в условиях снижения нравственного уровня общества, полити­ческого напряжения. После распада СССР развернувшееся в бывших республиках движение за самоопределение стало приобретать опас­ную выраженно нациалистическую направленность. Стремление к отделению, разделению, самоопределению (даже при объективно возникающей потребности к определенным интегративным процес­сам) выступает в настоящее время как устойчивая тенденция, кото­рая будет сохранятся до конца XX века. И этот момент необхо­димо четко понимать и учитывать в построении программ страны и ее взаимодействия с соседями, прежде всего странами СНГ. Неслучайно так остро актуальными становятся этнические проблемы, в том числе проблемы этнопсихологии.

^ Элементы характеристики психологии народов. Обобщение этнопсихологической литературы позволяет утверждать, что «психо­логия народов» и народностей включает в свое определение специфи­ческие черты людей, их характер, самосознание, чувства, специфич­ность речевого и неречевого общения, привычки и т.д. Психология народа находит воплощение и яркое проявление также в традициях и обычаях.

«Характер народа» представляет собой структурированное един­ство наиболее устойчивых черт поведения и психологии, присущих большинству представителей данного народа. Он выражается в спе­цифических чертах индивидуального и группового поведения, на­строениях, способах освоения мира, соблюдении традиционных норм существования, взаимоотношений и общений. В характере народа воплощается единство исторических, социально-культурных и био­логических факторов, влияющих на жизнь и преемственность его поколений.

Характер народа оставляет, по мнению ряда психологов, основу его психологического склада.

Самосознание народа выражает понимание им принадлежности к одной этнической общности, является результатом освоения своей истории, культуры, традиции, обычаев. Самосознание народа — это обобщенный образ себя как определенной устойчивой общности. Этот образ объединяет: а) представления о природно-биологических свойствах, внешнем облике представителей своего народа; б) осозна­ние народом себя как носителя определенных качеств, обычаев, традиций, вкусов, черт характера, отношения к природе, внешнего выражения чувств во время приветствий, прощаний и т.д.; в) оценку народом политических событий, отношений с другими народами, их и своего общественного устройства.

В самосознание народа включены мнения, установки, стереоти­пы, ценностные ориентации, самооценки и оценки других народов. В самосознании народа выделяют идентификацию, представления о ти­пичных чертах своей общности, ее свойствах как целого, представле­ния об историческом прошлом народа, о территориальной общности (родной земле), отношение к материальным и духовным ценностям своего народа.

В характере и самосознании могут иметь место различные пред­рассудки, например, чувство превосходства над другими народами, неприязнь к их обычаям, нравам, языку, одежде, песням, танцам, цвету кожи.

Обычаи и традиции народа — это нормы и правила поведения, передающиеся от одного поколения к другому. Общая функция обы­чаев и традиций — быть средством воспроизводства и стабилизации отношений между людьми, защиты и сохранения их жизни.

Обычаи отличаются от традиций детальным предписанием дейст­вий в конкретных ситуациях. Они передают стандарт поведения в тех или иных случаях. Наиболее эффективной стороной обычая является его обрядовая форма. Обряд сопряжен с переломными моментами в жизни человека (рождение ребенка, поступление в школу, вступле­ние в брак, наступление весны и т.д). В процессе воплощения эмоций и мыслей во внешние действия, образующие обряд, происходит фор­мирование и развитие общезначимых явлений, отношений к действи­тельности. Неслучайно он широко использует религию для формиро­вания религиозных чувств и взглядов.

И обряды оказывают большое эмоциональные воздействие на людей. Обычаи существуют как неправовые явления («так принято»), но регулируют отношения в данной общности. Обряды и ритуалы основываются на представлениях людей о нужном и справедливом или ненужном и несправедливом, могут достигать разной степени развития, быть примитивными или сложными, отличаются у разных народов в зависимости от многих причин.

Хотя такие религии, как буддизм, христианство, ислам, проник­нуты идеями равенства всех людей и обращены к различным демог­рафическим группам, но их обычаи и обряды, связанные с ними. различны. Например, у православных русских принято при соверше­нии траурных церемоний обнажать голову. А у восточных народов, проповедующих мусульманскую религию, траурный обряд иной. Здесь наоборот — непременно должен быть надет головной убор.

Благодаря традициям происходит передача опыта общения, взаи­моотношения, культуры, способов жизнеобеспечения. Традиции мо­билизуют, способствуют сплочению народа или народности, обеспе­чивают нравственно-этническую преемственность. Так, например, русская православная традиция семьи защищала гуманистические идеалы и общечеловеческие ценности. Для русского человека семья всегда была средоточием всей его нравственной и хозяйственной дея­тельности, смыслом существования не только государственности, но и миропорядка. Человек без семьи, по представлениям русских лю­дей, является обиженным судьбой и богом! Не иметь семьи считалось безбожным. Как наказание судьбы и величайшее человеческое несча­стье воспринималась бездетность. Всеобщим признанием, уважением и почтением пользовалась в деревне и волости большая многодетная семья.

Традиции отличаются от обычаев и обрядов, которые подробно регламентируют поведение и действия, дают им детальное предписа­ние. Традиции ближе к принципам поведения, соблюдение которых связывается с достижением успеха.

Верность национальным обычаям и традициям — это отношение к истории своего народа, чувство уважения к опыту прошлых поколе­ний. Это и определенные знания, навыки, привычки, позволяющие соблюдать обычаи и традиции, привносить в них что-то новое.

Верность обычаям и традициям может быть как социально полез­ной, например, гостеприимство, уважение к старшим, к родителям, почитание умерших, так и вредной. Например, кровная месть, уни­жение женщины, помощь «своему», даже если он неправ, и т.д.

Этнообразуюшис факторы, обусловливающие психологию народа.

В научной литературе подчеркивается значение таких факторов формирования психологии народов, как его экономическое и истори­ческое развитие, географическая среда, общность территории, куль­туры и языка.

Этнопсихологическое своеобразие народов формируется на основе трудовой и общественной деятельности сменяющих друг друга поко­лений.

В ходе исторического развития складываются устойчивые черты материальной и духовной культуры народа, вырабатывается его са­мосознание, характер, складываются традиции и обычаи. Нередко формированию народа способствует общность религии, входящих в них групп людей, а также их близость в расовом отношении. Сформировавшийся народ выступает как социальный организм, самовоспро­изводящийся путем этнических однородных браков и передачи ново­му поколению языка, культуры, традиций, обычаев, национальных ориентаций. Известная обособленность и своеобразие исторического развития этнических общностей порождает некоторые различия меж­ду народами.

Язык каждого народа порождается ходом его истории и изменяет­ся медленно. Лингвисты подсчитали, что язык сохраняется за 1000 лет на 81 (±2%). Каждый человек овладевает языком, его фонетикой, словарным фондом, грамматическим строем, учится говорить, писать и т.д. Процесс овладения языком оказывает огромное влияние на все стороны личности человека, является условием формирования его сознания. Выступая главным средством общения, язык обслуживает внутриэтнические отношения, придает характеру и самосознанию народа определенные общие черты. Особая роль языка в жизни наро­да объясняется тем, что в нем в сконцентрированном виде содержится социальный опыт предшествующих поколений.

Важный фактор, обусловливающий содержание и формы проявле­ния характера психологии народа, — это традиции и обычаи домаш­него воспитания, обучение, сама семья как ближайшая социально-эт­ническая среда.

Уже в детские годы в воспитании активно проявляется влияние народной культуры, носителями которой являются окружающие ре­бенка люди, которые формируют в нем черты, свойства, привычки, отвечающие нормам и требованиям действующей в рамках данной культуры системы ценностей и традиций, т.е. уподобляют его себе, приноравливают к общепринятым в данной среде правилам поведения. Ребенок включается в группу людей с самоназванием, отличая себя от других подобных общностей (я — киргиз, я — русский, я — якут и т.д.). Например, в большинстве своем дагестанцы — верующие люди, поэтому все жизненные события — рождение ребенка, наречение имени, свадьба, похороны, праздники сопровождаются религиоз­ными обычаями, хотя все эти религиозные ритуалы необязательны, они закреплены в традиционных нормах поведения, которые приви­ваются с детства.

Спорным остается решение вопроса о роли биологического факто­ра в этнической системе. Такие известные теоретики, как Бромлей Ю.В. и Гумилев Л.Н., отвечают на этот вопрос по-разному. Бромлей Ю.В. считает, что этносы — это исторически сложившиеся группы людей, а Гумилев Л.Н. полагает, что этносы — это биологи­ческие популяции. Истина, скорее всего, в синтезе этих точек зрения. Необходимо действие и биологического, и социального факторов. О последнем уже шла речь. Остановимся на роли биологического фактора.

Генетические исследования наследственности и изменчивости че­ловека доказывают, что индивидуальное разнообразие генов огромно и образует биологический фундамент уникальности и неповторимо­сти человеческой личности.

Генофонд популяции не остается постоянным: носители генов од­ного поколения в разной степени передают свои гены новым поколе­ниям. Генофонд популяции меняет свою структуру в сторону больше­го соответствия условиям природной и социальной среды. Гены, но­сителями которых являются современные поколения, дошли до них из глубокого прошлого. С широтой брачного круга, т.е. с уровнем генетических различий родителей, до определенной степени связаны показания физического развития детей, их выносливости, устойчиво­сти к стрессу, трудоспособности.

Физические различия между народами возникли на раннем этапе их существования, и в дальнейшем их влияние на социальное разви­тие было ограниченным.

Одна из причин, обусловливающих психологию народов, их обычаи и традиции, — географическая среда. Длительная эволюция биологи­ческих особенностей человека имела результатом довольно совер­шенную приспособленность, человеческого организма к физическим и химическим условиям природной среды. Физико-географическая среда сильно влияла и влияет на психологию, здоровье и поведение человека, особенно если он попадает в крайне неблагоприятные усло­вия жизни. Зависимость человека от природы отчетливо прояв­ляется в эксординарных условиях отношений с последней. Выражен­ное влияние на психическое состояние людей оказывают стихийные бедствия (землетрясения, циклоны, оползни, лавины, затопления и т.д. Стихийные бедствия, как правило, непредсказуемы. За послед­ние 100 лет 9 млн человек погибло от наводнений, 1 млн — от землетрясений, 1 млн — от ураганов, тайфунов. Многие миллионы жизней были унесены эпидемиями — спутниками стихийных бедствий, а также губительными засухами.

Люди привязаны к своей земле, поэтому уйти с обжитых мест — значит навсегда оставить стены родного дома, что нелегко, даже если этот дом разрушен или затоплен.

Многосторонность и интенсивность связей народа с природой фор­мируется в процессе индивидуальной и коллективной деятельности хозяйствующего человека, вырабатывающего в своей хозяйственной деятельности соответствующую систему средств, приемов ее освое­ния, адаптирующегося в различных условиях. Достаточно просле­дить, как благодаря социально освоенным средствам защиты от не­благоприятных естественных условий сумели адаптироваться в со­вершенно разных физико-географических зонах народы России. Фиксируются разные и сходные формы поведения и отношений, вы­работанные в различных условиях жизнедеятельности людей. Такие различия могут быть связаны с разными культурно-хозяйственными типами населения.

Восприятие и осмысление окружающей среды эмоционально окра­шено, люди стремятся понять, оценить жизненно значимые характе­ристики ландшафтов, рек, озер, гор вне «своей» территории, что фор­мирует у них эстетические и нравственные ценности. Адаптация к природной среде и взаимодействие людей с ней — важное звено в детерминации развития их как социально-биологической общности. Наследственность и приспособление — единый процесс, обеспечива­ющий сохранность народа.

Взаимодействие с природой внутри географической среды у каж­дого народа имеет свои особенности: складывается своеобразная сис­тема восприятий и представлений, которая имеет большое значение для формирования этнического сознания и межэтнических отноше­ний. У разных народов существовали и существуют различные оли­цетворения неблагоприятных сил природы с опасными, злобными духами лесов, гор, морей.

Некоторые традиции, обычаи, обряды имеют своим исходным пунктом народный календарь, фиксирующий природные циклы: на­ступление весны, лета, осени, зимы и т.д.

Особенности семейного быта, брачные обычаи и обряды часто «на­целивались» на защиту человека от неблагоприятных воздействий природной среды.

Каждая этническая общность обладает рядом психических свойств, не присущих или присущих в меньшей степени другой этни­ческой общности. Несходные географические, экономические и исто­рические условия развития породили значительные различия в пси­хологии даже некогда единых по этническим признакам Однако такие различия, как свидетельствует история, не мешают доброму сотрудничеству, отношениям народов.

История знает примеры взаимодействия различных этносов: бо­лее тысячи лет назад два крупнейших государства Восточный Европы — Киевская Русь и Волжская Болгария заключили мирный договор, который, несмотря на то, что славяне приняли христианскую веру, а тюрки по-прежнему чтили мусульманство, благотворно сказывался на отношениях между этими народами почти 250 лет.

Исследования показывают, что этнические общности способны к восприятию элементов чужой культуры, присвоению новых тради­ций, новых общекультурных достижений, углубляющих культурный пласт этноса. Важное значение сохраняют и приобретают новый смысл этнические проблемы в настоящее время в многонациональной Российской Федерации. Объективная необходимость экономического сотрудничества и культурного взаимодействия все в большей степени осознается субъектами федерации. А большой опыт такого со­трудничества и история социокультурного развития в рамках Союза, когда значительно смягчались психологические различия и сущест­вовали многие общие для всех народов ценности, служат хорошим основанием сохранения, этой тенденции и реализации ее в рам­ках современных задач, возможностей и на новом уровне осмысления принципов консолидации и интеграции.

^ Этническая принадлежность и личность. Что касается инди­видуальных проявлений этнической принадлежности, то они много­образны. Одни люди теряют свою этническую идентичность, другие становятся маргиналами, а третьи поднимаются на высокую ступень межкультурных взаимоотношений, обогащают свою жизнь знанием и пониманием чужой культуры, не теряя при этом положительной, устойчивой идентификации со своим народом. В целом же этническое самосознание личности не является прямолинейным отражением са­мосознания народа. На развитие этнических особенностей отдельной личности заметно влияет ее собственный жизненный путь, обстоя­тельства жизни, биография. Каждая личность — это не изолиро­ванная, замкнутая в себе индивидуальность, независимая от обще­ства, народа, воспитания.

Л. Гумилев пишет, что узбек тот, кто ведет себя по-узбекски. Равно как и казах, грузин, русский и т.д. Специально научиться этому нельзя, все «впитывается» с детства, и происхождение ни при чем — ведь если ребенок не знает отца и матери, это не мешает ему принадлежать к той или иной нации, народности. Пушкин происхо­дил от эфиопов по отцовской линии, и это не помешало ему быть русским человеком.

Под влиянием общих и индивидуальных условий жизни и деятель­ности, овладения культурой народа формируются в личности обще­человеческие и этнические особенности. Различия в конкретных ус­ловиях жизненного пути личности обусловливают своеобразие этни­ческих особенностей отдельного человека, их неповторимость.

Таким образом, этническая принадлежность не предопределяет сама по себе индивидуальные особенности личности. Чтобы правиль­но понять место и роль этнических черт в структуре личности чело­века, нужен анализ его жизненного пути, биографии.

Об этнопсихологической подготовке управленческих кадров и ра­ботников образования. Этнические проблемы вышли в настоящее время, как отмечалось, в число наиболее острых. И решение их требует серьезного внимания общественности), государства, в данном случае всех субъектов Российской Федерации. Особое значение эти вопросы приобретают в процессе воспитания — детей, молодежи, призванных не только корректировать все возникшие на современном этапе напряжения, но и развивать на новом уровне культуры и нрав­ственных норм межэтнические отношения народов Федерации, каж­дый из которых может внести и вносит свой вклад в ее развитие. Именно поэтому возникает острая необходимость углубления специ­альной подготовки преподавателей, руководителей, всех работников народного образования, предполагающей понимание и познание пси­хологии народа, учета этнопсихологических особенностей не только основного национального контингента того или иного региона, но и других народностей, населяющих этот регион. При этом речь идет не только о знании общекультурных традиций в целом, но и о понима­нии чрезвычайно важных собственно бытовых особенностей и куль­туры конкретного, народа, активно влияющих на психологический склад его представителей.

Психология народа проявляется, как отмечалось, в сохранении и развитии традиций и обычаев прошлых поколений, в мнениях и оцен­ках свойств и качеств других народов. Психология народа может выражаться и в виде специального речевого общения, привычек, ин­тересов, взглядов, вкусов, черт характера, норм нравственности и художественных ценностей, особенностей отношения к природе, лю­дям, их поступкам, нередко в этнорелигиозных представлениях и настроениях. Вместе с тем это и определенные черты поведения, способы и приемы внешнего выражения эмоций, чувств, мыслей, знаний, приветствий, прощаний и т.д.

Этнопсихологическая подготовка руководителей, педагогов, ра­ботников образования должна включать изучение традиционного от­ношения представителей разных этносов к вступлению в брак и раз­воду, к бездетности, мало- и многодетности, к контролю над рождае­мостью, к заболеваемости и смертности.

Воспитателям и руководителям разных уровней важно знать тра­диционный брачный возраст у мужчин и женщин этносов, доминирующеее отношение к браку (некоторым этносам свойственна в той или иной степени эндогамия) и безбрачию, условия заключения брака, положение женщины в семье и обществе, традиционные отношения между супругами, половые табу, отношение к внебрачным половым связям и детям, рожденным вне брака.

Этносам в той или иной степени свойственна эндогамия. Разные этносы могут иметь различные способы жизнеобеспечения, виды одежды и жилища, рацион питания, употребление алкогольных на­питков, особенности вскармливания младенцев, различия в степени заботы о девочках и мальчиках, правилах поведения беременных женщин и др.

В сферу этнических знаний входит знание и таких обычаев, как родовая месть, иногда детоубийство, каннибализм и т.п.

Важно знать влияние на обычаи и традиции народов предписаний различных религий, если они глубоко укоренились в быту и влияют на поведение человека.

Одним словом современное образование требует не только повы­шения внимания к этническим проблемам в целом, но и углубления, научно обоснованного подхода к этнопсихологическим особенностям разных народов, в данном случае нашей многонациональной страны. Между тем опросы преподавателей вузов свидетельствуют о том, что большинство из них не учитывают в своей учебно-воспитательской деятельности актуальные этнические проблемы РФ. Программы ву­зов по гуманитарным дисциплинам не предусматривают серьезного ознакомления у студентов с этнопсихологией, в том числе с националь­ным характером русского народа.

Очень бедно представлена социально-психологическая сущность этнических общностей в новом учебном пособии для социологов, психологов, студентов и педагогов, причем этнические общности, по сути, отождествлены в этом пособии с нациями, ничего не говорится о русском национальном характере.

Безусловно, необходимы специальные программы и учебники по этнопсихологии, вбирающие все научные достижения этой еще недо­статочно, к сожалению, разработанной науки, нужны новые исследо­вания этнопсихологических проблем. Но нужны и соответствующие установки по более широкому освоению этой сферы воспитания и руководства его.

Принцип поведения руководителей и работников образования в общении с представителями разных этносов — глубокое уважение к достоинству, чести, культуре, языку, истории каждого народа. Не следует ставить цель — изменить, исправлять этнические стереотипы поведения. Надо чутко относиться к народным обычаям и традициям, быть терпимым, отзывчивым, искренним, доброжелательным. Вме­сте с тем нельзя допускать этнического противопоставления «Мы» и «Они».

Одной из важных задач этнопсихологической подготовки управленческих кадров является ознакомление их с этикетом, куль­турой традициями, обычаями народов, проживающих на территории России.

Этнопсихология становится все в большей степени важным фак­тором в построении отношений народов и поэтому требует большого, специального внимания в научной, общественной, государственной сферах, нашего общества в частности.






оставить комментарий
страница7/19
Дата20.08.2012
Размер4,94 Mb.
ТипУчебное пособие, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   19
отлично
  2
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх