Учебное пособие Тобольск 2005 удк icon

Учебное пособие Тобольск 2005 удк


1 чел. помогло.

Смотрите также:
Учебное пособие Тобольск 2005 удк...
Учебное пособие Санкт-Петербург 2005 удк 662. 61. 9: 621. 892: 663. 63 Ббк г214(я7)...
Учебное пособие г...
Учебное пособие Екатеринбург 2005 удк 551. 510. 42 + 628...
Учебное пособие Тюмень, 2005 удк 33. 01 (075) ббк 65Я73...
Учебное пособие удк 159. 9(075) Печатается ббк 88. 2я73 по решению Ученого Совета...
Учебное пособие Москва, 2005 удк 50 Утверждено Ученым советом мгапи...
Учебное пособие Омск 2005 удк 82(091+075)...
Учебное пособие тверь 2008 удк 519. 876 (075. 8 + 338 (075. 8) Ббк 3817я731-1 + 450. 2я731-1...
Учебное пособие одесса смил 2005 ббк 88. 6я73 а 39 удк 159. 9(075. 8)...
Учебное пособие Москва 2005 ббк 60. 55 Рецензенты : д ф. н., проф...
Учебное пособие Москва, 2011 удк перевалов В. В...



страницы: 1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19
вернуться в начало
скачать
^

Лабунская В. О «практичности» социальной психологии невербального общения


Интерес социальной психологии к психологии невербального общения нельзя отнести к сиюминутным, прагматическим интересам, возникшим в последнее время. Как известно, в качестве областей приложения усилий практических соци­альных психологов выделяются маркетинг, реклама, работа с персоналом в организациях, политика, семья, школа и т. д. Центральной проблемой, объединяющей психологов, работа­ющих, в этих областях, по праву считается проблема общения, решение которой невозможно без учета различных характери­стик невербального поведения участников взаимодействия. Постоянное обращение социальных психологов к данным пси­хологии невербального общения, безусловно, послужило осно­ванием для более глубокого понимания специфики невербаль­ного общения и его функций в конкретных условиях психологической деятельности.

Но, несмотря на этот оптимистический результат практи­ческой социальной психологии, до сих пор остается остро дис­куссионный вопрос: «Могут ли невербальное поведение, не­вербальные выражения, коммуникации быть использованы для решения задач практической социальной психологии?» Одни участники дискуссии отвечают на поставленный вопрос в утвердительной форме, исходя из тезиса, что «практичность» присуща психологии невербального общения с самых первых шагов ее становления. Данное утверждение подкрепляется ссылками на то, что она всегда была нацелена на решение за­дач, связанных с коммуникацией, общением, межличностным и межгрупповым познанием, воздействием и т. д. Такого рода позиция в отношении «практичности» психологии невербаль­ного общения страдает, на наш взгляд, существенным недо­статком, так как в ней не определена роль специальных знаний, умений, способностей психолога-практика, необходимых для практического использования выводов и рекомендаций пси­хологии невербального общения. К данному выводу подводит тот факт, что на протяжении веков в обыденном сознании статус «психолога» приобретал именно тот, кто умел с помощью невербальных средств диагностировать состояния, отношения, использовать их в качестве воздействия на других людей, Ц интерпретировать с целью создания целостного образа о парт­нере. В этой связи психолог-практик оказывается в весьма не­простой для него ситуации.' Он должен в своей работе постоянно демонстрировать умения, навыки, которые присущи каждому человеку, и в то же время обладать таким уровнем их, развития, который бы обеспечивал эффективность его деятельности, свидетельствовал бы о его профессиональном статусе, страхующем от ошибок обыденной психологии невербального общения и вместе с этим делающем его открытым отношении спонтанно накапливаемого опыта.

Негативный ответ на выше поставленный вопрос не менее правомерен, чем позитивный, так как аргументы психологов относящихся скептически к «практичности» психологии невербального общения, базируются на распространенном утверждении, подчеркивающем, что старые проблемы», который были поставлены еще Ч. Дарвином, его предшественниками последователями, до сих пор не решены. Среди них проблема, привлекающая внимание социальных психологов, — проблема измерения, фиксации, кодирования невербального поведения. Именно в связи с ней возникает вопрос о том, как избежать влияния субъективных, личностных факторов на процесс кодирования и интерпретации невербального поведения. Если учесть тот факт, что различные виды социально-психологической практики представляют непосредственное взаимодействие психолога с клиентами, в процессе которого осуществляется и кодирование и интерпретация невербального поведения, то поставленный вопрос еще раз возвращает нас к проблеме специальных умений, способностей практикующего психолога призванных обеспечить адекватное решение задач измерение фиксации и кодирования невербального поведения.

Откуда сегодня практикующий психолог может черпать информацию об особенностях кодирования и интерпретации невербального поведения? Ответ на этот вопрос прост из тех рабочих пособий «по языку тела, которого большими тиражами издаются в последнее время в них как правило приводятся описания невербальных кодов состояния, отношений свойств личности, и настраивается читателем на то, что достаточно заучить приведенные невербальные коды, чтобы их можно было использовать в качестве системы знаков- индикаторов внутреннего мира человека. Чаще всего авторы таких" пособий не утруждают себя тем, чтобы сообщить читателям, какими данными они пользовались для создания невербаль­ных кодов. Наиболее смелые из них в качестве главного ис­точника создания кода используют свой личный опыт обще­ния. Безусловно, вне личного опыта не формируется практи­ческая психология, но для ее построения необходима рефлексия особого рода, базирующаяся на определенных теоретические идеях. Увлеченность психологов такими изданиями, отражает, на наш взгляд, не только запросы практики, но и свидетельствует об упрощенном подходе к невербальному общению, который является порождением недостаточной представленности теоретических, экспериментальных, методических работ по психологии невербального общения.

Цель настоящей статьи заключается в том, чтобы привлечь внимание психологов-практиков к тем проблемам психологии невербального общения, которые не позволяют проявлять «детский» оптимизм в отношении ее «практичности», и не столько потому, что они не имеют однозначного решения, сколько по­тому, что их решение в контексте социально-психологической практики находится на пересечении определенного уровня Профессионализма и специфического психологического твор­чества, приравнивающего процессы кодирования и интерпре­тации к искусству.

Начнем с того, что, с нашей точки зрения, необходимо понимать под невербальным общением.

Анализ имеющейся в нашем распоряжении литературы позволяет заключить, что невербальное общение — это такой вид общения, для которого является характерным использование в качестве главного средства передачи информации, организации взаимодействия, формирования образа, понятия о партнере, осуществление влияния на другого человека невербаль­ного поведения и невербальных коммуникаций. Из этого оп­ределения следует не только то, что невербальные средства полифункциональны, но и то, что этот термин объединяет яв­ления различной природы, интегрированности, сложности.

Из приведенного определения также следует то, что невер­бальные средства являются предметом рассмотрения в различ­ных направлениях психологии общения: как коммуникативный феномен, как предмет социальной перцепции, как вид взаимо­действия. В каждом из этих направлений проблема кодирова­ния-интерпретации вместе с оригинальностью звучания приоб­ретает решение, ограниченное рамками задач этих дисциплин.

Поэтому первое, что необходимо сделать практикующему психологу, — это разобраться с такими явлениями, как невербальная коммуникация, невербальное поведение, невербальная интеракция.

На наш взгляд, понятие «невербальное общение» являете более широким, чем понятие «невербальные коммуникацию определяя которое, многие авторы обращают внимание на то, что невербальные коммуникации представляют систему символов знаков, жестов, использующихся для передачи сообщения с боль­шой степенью точности, которые в той или иной степени отчуждены и независимы от психологических и социально-психологических качеств личности, которые имеют достаточно четкий круг значений и могут быть описаны как лингвистические знаковые системы. Проблеме кодирования—декодирования невербальной коммуникаций посвящено достаточно большое количество ра­бот, которые убеждают в том, что конвенциальные, интенциональные, произвольные жесты, телодвижения, позы, выражений лица успешно кодируются и декодируются.

Понятие «невербальное поведение» более широкое, чем «невербальные коммуникации», но более узкое, чем «невербальное бальное общение». Оно, как и поведение в целом, представляет сочетание индивидных, личностных форм поведения групповыми, социокультурными, для него является характерным единство неинтенциональных, не конвенциальных, не сознаваемых движений с осознаваемыми, направленными, имеющими четкие семантические границы. Ядро невербального поведения составляют самые разнообразные движения (жесты, экспрессия лица, выражения глаз, позы, интонационно-рит­мические характеристики голоса, прикосновения), которые сопряжены с изменяющимися психическими состояниями че­ловека, его отношениями к партнеру, с ситуацией взаимодей­ствия и общения. Исходя из этих характеристик невербально­го поведения, можно утверждать, что оно, в отличие от невер­бальных коммуникаций, является более сложным явлением, которое постоянно обсуждается в связи с проблемой кодиро­вания—интерпретации.

В настоящее время в психологии невербального общения выделяются в отдельные предметные области изучения инди­видуальное невербальное поведение и невербальное поведе­ние диады, группы лиц, которое фиксируется как совокупность невербальных интеракций.

В основе возникновения невербальной интеракции лежат механизмы согласования, подстройки, переноса программ невербального поведения. Актуализация этих механизмов приводит к возникновению невербальных паттернов взаимодействия. Исследователи, работающие в этих двух областях психологии невербального общения, стремятся определить, насколько свя­зано невербальное поведение со структурой личности и дина­мическими процессами в группе, насколько оно устойчиво изменчиво и, наконец, что свидетельствует о том, что невербаль­ное поведение может быть рассмотрено как личностное или групповое образование. От ответов на эти вопросы зависит и ответ на вопрос — что кодировать и интерпретировать.

Если поставленные вопросы объединить, то их комплекс образует центральную проблему психологии невербального общения — проблему взаимосвязи невербального поведения с психологическими и социально-психологическими характе­ристиками личности и группы. Уровень ее осмысления практикующим психологом, выбор в соответствии с ним направлений решения определяет меру его доверия диагностическим, коммуникативным, регулятивным, психокоррекционным возможносностям невербального поведения. Иными словами, оценка «практичности» психологии невербального общения во многом зависит от того, как решает для себя практикующий психолог проблему жесткости—вариативности связей между невербаль­ным поведением и психологическими, социально-психологи­ческими характеристиками личности и группы.

История рассмотрения проблемы взаимосвязи между не­вербальным поведением и социально-психологическими харак­теристиками партнеров, системы отношений в группе свидетельствуют о том, что для ее решения необходимо определиться, прежде всего, в том, является ли невербальное поведение системой знаков (кодом). Под кодом обычно понимается со­вокупность знаков, система символов, при помощи которых информация может быть представлена (закодирована). Кодирование в большинстве исследований, посвященных изучению этого явления, трактуется как перевод какой-либо информации, выраженной в процессе взаимодействия, в последователь­ность сигналов, символов. В качестве результата кодирования рассматривается создание кода, невербального паттерна, имею­щего определенное психологическое значение. Возьмем данные определения в качестве рабочих и, исходя из них, рассмотрим, насколько соответствуют понятия «код» и «кодирование» тому, что принято называть в психологии невербального общении кодом и процессом кодирования.

Прежде всего, следует отметить, что код и кодирование изучаются с двух позиций. Первая позиция — это акцент на исследовании закономерностей кодирования информации тем, кто пытается ее передать. Представители второй позиции обращают внимание на особенности кодирования наблюдателем, экспертом полученной информации.

Понятно, что для практической социальной психологи представляют интерес как сведения, касающиеся особенностей кодирования невербального поведения с целью передач партнеру определенной информации, так и те данные, которые фиксируют особенности кодирования невербального поведения наблюдателем.

Таким образом, практикующий психолог оказывается в ситуации, когда ему необходимо проявлять два рода способностей демонстрировать то, что в психологии называют экспрессивное одаренностью, способностью к передаче с помощью невербального кода важной для практической деятельности информации, и проявлять способности, базирующиеся на социально-психологической наблюдательности, социальном интеллекте и обеспечивающие кодирование полученной информации для ее дальнейшего использования в диагностических, психокоррекционных целях. Результаты работ, выполненных в этих направлениях та­кими авторитетными во всем мире исследователями, как П. Экман, Р. Шерер, Д. Эфрон, М. Аргайл, Р. Бердвистл и многими другими, повлияли на формирование различных взглядов на процессы кодирования—интерпретации невербального пове­дения. Первая точка зрения базируется на том, что многие виды невербальной информации не имеют адекватной ей системы за­писей, поэтому невербальное поведение с точки зрения практи­ческих задач бросает исследователям вызов, оставаясь неуло­вимым, вероятностным. Именно трудности, появляющиеся на пути разработки способов фиксации, кодирования невербаль­ного поведения, послужили основанием для выражения со­мнения относительно «практичности» психологии невербаль­ного общения, а иногда и более суровой оценки ее как отрас­ли, не имеющей будущего.

Примерно такой же точки зрения относительно кодирова­ния невербальной информации придерживаются Е. И. Фейгенберг и А. Г. Асмолов. Они считают, что «невербальная коммуникация является преимущественно выражением смысловой

сферы личности. Она представляет собой непосредственный канал передачи личностных смыслов». Исходя из этого тезиса, они объясняют «безуспешность многочисленных попыток со­здания кода словаря, дискретного алфавита языка невербаль­ной коммуникации... Невозможность воплощения симультанных динамических смысловых систем личности в дискретных равнодушных значениях» — и убеждают, что «поиски дискретных формализованных словарей жестов, телодвижений» обречены на неудачу.

История психологии невербального общения не позволяет столь категорично подойти к ответу на вопрос о возможностях кодирования и декодирования невербального поведения. Да и сами авторы вышеприведенной работы, ставя вопрос о том, «ка­кое содержание передается через невербальные коммуника­ции», исходят из тезиса о «связи личности и познотонических движений». В качестве аргумента в пользу этого утверждения они ссылаются на работу Л. И. Анцыферовой, которая обра­щает внимание на тот факт, что активность проявляется в установках всего тела человека, например в позах внимания, ожидания, тревоги, раздумья и т. д. Она пишет, что «в специфике поз, в динамике их смены отчетливо проявляются психодинамические характеристики и личностные свойства человека» - делает акцент на том, что психотоническая активность человека отчетливо «выражает эмоционально-аффективное отношение личности к событиям». Л. И. Анцыферова приводит в качестве примера два невербальных паттерна, кода эмоциально-аффективного отношения личности. Первый из них характерен для человека, испытывающего напряжение в социальных ситуациях, а второй невербальный паттерн поведения включает движения человека, относящегося с доверием социальному миру. Центральным комплексом движений, входящих в первый паттерн, являются: схватывание себяру прижатие их к телу, «утаивание» частей тела (убрать руки за спину, прикрыть часть лица, спрятать под стол ноги и т.д. специфическими движениями, образующими второй паттерн являются движения, направленные к партнеру, в часта «спокойное положение тела, чуть откинутая в сторону рука с полуоткрытой ладонью...». Из приведенной работы, на взгляд, следует, что утверждение о безуспешности опыт делить отдельные движения, расчленить симультанную бальную коммуникацию, описать набор взаимосвязанных движений, т. е. паттерн, невербальный код, соответствуют, которым эмоционально-аффективным отношениям личности не соответствует в полной мере положению о взаимосвязи

развития личности и ее поведения. «Телесная непрерывность» пишет Л. И. Анцыферова, — входит в психологическую организацию индивида, сама выступает как один из способов (деятельность) существования психического».

Таким образом, отношение к кодированию невербального поведения как к безнадежному занятию появляется на основе гиперболизации одних его характеристик и недооценки других (например, постоянное подчеркивание симультанности невербальных коммуникаций и в то же время игнорирование такого свойства, как завершенность в соответствии с теми или иными аффективно-эмоциональными отношениями).

Другая точка зрения состоит в том, чтобы при рассмотрении возможностей кодирования и интерпретации дифференцированно подходить к различным компонентам невербального поведения как знакам-индикаторам психологических и социально-психологических характеристик личности и груп­пы, учитывать ряд контекстуальных переменных, говорить об устойчивости—изменчивости, .психологической неоднознач­ности невербального кода, исходя из того, какие психологиче­ские образования он представляет. Результаты работ, выпол­ненных в разное время, с помощью различных технических средств, отличающихся процедурой эксперимента, задачами и данными, все-таки говорят в пользу того факта, что существуют программы, паттерны невербального поведения, что они свидетельствуют определенным стимульным ситуациям и в этом смысле могут быть представлены как коды. Но из этих же работ трудно сделать заключение о том, насколько невербальные программы устойчивы и общеприняты (это главные характеристики кода как вида знака).

Наиболее существенный вклад в решение проблемы кодирования невербального поведения внесли работы П. Экмана и о коллег, выполненные в рамках проблемы «Культура и невербальное поведение» на примере изучения экспрессивных кодов лица. Ими были получены данные, свидетельствующие существовании универсальных взаимоотношений между мускулатурными движениями лица и отдельными эмоциями (счастье, печаль, гнев, страх, удивление, отвращение, интерес) и культурных различий в некоторых стимулах, которые, благодаря образованию, стали известны как детерминанты определенных эмоций, в правилах контролирования экспрессивного поведения, в социальных ситуациях выражения тех или иных эмоций. Из результатов работ, выполненных в этом направлении, следует, что проблема кодирования экспрессии может быть решена на пути совмещения индивидуальных аспектов выра­жения и социально-психологических, культурных детерми­нант проявления эмоций.

Исследователями, считающими, что невербальное поведение поддается кодированию, применяются разнообразные методи­ческие приемы, в основе которых лежит процедура наблюде­ния, дополненная различными способами фиксации: вербаль­ное описание движений, пиктограммы, рисунки, фото-кино­видеозапись. В результате многолетней работы были созданы вербальные, графические, цифровые коды различных компо­нентов невербального поведения и соответствующие им спо­собы кодирования. При всей значимости такого рода работ для практической психологии они лишь частично отвечают собственно задачам практической психологии. Так, например, из данных экспериментальной психологии невербального общения, приведенных в обобщающих работах, следует, что различные отношения личности, ее эмоционально-аффективные реак­ции, состояния, некоторые индивидно-личностные образования имеют достаточно четкий невербальный код и поэтому успешно интерпретируются субъектами общения, но описание этих кодов с помощью вышеуказанных приемов приводит к неполному отражению всех характеристик наблюдаемого не­вербального поведения.

Во-первых, любая запись, любой рисунок, фото эталон — это статика, а невербальное поведение динамично, во-вторых, в «коде» любого типа опускаются нюансы, следовательно, он дает весьма обобщенную, типичную информацию, и, наконец, для его использования на практике необходимо специальное обучение. В этой связи правильное применение разработанных «кодов» ограничено степенью обученности психолога-практи­ка, уровнем развития у него умений выделять необходимые признаки, устанавливать связи между ними и переводить их в иную систему записи, чаще всего неадекватную природе невербального поведения и его основным характеристикам.

Далее, в приведенных исследованиях представлены то кинесические коды, то экспрессивные, то коды движения глаз, а целостное невербальное поведение, с которым имеет дело практикующий психолог, так и не описано в виде системы знаков, имеющей определенное поле психологических значений. Имен­но целостное невербальное поведение не отвечает всем харак­теристикам, которые приписываются коду, и поэтому его ана­лиз с помощью приемов, разработанных с целью кодирования, в том числе и сложившихся в лингвистике, затруднен. П. Эк-ман и Р. Шерер прямо пишут, что решение вопроса о возмож­ностях кодирования невербального поведения, выделения дис­кретных единиц его анализа осложняется не тем, что оно не может быть закодировано, описано с помощью различных при­емов, а тем, что для создания кодов используются методы, При­емлемые для кодирования естественного словесного языка.

Проблема заключается также ив том, чтобы совместить в коде наряду с типичными, устойчиво повторяющиеся невер­бальными движениями индивидуальные, появляющиеся в ответ на определенный раздражитель. Основной критерий, который используется исследователями с целью определения ; повторяющихся невербальных движений, — это частота их появления в различных контекстах общения и интенсивность. На основе этих параметров установлено, что тревожные люди больше двигают руками, у них короче и быстрей взгляд, улыб­ка появляется реже, чем у спокойных и уверенных людей. Че­ловек, находящийся в состоянии депрессии, низко опускает голову, избегает контакта глаз. Экстраверты и интроверты различаются частотой и интенсивностью невербальных дви­жений. Первые склонны более пристально смотреть на парт­нера, больше смеются, чем вторые. Женщины чаще, чем муж­чины, смотрят на своего партнера, улыбаются. Все эти сведе­ния получены в процессе сравнения невербального поведения различных групп людей, образованных экспериментатором на основе того или другого критерия. В силу этого факта их ин­дикативная ценность очевидна тогда, когда практикующий психолог имеет возможность долгое время наблюдать невер­бальное поведение конкретного человека или группы лиц, когда он может его сравнить с поведением других людей или групп. В противном случае некоторые характеристики невербального поведения он не сможет закодировать как устойчиво повторяю­щееся, так как их смысл становится понятным только в сравнении с другим человеком (экстраверт—интроверт, спокойный—тре­вожный). Но даже если возможно длительное наблюдение за поведением человека, его сравнение, то практикующего пси­холога не могут в полной мере устраивать такие критерии, показатели невербального поведения, как «больше-меньше», «чаще-реже», «интенсивнее». Для того чтобы они были ис­пользованы в практической работе, необходимо иметь некую точку отсчета для оценки невербальных движений как устой­чиво повторяющихся. Иными словами, описать какие-то усред­ненные показатели. Именно такого рода описания имеют место в учебных пособиях по «языку тела». Как только практикую­щий психолог начинает ими пользоваться, он деперсонифи-цирует своего клиента.

Попытки создать невербальные коды взаимодействия двух и больше людей также не увенчались полным успехом. На пути разработки кодов невербальных интеракций кроме тех про­блем, которые названы выше, возникли новые, обусловленные особенностями кодируемой информации. В реальном акте об­щения невербальное поведение партнеров представляет раз­личные уровни соответствия, гармоничности, целостности: от полного дублирования невербального поведения друг друга до полного рассогласования между ними, приводящего к раз рушению самого феномена «невербального взаимодействия». Центральной характеристикой, создающей эффект невер­бальной интеракции», является взаимодействие между кинесической структурой невербального поведения и простран­ственно-временными компонентами общения — проксемикой. На основе выделения различных параметров этих компонентов невербального взаимодействия описаны коды вступления в контакт, выходы из него, проявления интереса к собеседни­ку, статусно-ролевого взаимодействия и т. д. Главный недостаток этих кодов в том, что в них представлено невербальное поведение каждого из партнеров и фактически отсутствует информация о том, как же взаимодействуют невербальные структуры. Не удается разработать такую систему записей, которая бы фиксировала невербальное взаимодействие, т. е. одновременные и постоянно изменяющиеся невербальные движения. Существующие методы («кадр за кадром», структур, но лингвистические, описания—рисунки) неизбежно приво­дят к превращению целостного, объемного, подвижного, раз­ворачивающегося во времени невербального взаимодействия в плоское, фрагментарное, застывшее явление. У исследовате­лей паттернов невербальной интеракции возникает одна и та же проблема — выделение этапов взаимодействия и границ «кода», имеющего отношение к тому или иному этапу. Очень трудно обнаружить начало и конец невербального акта, зако­дировать интенсивность невербального поведения, отследить -микродвижения, которые оказывают влияние на взаимодей­ствие, но которые не могут быть зафиксированы без специаль­ных средств наблюдения, осуществить запись невербальной информации, поступающей по различным каналам связи.

X. Смит, проанализировав невербальное взаимодействие в учебном процессе (учитель—ученик, студент—преподаватель), констатировал ряд трудностей в создании кодов невербальной интеракции. Первая из них заключается в том, что для создания интерактивных схем недостаточно простого подсчета невербальных движений партнеров и выделения тех, которые встречаются чаще, чем другие .так как в этом случае уходят из поля зрения невербальные сигналы, которые: появляются не часто, но сильно влияют на изменение взаимодействий. Усложняется описание невербальных интеракций также и тем, что невербальное поведение каждой из сторон взаимосвязано с предыдущими и последующими сигналами, которые не вклю­чаются в невербальный паттерн, но придают ему дополнитель­ный психологический смысл. В его исследовании обнаружено также влияние структуры группы (класса) на невербальное взаимодействие и наоборот. Отсюда возникает еще одна про­блема — определение факторов, задающих схему невербальной интеракции.

Таким образом, несмотря на наличие достаточного количества описаний различных видов невербального взаимодействия, в них зафиксирована совокупность компонентов невербальной интеракции, которая имеет широкое поле психологи­ческих значений.

Кодирование невербальной интеракции предполагает, что у психолога сформированы навыки фиксировать информацию, идущую от различных частей тела и представленную с различной степенью интенсивности. Он не может в процессе кодирования ограничиваться только тем, чтобы отмечать присутствие или отсутствие хорошо наблюдаемых движений, ему еще необходимо обращать внимание на определенные микродвижения, которые влияют на психологический смысл всей интеракции.

Также психолог-практик, имея в своем распоряжении ей систему записей невербального поведения, может столкнуть с проблемой, которая была сформулирована П. Экманом.( заметил, что легко поддается кодированию такой элемент невербального поведения, как улыбка, если фиксировать с помощью специальных обозначений ее присутствие или отсутствие, но практически невозможно разработать такую систему записей, которая бы регистрировала качество улыбки (фальшивая, жалкая, счастливая).

Таким образом, на пути становления практической психологии невербального общения возникают барьеры, появление которых обусловлено самим феноменом «невербальное общение». Этим, можно объяснить также и то, что решение проблем записи кодов, выделения единиц движений или их совокупностей осуществляется на основе изучения отдельных кож тов невербального доведения (кинесики, такесики, прока а также то, что удельный вес исследований кодов индивидуального невербального поведения значительно выше в общ токе работ, чем исследований кодов невербальной интеракции больше описаний кодов, включающих отдельные подструктуры невербального поведения (например, коды экспресси коды движений глаз, коды движений тела — позы, интонационно- ритмические коды, жестовые коды, проксемические и проксемико-кинесические, такесико-кинесические коды и т.д. сравнению с целостным невербальным поведением.

Наиболее изучены кинесические коды, особенно экспрессия лица, а в рамках исследований невербальной интеракции преобладают описания кодов движений тела — позы, проксемических, такесико-кинесических, проксемико-кине кодов, контакта глаз.

Вышеперечисленные виды невербальных кодов приводятся в качестве невербальных компонентов тех или иных психических явлений. С этой точки зрения лучше всего изучены не­вербальные структуры эмоциональных состояний человека, его аффективно-эмоциональных реакций невербальные коды отношений, определенных типов взаимодействия.

Но, несмотря на обилие результатов исследования процессов кодирования, данная задача выглядит для практикующего психолога все более и более сложной за счет введения таких [переменных, как ситуация, индивидные, личностные особен­ности субъекта невербального поведения или указания на факторы культуры, влияющие на процесс кодирования и характеристики кода. Введение такого количества переменных, влияющих на процедуру кодирования невербального поведения, привело к возникновению в психологии невербального общения парадоксальной ситуации: многие исследователи утверждают, что существуют невербальные коды, паттерны психологических характеристик личности, но большинство попыток сделать их доступными для психодиагностических или других целей практической психологии не увенчались полным успехом. Одна из причин заключается в том; что большинство ботанных кодов не соответствует в полной мере не только наблюдаемому невербальному поведению; но и тому образу, который возникает у наблюдателя, тому что он фиксирует как осознанно, так и неосознанно. Означает ли этот факт, что невер­ное поведение не может быть закодировано наблюдателем?

На наш взгляд, положительный ответ на поставленный вопрос правомерен тогда, когда процесс кодирования рассматривается так, как это принято в лингвистике, математике, где дается внимание на целенаправленность, осознанность операций, точность, адекватность единиц фиксации, обеспечивают создание кода. Ответ на поставленный вопрос может быть отрицательным, если оставить термйны-код, кодирование, наполнить но их содержанием, исходя из природы невербального поведения и особенностей отражения социальных объектов.

На наш взгляд, такой подход к кодированию невербального поведения в определенной степени представлен в третьем направлений исследований, в котором ставится задача определить влияние ественных коммуникативных ситуаций на выполнение невербальным поведением его индикативных функций.

П. Балл, рассматривая факторы, управляющие процессами кодирования и интерпретации, пришел к выводу, что на эти процессы оказывает существенное влияние ряд характеристик общающихся: пол, возраст, их личностные особенности, а так­же ситуация общения. Но главным фактором, определяющим превращение невербального поведения в объект интерпрета­ции, по его мнению, является коммуникативная задача и соот­ветственно коммуникативная установка, или доминанта, на невербальное поведение партнера. С точки зрения П. Балла, успешность кодирования и интерпретации невербального по­ведения зависит от того, насколько значима для партнеров ситуация общения, складывающиеся между ними отношения,

Именно эти переменные актуализируют доминанту на невербальное поведение партнера, запускают процессы кодирования— интерпретации. Если ситуация для партнеров общения незначима, то, как правило, невербальное поведение превраща­ется в фон, перестает выполнять функции кода, следовательно, играть роль диагностического, коммуникативного средства.

М. Конней придерживается примерно такого же мнения по поводу проблемы кодирования невербального поведения. Он достаточно прямолинейно заявляет, что «кодирование» не вербальных компонентов зависит от доминанты на него парт­неров. По его мнению, если невербальная информация оказы­вается «фоном» хотя бы для одного из партнеров, она просто превращается в «невербальные шумы».

В такой трактовке проблемы «кода» акцент сдвигается с анализа индикативных возможностей невербального поведе­ния, устойчивости его связей с психологическими характери­стиками человека на определение роли ситуативных, субъек­тивных факторов в его формировании, в актуализации процес­сов кодирования. Но важным для практической психологии является выделение роли направленности (установки) лично­сти на активное кодирование и интерпретацию невербального поведения. Такого рода установки, на наш взгляд, могут ком­пенсировать недостатки рациональных способов кодирования невербального поведения и послужить основой для развития способностей кодировать и интерпретировать невербальное поведение.

Существующие подходы к проблеме кодирования—интер­претации невербального поведения, результаты исследова­ний, выполненных в рамках каждого из направлений; позво­ляют заключить, на наш взгляд, что решение проблемы коди­рования предполагает отношение к невербальному поведению как личностно-динамическому образованию.

В рамках личностно-динамического подхода к проблеме кодирования невербального поведения многие противоречия, отмеченные в процессе исследования невербальных кодов, пре­вращаются в характерные особенности функционирования невербального поведения, а сам процесс кодирования стано­вится сложной социально-перцептивной задачей, успешное решение которой зависит как от объективных характеристик невёрбального поведения, как знака-индикатора, так, и от ряда специальных способностей к кодированию и интерпретации невёрбального поведения.

Перечисленные выше принципиальные выводы психоло­гии невербального общения относительно возможностей ко­дирования невербального поведения личности и группы не позволяют, на наш взгляд, принимать с большим оптимизмом идею «практичности» современной психологии невербального общения, но вместе с этим не дают основания пренебрегать тем, что адекватно запросам социально-психологической прак­тики. Самоопределение социального психолога по вопросам ко­дирования—интерпретации невербального поведения должно осуществляться на основе признания уникальности невербаль­ного языка и неизбежности противоречий между невербальным выражением и его психологическим содержанием, изменчиво­сти способов невербального выражения, зависимости успеш­ности кодирования от умения человека адекватно выражать свои переживания и от уровня сформированное навыков Кодирования различных подструктур невербального поведе­ния. Результатом такого самоопределения может выступать Установка на невербальное поведение как специфическую зна­ковую систему, меняющую свои характеристики в соответ­ствии с видом невербальной информации, не являющейся в прямом смысле кодом.

Современная психология невербального общения может пройти проверку на «практичность» в том случае, если она внесет существенный вклад в решение конкретных задач, проблем, возникающих в различных областях социальной психологии, и при этом осуществление ее рекомендаций будет доступно широкому кругу специалистов, имеющих определенную подготовку.

^

Чернявская А.Г. Семейный деспот



Возможно, это покажется странным, но деспотическую личность можно описать даже внешне. Мы рас­скажем о двух вариантах деспотов. Внешне - это люди двух разных типов.

Вариант первый. Широкоплечие, часто грузные мужчины с мощной широкой шеей, сильными руками и толстыми пальцами. Как правило, они педантичны и семейная тирания начинается с их патологической страсти к порядку. Такой отец в доме - ад для детей. Они не только лишены естественной потребности бе­гать, шуметь, раскидывать вещи, но и находятся под неусыпным надзором. Под таким же контролем пре­бывает и жена, поскольку он требует абсолютной чистоты. Все должно быть так, как приказывает повели­тель, семья, как в армии, ходит строем. Возражений не терпит, права на собственное мнение других в семье категорически отрицает. Если все в идеальном порядке, активно ищет единственную пылинку или не по цен­тру лежащую салфетку. Деспоты такого рода чрезвычайно гневливы. В гневе совершенно безудержны, взры­вы свои реализуют обычно физически, вплоть до жестоких травм. Совершенно искренне уверены, что они "воспитывают" жену и детей для их пользы.

Таким людям свойственны достаточно долгие периоды мрачно-тяжелого настроения, которое они и сами объяснить не могут. Домашние это тягостное настроение улавливают сразу и тихо расползаются по углам, каждый раз надеясь, что удается избежать апофеоза, когда в гневной слепоте крушится все подряд. Но приступ гнева через какое-то время неизбежен, а повод для разрядки чаще всего смехотворен.

Как вести себя с подобными людьми, как общаться с ними без существенных потерь для собственного ду­шевного равновесия? К сожалению, для семьи посоветовать что-то кардинальное очень трудно. Если выросшие дети окончательно не забиты и не раздавлены как личности, чем скорее они уйдут из семьи, тем лучше. Жены при таких мужьях обычно очень быстро превращаются в бессловесных рабынь, и это поистине спасительное поведение, которое они невольно вырабатывают. Никакие другие способы в атмосфере дикого деспотизма себя не оправдывают, поскольку законов логики для семейного тирана не существует.

Однако, эти смиренные жены делают общую ошибку, которой лучше бы избежать. Подсознательно оправдывая собственное приниженное и безрадостное существование, они делают деспота кумиром в семье. «Папа всегда прав. Это мы виноваты.» Действительно, это способ достичь тишины и покоя хотя бы на непродолжительное время. Но чем меньше деспот встречает сопротивления в семье, тем деспотичнее из года в год он становится. Создается, поистине, заколдованный круг, из которого нет выхода. Но даже смирившись и похоронив чувство собственного достоинства, женщине следует подумать, каково в семье детям. Существование и выживание в такой семье значительно облегчается, когда мать откровенно с детьми, когда она и дети составляют единую общность и служат друг другу опорой. Откровенность, мягкое женское начало защитит ребят от бессмысленной жестокости, охранит от поведения деспотической отцовской линии в будущем, в их собственных семьях. Принцип, видимо, таков: «Да, наш отец таков, и ничего достойного в этом нет. Мы не можем изменить и переделать его. Но в жизни есть много тепла и доброты, и если вы принесете их потом в свои семьи, вы будете жить совсем по-другому. Он считает, что всегда прав, но это не так. Но спорить с ним бессмысленно, и мы не станем этого делать. Мы будем любить друг друга и не ждать любви от него».

Очень хорошо, когда подобный деспот заводит себе крупную собаку. Тогда его энергия и страсть повеле­вать реализуется в этом направлении. Можете не сомневаться, собаки у них всегда очень злые.

Второй вариант семейных деспотов. Эти не станут бить посуду и пороть по субботам детей розгами, потому что в принципе они - утонченные эстеты. У них вытянутые лица, тонкие губы, холеные руки с длинными пальцами. Круг интересов высок и недосягаем для простых смертных и, тем более, для членов семьи. Они сами воздвигают себя на недосягаемый пьедестал, откуда нехотя и с пренебрежением поглядывают на недостойную суету. Так надменный орел окидывает с высоты скал смешную и нелепую суету мелких земных тварей. Они полны сознания собственной значимости в этом суетном и приземленном мире обычных человеческих желаний, чувств и ошибок. Безупречны и непоколебимы в сознании собственной безупречности. Это сверкающие холодные айсберги, главное содержимое которых - лед.

На службе они - над всеми, поэтому вопрос человеческих взаимоотношений автоматически исключается. Лести не приемлют, потому что умны, над естественными человеческими порывами сослуживцев иронизи­руют. Это люди, которых природа наградила хорошим интеллектом, но лишила одного из самых притягатель­ных свойств - душевного тепла. Холодные и неприступные, они выстраивают свою жизнь так, что окружающие люди безропотно служат им. Нет, в семье он не устроит скандала по поводу слегка помятого воротничка рубашки. Он молча презрительно ее отбросит. Если он завтракает в восемь, а обедает в два, жена не посмеет опоздать с ежедневным ритуалом на пятнадцать минут. Обедает от детей отдельно, поскольку дети раз­дражают. Однако, этот бесчувственный айсберг все же имеет одну, но мощную страсть - любовь к себе. И посему они чрезвычайно внимательны к кардиограмме, содержимому обеда. Быт организован так, что ему служат все. Дети - тихие и послушные, потому что главное их жизненное предназначение "не мешать папе". Жены чрезвычайно выносливы. Даже с гипертоническим кризом она не смеет прилечь, если через полчаса нужно подать обед своему величественному супругу. Деспоты этого рода всегда абсолютно беспомощны в быту: не знают, где стоит сахарница, где лежат спички.

Что получают члены семьи, сосуществуя с таким "айсбергом"? Наверное, сознание собственной элитар­ности. Отблеск холодной луны, которая освещает их существование. Освещает, но не греет. Иногда, впрочем, и деньги. Хотя, скажем прямо, деньги эти небожители считать умеют, более того, достаточно прижимисты. И при внешнем лоске квартир очень скупо отстегивают на жизнь семье. Ребенку проще обойтись без детских удовольствий, чем попросить у отца денег. Собственные болезни - даже если это только насморк -вселенская катастрофа. Болезни детей не только не волнуют, но и раздражают, поскольку больной ребенок склонен капризничать, и может отвлечь на себя долю внимания жены. Заболевание жены никогда не вызывает естественного в таких случаях сочувствия, и если беспокоит, то лишь в смысле нарушения сложившегося распорядка. Даже в случаях, когда жена больна тяжело, заменить ее в семье хоть частично не хотят, да и не умеют. Муж ищет выход из ситуации: призывает на помощь соседку или родственницу.

Излишне говорить, что счастливых в такой семье нет. Дети вырастают или инфантильными и закомплексованными тем, что не повторили "звездность" родителя, или высокомерными снобами. Тогда "лунный отсвет" отца становится пожизненным капиталом. Женщина, жена, так и не познавшая чувства родственной привязанности, замерзает в жизни, какие бы престижные норковые шубки не надевал на нее муж. Как прежде, у нее нет истинных подруг, потому что общение ее ограничено кругом, навязанным мужем, а в та­кой среде на мужа не пожалуешься. И несет она пожизненную маску счастливицы, отловившей синюю птицу. К сожалению, невозможно дать ей радикального психотерапевтического совета, потому что не уходят люди из ледяных дворцов по собственной воле. Нужна чья-то теплая, живая слеза, чтобы растопить заледеневшее сердце. Да где ж она, такая "благополучная", найдет кого-то, кто пожалел бы ее за богатство и преуспевание мужа! Судьбы таких женщин печальны, потому что жизнь положена на алтарь божества, которое на самом деле не более чем холодная статуя.

Нельзя прожить полноценную жизнь с ледяной статуей. Для жизни нужно что-нибудь потеплее, пусть и менее сверкающее. Потому что живая, теплая душа одинаково быстро устает как от постоянного блеска, так и от постоянного холода.

Но если ситуация такова, что менять что-то невозможно, самое мудрое, что можно сделать - не терзать себя упреками и сожалениями о том, чего судьба не дала. Найти и оживить в себе то, что от природы дано вам: разморозить собственную душу, и тогда вы получите отдачу, тепло других людей: детей, близких, друзей. Согласна: это вряд ли полностью заменит то, чего вы лишены. Но кто же в этой жизни имеет все необходимое!
^

Карен Хорни Отношения полов


Базальная тревожность определенным образом влияет на отношение человека к себе и другим. Она означает эмоциональную изоляцию, тем более невы­носимую, что она сочетается с чувством внутренней слабости "Я". А это означает ослабление самой основы уверенности в себе. Она несёт в себе зародыш по­тенциального конфликта между желанием полагаться на других и невозможностью сделать это вследствие идущего из глубины недоверия и враждебного чувства к ним. Она означает, что из-за внутренней слабости человек ощущает желание переложить всю ответственность на других, получить от них защиту и заботу; в то же самое время вследствие базальной враждебности он испытывает слишком глубокое недоверие, чтобы осу­ществить это желание. И неизбежным следствием этого является то, что ему приходится затрачивать льви­ную долю своей энергии на успокоение и укрепление уверенности в себе.

Чем более невыносимой является тревожность, тем более основательными должны быть меры защиты. В вашей культуре имеются четыре основных средства, которыми индивид пытается защитить себя от базальной тревожности: любовь, подчинение, власть и реак­ция ухода (отстранения).

Первое средство: получение любви в любой форме, может служить в качестве могущественной защиты от тревожности. Формулой здесь будет: если вы меня лю­бите, вы не причините мне зла.

Второе средство, подчинение, может быть условно разделено в соответствии с тем, относится или нет оно к определенным лицам или институтам. Например, это может быть подчинение общепринятым традиционным взглядам, религиозным ритуалам или требованиям не­которого могущественного лица. Следование этим пра­вилам или повиновение этим требованиям будет слу­жить определяющим мотивом для всего поведения. Та­кое отношение может принимать форму необходимос­ти быть "хорошим", хотя дополнительная смысловая нагрузка понятия "хороший" видоизменяется вместе с теми требованиями или правилами, которым подчи­няются.

Когда отношение подчинения не связано с каким-либо социальным институтом или лицом, оно прини­мает более обобщенную форму подчинения потенци­альным желаниям всех людей и избегания всего, что может вызвать возмущение или обиду. В таких случа­ях человек вытесняет все собственные требования, кри­тику в адрес других лиц, позволяет плохое обращение с собой и готов оказывать услуги всем. Далеко не всег­да люди осознают тот факт, что в основе их действий лежит тревожность, и твердо верят, что действуют та­ким образом, руководствуясь идеалами бескорыстия или самопожертвования, вплоть до отказа от собствен­ных желаний. Для обоих случаев формулой является: если я уступлю, мне не причинят зла.

Отношение подчинения может также служить цели обретения успокоения через любовь, привязан­ность, расположение. Если любовь столь важна для человека, что его чувство безопасности зависит от этого, тогда он готов заплатить за него любую цену, и в основном это означает подчинение желаниям других. Однако часто человек неспособен верить ни в какую любовь и привязанность, и тогда его отно­шение подчинения направлено не на завоевание люб­ви, а на поиски защиты. Есть люди, которые могут чувствовать свою безопасность лишь при полном по­виновении. У них столь велики тревожность и неве­рие в любовь, что полюбить и поверить в ответное чувство для них невообразимо.

Третье средство защиты от базальной тревожнос­ти связано с использованием власти - это стремление достичь безопасности путем обретения реальной влас­ти, успеха или обладания. Формула такого способа защиты: если я обладаю властью, никто не сможет меня обидеть.

Четвертым средством защиты является уход. Пред­ыдущие группы защитных мер имели одну общую чер­ту - желание бороться с миром, справляться с труднос­тями тем или иным путем. Однако защита также мо­жет быть осуществлена посредством бегства от мира. Не стоит это понимать буквально как полное уедине­ние; это означает достижение независимости от дру­гих в удовлетворении своих внешних или внутренних потребностей. Например, независимость в отношении внешних потребностей может быть достигнута через накопление собственности, что в корне отличается от накопления ради обретения власти или влияния. Ис­пользование данной собственности также иное. Там, где собственность копится ради достижения независи­мости, обычно тревожность слишком велика, чтобы извлекать из собственности удовольствия. Она обере­гается со скупостью, потому что единственной целью является застраховать себя от всевозможных случай­ностей. Еще одно средство, которое служит той же са­мой цели стать внешне независимым от других, - огра­ничить свои потребности до минимума.

Независимость в удовлетворении внутренних пот­ребностей может быть найдена, например, в попытке эмоционального обособления. Это означает подавле­ние своих эмоциональных потребностей. Одной из форм выражения такого отстранения является уход от серьезного отношения к чему бы то ни было, включая собственное "Я". Такая установка чаще господствует в интеллектуальных кругах. Не следует путать непри­ятие всерьез своего "Я" с тем, что собственному "Я" не "ридают важного значения. В действительности эти отношения могут быть противоречащими друг другу.

Эти средства отстранения имеют сходство со спо­собами подчинения и покорности в том, что и те и дру­гие означают отказ от собственных желаний. Но, в то время как во второй группе такой отказ служит цели быть "хорошим" или подчиняться желаниям других ради собственной безопасности, в первой группе мысль о том, чтобы быть "хорошим", не играет абсолютно никакой роли и целью отказа является достижение не­зависимости от других. Здесь формула такова: если я реагирую отстранением, уходом, ничто не заденет меня.

Для того чтобы оценить роль, которую играют в неврозах эти различные попытки защиты от базальной тревожности, необходимо осознать их потенциальную силу. Они вызываются не стремлением удовлетворить желание удовольствия или счастья, а потребностью в успокоении. Это не означает, однако, что они каким-либо образом являются менее властными или менее на­стоятельными, чем инстинктивные влечения. Напри­мер, опыт показывает, что честолюбивое, стремление может быть столь же сильным, как сексуальное влече­ние, или даже сильнее.

Любой из этих четырех способов, при условии ис­пользования только его или преимущественно его, мо­жет быть эффективным в обретении желаемого успо­коения, если жизненная ситуация позволяет следовать им без сопутствующих конфликтов - даже если такое одностороннее следование оплачивается ценой обед­нения личности как целого. Например, женщина, вы­бравшая путь покорности, может обрести мир и, как следствие этого, значительное удовлетворение в том типе культуры, который требует от нее послушания мужу или близким, а также традиционным формам жизни. Если ненасытное стремление к власти и обла­данию разовьется у монарха, результатом также может быть успокоение. Однако общеизвестно, что пря­мое следование своей цели часто заканчивается крахом, так как предъявляемые требования столь чрезмерны или вызывают столь опрометчивые поступки, что со­пряжены с конфликтами с другими людьми. Чаще ус­покоение от лежащей в основе сильной тревожности человек ищет не в одном, а в нескольких путях, кото­рые, кроме того, несовместимы друг с другом. Таким образом, невротик может одновременно испытывать настоятельную потребность повелевать другими и хо­теть, чтобы его любили, и в то же время стремиться к подчинению, при этом навязывая другим свою волю, а также избегать людей, не отказываясь от желания быть ими любимым. Именно такие абсолютно неразрешимые конфликты обычно являются динамическим цен­тром неврозов.

Наиболее часто сталкиваются стремление к любви и стремление к власти. Поэтому в нижеследующих гла­вах я буду более подробно обсуждать эти стремления.

Описанная мною структура неврозов не противо­речит в принципе теории Фрейда, согласно которой неврозы в своей сущности являются результатом кон­фликта между инстинктивными влечениями и социаль­ными требованиями или тем, как они представлены в Супер-эго. Но хотя я согласна, что конфликт между побуждением человека и социальным давлением со­ставляет необходимое условие для возникновения вся­кого невроза, я не считаю это условие достаточным. Столкновение между желаниями человека и социаль­ными требованиями не обязательно приводит к невро­зам, но может также вести к фактическим ограничени­ям в жизни, то есть к простому подавлению или вытес­нению желаний или, в самом общем виде, к действи­тельному страданию. Невроз возникает лишь в том случае, если этот конфликт порождает тревожность и если попытки уменьшить тревожность приводят в свою очередь к защитным тенденциям, которые, хотя и яв­ляются в равной мере настоятельными, тем не менее несовместимы друг с другом.

^ Невротическая потребность в любви

Нет сомнения в том, что в нашей культуре перечис­ленные ранее четыре способа защиты собственного "Я" от тревожности могут играть решающую роль в жиз­ни многих людей. Это люди, главным стремлением которых является желание любви или одобрения и ко­торые способны идти на все ради удовлетворения это­го желания; люди, чье поведение характеризуется тен­денцией к подчинению, к покорности и отсутствием каких-либо попыток самоутверждения; люди, домини­рующим стремлением которых является успех, власть или обладание; а также люди, склонные к уединению и независимости. Однако можно поставить вопрос, пра­ва ли я, утверждая, что эти стремления представляют собой защиту от некоторой базальной тревожности. Не являются ли они выражением стремлений, лежащих в пределах нормального диапазона человеческих возмож­ностей? Ошибочным в данной аргументации является постановка такого вопроса в альтернативной форме. В действительности обе эти точки зрения не являются ни противоречащими, ни взаимно исключающими. Желание любви, тенденция к подчинению, стремление к влиянию или успеху и стремление к уходу в различ­ных сочетаниях имеются у всех нас, ни в малейшей мере не указывая на наличие невроза.

Кроме того, та или иная из этих тенденций может быть преобладающим отношением в определенных культурах. Этот факт опять предполагает, что они мо­гут быть нормативными потенциальными возможнос­тями человечества. Отношения любви, материнской заботы и подчинения желаниям других доминируют в культуре арапешей, как это было описано Маргарет Мид; стремление к престижу в довольно грубой форме является признанным образцом среди квакиутлей, как показывала Рут Бенедикт; тенденция к уходу от мира является доминантной чертой в буддийской религии.

Моя концепция заключается не в отрицании нор­мального характера этих стремлений, а в утверждении, что все они могут быть поставлены на службу дости­жения успокоения от некоторой тревожности и, кроме того, что вследствие приобретения этой защитной фун­кции они изменяют свое качество, становясь чем-то абсолютно иным. Лучше всего я могу объяснить это отличие по аналогии. Например, человек влезает на дерево с целью продемонстрировать свое умение с вы­соты обозреть окрестности или же спасаясь от дикого животного. В обоих случаях мы взбираемся на дерево, но мотивы этого разные. В первом случае мы делаем это ради удовольствия, во втором - нами движет страх, и мы вынуждены сделать это ради безопасности. В пер­вом случае мы свободны в выборе - взбираться или нет, во втором - мы вынуждены взбираться по необхо­димости. В первом случае мы можем выбирать дерево, которое наиболее подходит для нашей цели, во втором ' - у нас нет выбора - мы готовы взобраться на что угодно, например на флагшток или дом, лишь бы это слу­жило цели защиты.

Различие в побудительных мотивах в результате также ведет к различию в чувстве и поведении. Если нами движет собственно желание удовлетворить ту или иную потребность, наше отношение будет иметь ка­чество непосредственности и изобретательности. Од­нако если нами движет тревожность, наши чувства и действия будут навязчивыми и неразборчивыми. Не­сомненно, они являются промежуточными стадиями. В инстинктивных влечениях, подобных голоду и сексу, которые в огромной степени определяются физиоло­гическими напряжениями, возникающими в результа­те лишений, физическое напряжение может достичь такой степени, что поиску удовлетворения может быть присуща некоторая степень навязчивости и неразбор­чивости, которые иначе характерны для влечений, оп­ределяемых тревожностью.

Более того, имеет место отличие в достигаемом удовлетворении - в общих словах, это различие между удовольствием и успокоением, обретением увереннос­ти. Данное отличие, однако, является менее резким, чем представляется на первый взгляд. Удовлетворение таких инстинктивных влечений, как голод или секс, приносит удовольствие, но если физическое напряже­ние ранее не находило выхода, то конечное удовлетво­рение очень сходно с тем, которое достигается вслед­ствие ослабления тревожности. В обоих случаях имеет место облегчение от невыносимого напряжения. Что касается их интенсивности, то удовольствие и успоко­ение могут быть в равной мере сильными. Сексуаль­ное удовлетворение, хотя оно иного рода, может быть столь же сильным, как и чувства того человека, который внезапно освободился от мучительной тревоги. Вообще говоря, стремление вновь обрести уверенность и спокойствие не только может быть таким же интен­сивным, как инстинктивные влечения, но может вы­звать глубокое удовлетворение.

Стремление к успокоению, как обсуждалось в пред­ыдущей главе, содержит также и побочные источники удовлетворения. Например чувство, что тебя любят или ценят, чувство успеха или влияния способны давать самое глубокое удовлетворение и абсолютно безотно­сительно к цели достижения безопасности. Кроме того, как мы вскоре увидим, различные пути вновь обрести покой и уверенность вполне дают возможность разря­дить внутреннюю враждебность и таким образом спо­собствуют разрядке напряжения иного рода.

Мы уже знаем, что тревожность может быть дви­жущей силой, стоящей за определенными побуждения­ми, и рассмотрели наиболее важные стремления, по­рождаемые таким образом. Теперь я продолжу более детальное обсуждение тех двух видов побуждений, ко­торые играют наибольшую роль в неврозах: жажды любви и привязанности и жажды власти и управления Другими людьми.

Жажда любви и привязанности встречается столь часто в неврозах и столь легко узнается опытным на­блюдателем, что может рассматриваться как один из самых надежных показателей существования тревож­ности и ее примерной силы. Действительно, если чело­век чувствует, что в основе своей он беспомощен в этом Угрожающем и враждебном мире, тогда поиск любви будет представляться наиболее логичным и прямым путем получения любого типа расположения, помощи или понимания.

Если бы состояние психики невротичного человека было таким, каким оно часто ему представляется, ему было бы нетрудно добиться любви. Если попытаться словами выразить то, что он часто лишь смутно ощу­щает, его влечения будут примерно следующими: он хочет очень немногого - добра, понимания, помощи, совета от окружающих его людей. Хочет, чтобы они знали, что он стремится доставить им радость и опаса­ется задеть кого-либо. В его сознании присутствуют только такие мысли и чувства. Он не осознает, в сколь значительной степени его болезненная чувствитель­ность, его скрытая враждебность, его придирчивые требования мешают его собственным отношениям. Он также неспособен здраво судить о том, какое впечат­ление он производит на других или какова их реакция на него. Следовательно, он не в состоянии понять, по­чему его попытки установить дружеские, брачные, любовные, профессиональные отношения столь часто приносят неудовлетворенность. Он склонен заключать, что виноваты другие, что они невнимательны, веролом­ны, способны на оскорбление или что вследствие не­кой неблагоприятной причины у него отсутствует дар быть понятым людьми. Так он продолжает гнаться за призраком любви.

Если читатель вспомнит наше описание того, как тревожность возникает в результате вытеснения враж­дебности и как она в свою очередь опять порождает враждебность, другими словами, как неразрывно пе­реплетены тревожность и враждебность, он сможет осознать самообман в мыслях невротика и причины его неудач. Не зная этого, невротик оказывается перед дилеммой: он не способен любить, но тем не менее ему остро необходима любовь со стороны других. Мы на­талкиваемся здесь на один из тех вопросов, которые кажутся столь простыми и на которые тем не менее трудно ответить: что такое любовь или что мы подра­зумеваем под ней в нашей культуре? Иногда можно слышать импровизированное определение любви как способности давать и получать душевную теплоту. Хотя в этом определении есть доля истины, оно носит слишком общий характер, чтобы помочь нам в прояс­нении тех затруднений, которые мы рассматриваем. Большинство из нас временами проявляют душевную теплоту, но это качество может сочетаться с полней­шей неспособностью к любви. Важно принять во вни­мание то отношение, от которого проистекает привя­занность: является ли она выражением позитивного в своей основе отношения к другим или основывается, например, на страхе потерять другого или на желании подчинить другого человека своему влиянию. Други­ми словами, мы не можем принять в качестве критерия ни одно из внешних проявлений привязанности.

Что такое любовь - сказать очень трудно, но что не является любовью или какие элементы ей чужды - оп­ределить довольно легко. Можно очень глубоко лю­бить человека и в то же время иногда на него сердить­ся, в чем-то ему отказывать или испытывать желание побыть одному. Но есть разница между такими, имею­щими различные пределы реакциями гнева или ухода и отношением невротика, который всегда настороже против других людей, считая, что любой интерес, ко­торый они проявляют к третьим лицам, означает пре­небрежение к нему. Невротик интерпретирует любое требование как предательство, а любую критику - как унижение. Это не любовь. Поэтому не следует думать, что любовь несовместима с деловой критикой тех или иных качеств или отношений, которая подразумевает помощь в их исправлении. Но к любви нельзя относить, как это часто делает невротик, невыносимое требование совершенства, требование, которое несет в себе враждебность: "Горе тебе, если ты не совершенен!"

Мы также считаем несовместимым с нашим поня­тием любви, когда видим использование другого чело­века только в качестве средства достижения некоторой цели, то есть в качестве средства удовлетворения опре­деленных потребностей. Такая ситуация явно имеет место, когда другой человек нужен лишь для сексуаль­ного удовлетворения или для престижа в браке. Дан­ный вопрос очень легко запутать, в особенности если затрагиваемые потребности имеют психологический характер. Человек может обманывать себя, считая, что любит кого-то, а это всего лишь благодарность за вос­хищение им. Тогда второй человек вполне может ока­заться жертвой самообмана первого, например быть отвергнутым им, как только начнет проявлять критич­ность, не выполняя, таким образом, свою функцию восхищения, за которую его любили. Однако при об­суждении глубоких различий между истинной и псев­долюбовью мы должны быть внимательными, чтобы не впасть в другую крайность. Хотя любовь несовмес­тима с использованием любимого человека для неко­торого удовлетворения, это не означает, что она долж­на быть целиком и полностью альтруистической и жер­твенной. Это также не означает, что чувство, которое не требует ничего для себя, заслуживает названия "лю­бовь". Люди, которые высказывают подобные мысли, скорее выдают собственное нежелание проявлять лю­бовь, нежели свое глубокое убеждение. Конечно, есть вещи, которые мы ждем от любимого человека. Напри­мер, мы хотим удовлетворения, дружелюбия, помощи;

мы можем даже хотеть жертвенности, если это необхо­димо. И в целом возможность высказывать такие же­лания или даже бороться за них указывает на душевное здоровье. Различие между любовью и невротичес­кой потребностью в любви заключается в том, что глав­ным в любви является само чувство привязанности, в то время как у невротика первичное чувство - потреб­ность в обретении уверенности и спокойствия, а иллю­зия любви - лишь вторичное. Конечно, имеются все­возможные промежуточные состояния.

Если человек нуждается в любви и привязанности другого ради избавления от тревожности, данный во­прос будет полностью затемнен в его сознании, пото­му что в общем он не осознает, что полон тревожнос­ти, и поэтому отчаянно стремится к любого рода при­вязанности в целях успокоения. Он чувствует лишь, что перед ним тот человек, который ему нравится, или ко­торому он доверяет, или к которому испытывает сле­пую страсть. Но то, что представляется ему спонтан­ной любовью, на деле может быть не чем иным, как реакцией благодарности за некоторую проявленную по отношению к нему доброту, ответным чувством над­ежды или расположения, вызванным некоторым чело­веком или ситуацией. Тот человек, который явно или подспудно возбуждает в нем ожидания такого типа, станет автоматически наделяться важным значением, и :го чувство будет проявлять себя в иллюзии любви. Подобные ожидания могут возбуждаться таким про­стым фактом, как доброе отношение влиятельного или могущественного человека, или их может возбудить человек, который просто производит впечатление бо­лее крепко стоящего на ногах. Такие чувства могут возбуждаться эротическими или сексуальными успеха­ми, хотя и не всегда связанными с любовью. Они мо-qt "питаться" некоторыми существующими узами, вторые имплицитно содержат обещание помощи или эмоциональной поддержки: семья, друзья, врач. Часто такие отношения осуществляются под маской любви, то есть при субъективном убеждении человека в своей преданности, между тем как в действительности дан­ная любовь является лишь цеплянием за других людей для удовлетворения своих собственных потребностей. То, что это не искреннее чувство подлинной любви, обнаруживается в готовности его резкого изменения, которое возникает, когда не оправдываются какие-то ожидания. Один из факторов, существенно важных для нашего понимания любви, - надежность и верность чувства - отсутствует в этих случаях.

Сказанное уже подразумевает последний признак неспособности любить, который я хочу подчеркнуть особо: игнорирование личности другого, его особен­ностей, недостатков, потребностей, желаний, развития. Такое игнорирование отчасти является результатом тревожности, которая побуждает невротика цепляться за другого человека. Тонущий, пытаясь спастись, хва­тается за находящегося рядом, не принимая во внима­ние желание или способность последнего спасти его. Данное игнорирование частично является выражени­ем его базальной враждебности к людям, наиболее час­тое проявление которой - презрение и зависть. Они могут прятаться за отчаянными усилиями быть вни­мательным или даже жертвовать собой, но обычно эти усилия не могут предотвратить возникновения неко­торых необычных реакций. Например, жена может быть субъективно убеждена в своей глубокой предан­ности мужу и в то же время ненавидеть его за то, что он слишком занят своей работой или часто встречает­ся с друзьями. Сверхзаботливая мать может быть убеж­дена в том, что делает все ради счастья своего ребенка, и в то же время полностью игнорировать потребность ребенка в самостоятельном развитии.

Невротик, средством защиты которого является стремление к любви, вряд ли когда-либо осознает свою неспособность любить. Большинство таких людей при­нимают свою потребность в других людях за предрас­положенность к любви либо отдельных людей, либо всего человечества в целом. Имеется настоятельная причина поддерживать и защищать такую иллюзию. Отказ от нее означал бы обнаружение дилеммы, по­рожденной наличием чувства базальной враждебнос­ти по отношению к людям и одновременным желани­ем их любви. Нельзя презирать человека, не доверять ему, желать разрушить его счастье или независимость и в то же самое время жаждать его любви, помощи и поддержки. Для осуществления обеих этих, в действи­тельности несовместимых, целей приходится держать враждебную предрасположенность, жестко вытеснен­ной из сознания. Другими словами, иллюзия любви, хотя она является результатом понятного нам смеше­ния искренней нежности и невротической потребнос­ти, выполняет вполне определенную функцию - сде­лать возможными поиски любви, привязанности и рас­положения.

Имеется еще одна основательная трудность, с ко­торой сталкивается невротик в удовлетворении своей жажды любви. Хотя он может иметь успех, по крайней мере временный, получая любовь, к которой стремил­ся, он не способен в действительности принять ее. Мож­но было бы ожидать, что он примет любую предлагаемую ему любовь с таким же горячим желанием, с ка­ким страдающий от жажды человек припадает к воде. Это действительно имеет место, но лишь временно. Каждый врач знает благоприятное воздействие добро­ты и заботы. Все физические и психологические затруд­нения могут внезапно исчезнуть, даже если не предпринималось ничего иного, кроме тщательного ста­ционарного обследования пациента и ухода за ним. Ситуативный невроз, даже если он имеет тяжелую форму, может полностью исчезнуть, когда человек почувствует, что его любят. Даже при неврозах ха­рактера такое внимание, будь то любовь, интерес или медицинская помощь, может быть достаточным, чтобы ослабить тревожность и вследствие этого улучшить состояние.

Любого рода привязанность или любовь может дать человеку внешнее спокойствие или даже чувство счастья, но в глубине души она либо воспринимается с недоверием, либо возбуждает подозрительность и страх. Он не верит в это чувство, потому что твердо убежден, что никто в действительности не может его любить. И это чувство, что тебя не любят, часто явля­ется сознательным убеждением, которое не может быть поколеблено никаким противоречащим ему реальным опытом. Действительно, оно может восприниматься как нечто само собой разумеющееся столь буквально, что никогда не будет беспокоить человека на сознатель­ном уровне. Но даже когда чувство не выражено, оно является столь же непоколебимым убеждением, как если бы оно всегда было сознательным. Оно может также скрываться за маской безразличия, которая обычно диктуется гордостью, и тогда его довольно трудно об­наружить. Убеждение в том, что тебя не любят, очень родственно неспособности к любви. В действительнос­ти оно является сознательным отражением этой неспо­собности. У человека, который искренне любит дру­гих, не может быть никаких сомнений в том, что дру­гие люди могут любить его.

Если тревожность является глубинной, любая пред­лагаемая любовь встретит недоверие и тут же возникнет мысль, что она предлагается со скрытыми моти­вами. В психоанализе, например, такие пациенты счи­тают, что аналитик хочет помочь им лишь ради удов­летворения собственных амбиций или что он выража­ет свое признание или делает ободряющие замечания лишь в терапевтических целях. Одна из моих паци­енток посчитала прямым оскорблением, когда я предложила ей встретиться во время уик-энда, так как в это время она была в плохом эмоциональном состоянии. Любовь, проявляемая демонстративно, легко воспринимается как насмешка. Если привле­кательная девушка открыто проявляет любовь к не­вротику, последний может воспринимать это как насмешку или даже как умышленную провокацию, так как не верит в то, что данная девушка может дей­ствительно его любить.

Любовь, предлагаемая такому человеку, может не только встретить недоверие, но и вызвать определен­ную тревогу. Как если бы отдаться любви значило быть пойманным в паутину, или как если бы вера в любовь означала забыть об опасности, живя среди канниба­лов. Невротичный человек может испытывать чувство ужаса, когда приближается к осознанию того, что ему предлагается подлинная любовь.

Наконец, проявление любви может вызвать страх зависимости. Эмоциональная зависимость, как мы вскоре увидим, является реальной опасностью для каж­дого, кто не может жить без любви других, и все, смутно ее напоминающее, может возбуждать против нее отчаянную борьбу. Такой человек должен любой ценой избегать всякой разновидности собственного по­зитивного эмоционального отклика, потому что такой отклик немедленно порождает опасность взаимности. Чтобы избежать этого, он должен удерживать себя от

осознания того, что другие являются добрыми или полезными, тем или иным образом ухитряться от­брасывать всякое свидетельство расположения и про­должать упорствовать в том, что другие люди не­дружелюбны, не интересуются им и даже злы. Ситу­ация, порожденная таким образом, сходна с ситуа­цией человека, который голодает, однако не осмеливается съесть ни кусочка из-за страха быть отравленным.

Короче говоря, для человека, снедаемого базальной тревожностью и вследствие этого в качестве средства защиты стремящегося к любви и привязанности, шан­сы получить эту столь страстно желаемую любовь и привязанность крайне неблагоприятны. Сама ситуация, которая порождает эту потребность, препятствует ее удовлетворению.





оставить комментарий
страница14/19
Дата20.08.2012
Размер4,94 Mb.
ТипУчебное пособие, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19
отлично
  2
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх