Сборник статей по Материалам Всероссийской научной конференции icon

Сборник статей по Материалам Всероссийской научной конференции


1 чел. помогло.
Смотрите также:
Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. 12-14 ноября 2009 г...
Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. 14-15 ноября 2008 г...
Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции с международным участием...
Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. 23-24 апреля 2003 г...
Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. 23-24 апреля 2003 г...
Ценностные и социокультурные основы воспитания духовности и субъектности личности...
Сборник научных трудов по материалам...
Проект положение о Всероссийской научной конференции «Проблемы и стратегии развития дошкольного...
Сборник статей студентов и аспирантов по материалам научной конференции Всероссийского форума...
С. А. Кучина // Инновационные компетенции и креативность в исследовании и преподавании языков и...
Сборник статей к 70-летию со дня рождения Г. Л. Соболева...
Если планируете выступать...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17
вернуться в начало
скачать
Н.Н. Плужникова


Неклассическая эпистемология

в современной культуре


В конце ХХ века в связи с распространением постмодернисткой парадигмы мышления на смену классической теории познания пришла концепция деконструкции (Ж. Деррида) реальности и культуры. Классическая модель культуры была детально разработана в лоне классической методологии культуры и отражала структуру классической европейской метафизики. Ее можно обозначить как модель «символического центризма». Сутью данной модели является такое взаимодействие частей целого, которое предполагает наличие некоторого центра в качестве элемента, репрезентирующего всю целостность. Особый статус этого элемента обусловливается тем, что все отношения между элементами заменяются их отношением каждого из них к этому центру. При этом все уровни центрированной целостности становятся изоморфными друг другу и на каждом уровне можно выделить свой выделенный центр.

В центрированной модели выделенный элемент, выполняющий функцию центра, как бы содержит в зашифрованном виде всю систему отношений в целом, то есть символически ее репрезентирует. Человек в такой модели познает именно действительность, которую и репрезентирует центр. Следует отметить, что символический центр выполняет функцию создания внутреннего равновесия и возможности ориентации в границах «зашифрованных» структур действительности, которые начинают затем именоваться «сущим» или «познаваемым». Именно символический центр обеспечивает видимое единство и однородность мира. Центр выполняет функцию несущей конструкции, поскольку именно в нем в зашифрованном виде скрыты взаимосвязи между составляющими систему элементами.

М. Хайдеггер назвал присущую классической метафизике «раздвоенность» мира «онтологической разницей»: ««Онтология» коренится в различении бытия и сущего. «Различение» уместнее назвать именем «разница», в котором отмечено, что сущее и бытие неким образом разнесены, разделены и вместе с тем соотнесены друг с другом, а именно сами по себе, а не на основании какого-то «различения». Различение как «разница» означает, что между бытием и сущим существует разнесенность»1. Таким образом, сущее и бытие становятся полностью тождественными друг другу, а наше познание представляет собой постоянное приближение к «потаенным» структурам бытия.

В наиболее развернутом виде данная функция символического центра как основания всех вещей представлена в философии милетской школы. Именно «первоначало», понимаемое в качестве сущего (вода, огонь, воздух), служит точкой перехода от сущего (существования) к бытию. В философии Парменида бытию как некоему отличному от небытия был придан особый статус самотождественной целостности.

Углубление данной метафизической позиции развивается в классической европейской метафизике в принцип трансцендентализма, то есть создания такой центрированной модели целостности, в котором функцию регулятора принимает на себя Трансцендентальный Субъект. Этот принцип получает свое логическое завершение в кантианстве.

В философии И. Канта эмпирический субъект пассивен, поскольку его рассудок определяется структурами Трансцендентального Субъекта. Трансцендентальный Субъект действует как бы за спиной эмпирического субъекта, организуя его познание2. Таким образом, эмпирический субъект превращается в слепок Трансцендентального Субъекта, определяется и регулируется им.

Немецкая классическая философия после И. Канта продолжает постулирование двух разных «Я» (например, у Фихте принцип тождества Я и не-Я), которые представляют собой, что немаловажно, результат раздвоения некоторой единой субстанции – субстанции первичного «Я». Именно эта субстанция осуществляет необходимое различение и задает определенный режим функционирования чувственному миру, доступному эмпирическому субъекту. Посредством этого Трансцендентальный Субъект становится резервуаром общезначимых форм человеческого мышления. С помощью деятельного начала этого Я появляется чувственный мир, который Я «овнешняет» в процессе своего отторжения от себя. В этом случае, мышление, служащее проводником между двумя мирами, становится сгустком некоторой единой субстанции – субстанции божественного Я, которая и обеспечивает доступ к структурам бытия.

В то же время это означает, что мышление как бы «овнешняет» реальность. Так, например, у Гегеля идея, овнешняя себя, создает саму реальность, которая становится подвластной диалектике этой идеи, работе понятий. За гегелевской мыслью отчуждения идеи от самой себя (или об отпадении от себя) можно увидеть характерную для гностицизма идею падения Софии из Плеромы, создающей из последней овнешненную субстанцию мира1.

В основе гностической модели2 лежит постулирование невидимого Бога, который порождает парные и непарные образы. Эти образы создают мир феноменов, который не имеет отношения к невидимому Богу. Демиург и его спутница София считаются создателями мира по образам невидимого Бога.

Дуализм мира был порожден самоволием Софии (Логоса) и он предначертан, поскольку без него невозможно всеобщее единство. Даже Душа занимает посредствующее положение: с одной стороны, она принадлежит миру различающего духа, а с другой стороны, - миру феноменов. Основным предначертанием души и относительного мира становится его возвращение в лоно божественного. Поэтому душа человека бессмертна, а смерть представляет собой необходимый этап для «прекращения смерти»3.

Единственным спасением в феноменальном мире становится постижение смыслов, задуманного Демиургом вплоть до слияния с ним. Таким образом, в гностицизме познание представляет собой имманентный процесс, постулирующий полное отождествление познающего с божественным объектом. Отпавшая от Абсолюта действительность не нуждается в своем существовании во внешних силах. Мир становится действительностью самого себя, пребывающий сам в себе и сам себя опосредующий.

Элементы гностической традиции, дуалистические компоненты мироздания, использование ярко выраженных гностических метафор можно увидеть и в философии Ф.В.Й. Шеллинга, в частности в его труде «Философские исследования о сущности человеческой свободы и связанных с ней предметах». Согласно Шеллингу, человек представляет собой тварное существо и поэтому содержит независимое от Бога начало. Однако, несмотря на то, что оно независимо, в нем одновременно присутствует нечто высшее. Это высшее Шеллинг называет духом как сгустком «светлого мира». Именно вечный дух содержит и производит единство тварного и божественного. Этот дух является чистой, духовной субстанцией, никак не связанной с тварным миром.

Проблематика «раздвоенности» мира, какой бы абстрактной или устаревшей она ни казалась, находит свое отражение и в области эпистемологии. Речь идет о теории репрезентации или отражения в качестве редукционистской модели познания мира. В рамках теории репрезентации подразумевается, что информация из внешнего мира поступает к наблюдателю в виде «сырого материала» через сенсорные каналы или органы чувств. Эта информация собирается в центральном органе управления – мозге, где она перерабатывается. В результате на «выходе» наблюдатель получает образы реально существующих, по его мнению, вещей. Считается, что восприятие основано на ощущениях, а сам познающий субъект (наблюдатель) превращается в вычислительную машину, предназначенную для сбора, хранения и обработки информации. Таким образом, в традиционной эпистемологии мир четко разделен на две области: познающего субъекта и познаваемого объекта, взаимодействия которых в процессе познания носят строго детерминированный характер.

Традиционная эпистемология заложила механистический взгляд на человека и его сознание. Сознание как хранилище чувственных впечатлений превратило человека в пассивный резервуар для сбора информации об окружающем мире.

При этом целостность (полнота) знания в редукционистской модели познания определяется количеством обработанной информации. Наблюдатель как бы «расщепляет» реальность на отдельные элементы, которые существуют в его сознании как «качества» отдельных вещей. Такой подход в постнеклассической (эволюционной) эпистемологии, согласно отечественному исследователю М.В. Бурцеву, можно обозначить как «обсервационизм»1. Нетрудно заметить, что в данной методологии функцию центра берет на себя субъект, организовывающий и структурирующий действительность в контурах своего мышления. Истоки данной методологической позиции можно проследить в психофизическом дуализме Р. Декарта и механистических концепциях XVIII века.

Так, Декарт, разделив тело и душу, собственно разбил реальность, как указывает американский исследователь сознания Д. Деннет, на два мира: на мир «res cogitans» и мир «res extensa», то есть на сферу физического и сферу интенционального2. При этом сознание выступило как физическая структура, отражающая в себе «объективно» существующий мир. Сознание превратилось в «площадку» для сбора «качеств» внешнего мира. По мнению Д. Деннета, Декарт не объясняет, каким образом эти качества «сцепляются» воедино в сознании. Вместо единства сознания мы получаем, согласно Д. Деннету, «картезианский театр» чувственных впечатлений3.

Итогом децентрации становится модель децентрированной, гетерогенной реальности культуры. Структурная организация данной модели была отражена в понятии «ризомы», предложенной французскими постмодернистами Ж. Делезом и Ф. Гваттари. Важно, что необходимой и составной частью постмодернистской практики децентрации стала элиминация или информационная деконструкция субъекта. При этом постмодернизм осуществил не только деконструкцию человека как субъекта, как одного из «центров» стягивания смысла, но и деконструкцию человека как телесного существа. Телом становится любая, в том числе и неживая реальность.

В соответствии с техниками постмодернистской децентрации культуры, вся реальность принимает вид ветвящейся сети бесконечных взаимодействий и замещений. Анонимные информационные потоки накладываются друг на друга, пересекаются, образуют узлы и «слепые пятна». Часто в социальных исследованиях последние именуются «социальными дырами». Этот вид структуры сети характеризуется отсутствием связи одного актора сети с другими элементами4.

В такой «вложенной», многомерной реальности, как отмечает другой отечественный исследователь О.Е. Столярова, свойства и онтологический статус любого объекта становятся «результатом приобретенной им сетевой позиции – места в ряду связей и отношений коммуникационной системы»1. Они включены в отношения самой реальности. Данные теоретические посылки имеют отношение не только к эпистемологии, но и к методологии исследования культуры, представленной концепцией радикального конструктивизма.

Возникновение радикального конструктивизма было связано с появлением целого ряда новых неклассических концепций сложности в науке. Среди них можно назвать теоретическую биологию, кибернетику, гештальтпсихологию, успехи квантовой физики и синергетики.

Идейно же возникновение радикального конструктивизма было связано с выходом в свет в 1981 году сборника «Изобретенная действительность» под редакцией австрийского психотерапевта П. Вацлавика. Следует отметить, что в данной работе конструктивизм еще не был детально проработан в качестве научной методологии. Он носил ситуационный, коммуникационный характер2 и был обозначен предельно широко «в качестве науки о действительности».

При этом первоначально теоретики радикального конструктивизма не различали такие понятия как «реальность» (нем. «Realität») и «действительность» (нем. «Wirklichkeit»). Для самих конструктивистов эти понятия означали одно и то же – мир человеческого опыта. Тем не менее, эти понятия, на наш взгляд, нетождественны друг другу. Некоторое разграничение понятий «реальность» и «действительность» дает конструктивист-нейрофизиолог Г. Рот. Согласно Г. Роту мир разделен на реальность и на действительность. Мир сознания – это те действительные предметы, которые находятся во внешнем мире. Действительный мир – «посюсторонний», в отличие от мира реального. О реальности как таковой нельзя сказать ничего достоверного, реальное находится как бы по ту сторону сознания: «если я к чему-то прикасаюсь, то двигаю своей действительной, но не своей реальной рукой, которая дотрагивается до действительного, но не до реального предмета. Действительность – это место, где мой волевой акт имеет эффект»3. Различие понятий реальности и действительности имеет принципиальное значение для понимания сути концепции радикального конструктивизма.

Изначально радикальный конструктивизм сформировался в качестве научного направления в области эпистемологии. Поэтому именно эпистемология, на наш взгляд, должна стать отправной точкой для выявления истоков идейно-философских взглядов теоретиков радикального конструктивизма. Идейным отцом конструктивизма, который систематизировал конструктивизм в единый научный дискурс и придал концепции общефилософскую значимость, можно по праву считать Э. фон Глазерсфельда. Именно ему принадлежит разработка понятия «дискурс радикального конструктивизма» и обоснование данной концепции в качестве нового направления в области эпистемологии в 70-е годы ХХ века1.

Э. фон Глазерсфельд является одним из наиболее значимых представителей концепции радикального конструктивизма. Э. фон Глазерсфельд – американский ученый и кибернетик. Он родился в 1917 году в Мюнхене. В Цюрихе и Вене изучал математику, но после окончания Второй мировой войны уехал в Италию, где стал работать сначала в качестве журналиста, а затем – в качестве специалиста в области компьютерной лингвистики. С 1970 года он переезжает в США, где в университете Джорджии начинает преподавать когнитивную психологию. Именно в этом университете он разрабатывает новую ветвь эпистемологии, обозначив ее в дальнейшем как «радикальный конструктивизм».

Разработка Э. фон Глазерсфельдом нового направления в эпистемологии была связана, прежде всего, с неудовлетворительным положением дел в области традиционной эпистемологии и, соответственно, в области традиционной метафизики. В рамках традиционной метафизики реальность понималась исключительно как истинное знание, добытое познающим субъектом. Знание понималось как отражение объективного мира. Согласно Э. фон Глазерсфельду, знание не может быть простым отражением. Наше знание всегда является кибернетической моделью действительности. Это означает, что именно действительность, а не познающий субъект производят знание. В процессе познания субъект воспроизводит собственную действительность, которая может иметь мало сходства с истинным положением вещей2.

Согласно Э. фон Глазерсфельду, человек всегда ограничен во времени и пространстве, но он не ограничен в пределах своего собственного опыта: «наше знание и наш опыт являются способами восприятия, которые заложены в нас как в живые организмы. Они не являются нашими представлениями о некоей независимой действительности. Знание есть не отражение реальности, а репертуар действий и мыслей, который стал полезным для жизни»1. Именно поэтому, по мнению Э. фон Глазерсфельда, необходимо заменить «истинное», «объективное» представление о действительности, понятием «пригодности» и «эффективности».

Требование пригодности знания, согласно Э. фон Глазерсфельду, является условием достоверности самого процесса познания: «точно так же, как среда устанавливает границы выживания для живых организмов (органических структур), элиминируя варианты, выходящие за пределы возможностей выживания, так и опытный мир – будь то в повседневной жизни, или в лаборатории – определяет критерий правильности (Prüfstein) для наших идей (когнитивных структур)»2.

В понятии пригодности Э. фон Глазерсфельд неоднократно обращается к эволюционизму, к данным нейрокибернетики. Согласно мнению С.А. Цоколова, использование понятия «пригодности» вместо понятия «истинности» приводит радикальный конструктивизм к методологическому повороту в сторону биологического редукционизма. На наш взгляд, это не совсем верно, поскольку в теории Э. фон Глазерсфельда, акцент делается не на познании человеком мира в качестве организма, но лишь на ограниченность нашего способа познания мира в качестве человека.

Таким образом, замена идеи отражения, соответствия, идеей адаптации, приспособленности к миру стала ключевой в формировании и дальнейшей эволюции конструктивистских идей: «с точки зрения радикального конструктивизма мы все – ученые, философы, дилетанты, школьники, животные, как, впрочем, любые живые существа – соотносимся с нашей окружающей средой в такой же мере, как взломщик с замком, который он должен отпереть, чтобы добраться до добычи»3. Живой организм, приспосабливаясь, приобретает знание об окружающей среде. Подобно знанию живого организма о среде, знание субъекта также представляет собой знание о столкновениях с тем, что называется «окружающей средой» или «реальным миром». Таким образом, сам наблюдатель является когнитивной живой системой. Наблюдатель представляет систему, открытую миру и непрерывно взаимодействующую с ним. Именно в восприятии формируется жизненный, феноменальный мир1.

Тезис об активном конструировании действительности наблюдателем был развернут Э. фон Глазерсфельдом в постулатах, которые принято считать основополагающими в концепции радикального конструктивизма:

- знание не пассивно, оно активно конструируется познающим субъектом;

- знание есть средство адаптации. Оно не служит открытию некоторой фундаментальной действительности, а скорее организует тот опытный мир, который открывает и упорядочивает человек в процессе собственного познания.

Таким образом, с самого начала возникновения радикального конструктивизма была обозначена основная проблема познания: каким образом мы живем в одном из многих, но являющимся для нас самих единственном, постоянном и прочном мире? Радикальный конструктивизм отвечает на этот вопрос принципом, заложенном еще в философии Дж. Вико: «verum factum» - истинное есть сотворенное, сделанное. Человек, как и Бог, согласно Дж. Вико, может знать лишь то, что сотворил собственноручно. Поэтому одному Богу ведомо, каков реальный мир, а одному человеку ведомо каков мир человеческий. Человек знает лишь то, что конструирует и этот мир и становится действительным для него миром или, другими словами, оправдывает его собственную конструкцию созданной им самим действительности.


Б.В. Сапрыгин


Релятивизм аналитической философии в свете

концепции парадигмальных

изменений Т. Куна


Согласно концепции парадигмальных изменений Т. Куна, переход от одной парадигмы к другой связан не только и не столько с социально-детерминированными и, по сути, произвольными изменениями лингвистической по природе своей концептуальной схемы, сколько с изменением «аспекта видения», то есть перцептивной составляющей. Смысл куновской концепции смены парадигм состоит в том, что сознание способно совершать перцептивные скачки, принципиально изменяющие мировосприятие. Кун указывает на изначальный феномен сознания: способность доопределять восприятие, способность переходить от восприятий одного вида к восприятию другого вида, перескакивать из одного «круга» в другой. Это уже не просто концептуальные изменения – это изменения концептуально-перцептивные.

Утверждение о том, что перцептивные изменения играют важную, если не решающую, роль при переходе от одной парадигмы к другой и что парадигма, по сути, является не просто концептуальной схемой, а схемой концептуально-перцептивной, влечет за собой важные философские следствия, касающиеся существа человеческого знания и связи между знанием и реальностью. Принятие этой точки зрения может оказать влияние также и на нашу оценку уместности релятивистских выводов, к которым приходят некоторые представители такого популярного направления современной философии, как философия аналитическая.

В аналитической философии широко распространено представление о том, что знание носит исключительно языковой характер и всегда пропозиционально. Вот, например, как об этом говорит Р. Рорти, передавая взгляды Селларса: «В работе "Эмпиризм и философия ума" Селларс формулирует "психологический номинализм" как взгляд, согласно которому "всякое осознавание видов, сходств, фактов и т. д., короче, осознавание абстрактных сущностей – и на самом деле, осознавание даже единичностей – это дело лингвистики. Согласно этому взгляду, даже осознавание таких видов, сходств и фактов, которые принадлежат так называемому непосредственному опыту, предполагается процессом освоения языка". Существование сырых ощущений – боли, чувств, которые испытывают дети при рассматривании цветных объектов, и т. д. – представляет собой очевидные возражения этой доктрине. Для того чтобы справиться с этими возражениями, Селларс обращается к различию между осознаванием-как-различающим-поведением и осознаванием как чем-то таким, что он называет бытием "в логическом пространстве резонов, обоснований, способным к обоснованию сказанного". Осознавание в первом смысле проявляется у крыс и амеб, а также компьютеров; это просто надежная сигнальная система. Осознавание во втором смысле проявляется только у существ, чье поведение мы интерпретируем в виде произнесения предложений с намерением обоснования произнесения других предложений. В этом последнем смысле осознавание есть обоснованная истинная вера – знание, но в первом смысле это способность к реакции на стимулы. Основная часть работы Селларса Epistemology and the Philosophy of Mind заключается в аргументации, что такая способность представляет причинное условие для знания, но не его основания. Этот взгляд имеет то следствие, что познание единичностей или концепций не предшествует по времени познанию суждений (но всегда представляет абстракцию от последнего) и, таким образом, что эмпиристское объяснение обучения языку и непропозициональному базису пропозиционального знания неизбежно искажается. Решающей посылкой этого аргумента является то, что нет такой вещи, как обоснованная вера, не являющаяся пропозициональной, и что нет такой вещи, как обоснование, которое не есть отношение между суждениями. Поэтому говорить о нашем знакомстве с краснотой или же с примерами красноты как об "основании" (в противоположность причинному условию) нашего знания того, что "этот объект красный" или "краснота есть цвет", всегда ошибочно»1.

Подобную позицию Рорти называет витгенштейновской2. Согласно ей, знание «безосновно», так как концептуальная схема, или система суждений, по существу, произвольна. Она зависит только от социальных факторов и не зависит от наших ощущений, совокупность которых представляет для нас реальность3. Связь между нашими ощущениями и нашими суждениями или, иначе, между реальностью и нашим языковым знанием о ней состоит единственно в том, что, как говорит Рорти, «первое не является достаточным и необходимым причинным условием для последнего»4. Под знанием в этом случае понимается «обоснованная истинная вера», где обоснование есть «отношение между суждениями». И вся эта пропозициональная структура, концептуальная схема в собственном смысле слова, привязывается к миру не путем установления соответствия ее элементов элементам реальности, а прагматистским образом. Налицо утверждение об абсолютном релятивизме знания, его конвенциональности.

Нечто подобное до определенной степени присуще и Куну. Его позицию по некоторым пунктам также можно охарактеризовать как прагматистскую и релятивистскую. Однако Кун не удовлетворяется прагматизмом. По его собственным словам, он в большей степени склоняется в сторону корреспондентской теории истины1. Более того, вводя представление о перцептивном компоненте в составе парадигмы, Кун тем самым, по сути, снабжает познание подобающими основаниями.

Рорти проницательно замечает, что если бы утверждение Куна об имеющих место при смене парадигм перцептивных изменениях было истинным, то в лице этих перцептивных структур мы получили бы основания познания2. И действительно, интеллектуальные усилия постпозитивизма направлены именно на то, чтобы опровергнуть эмпиризм, показать, что чувственные данные не являются основанием нашего знания, что наши суждения о мире не связаны с миром отношениями прямого соответствия. Суждения – это не факты, а правила поведения в обществе3. Но подобные выводы возможны только при допущении неизменности восприятия. Только при этом условии мы могли бы заявить, что «люди стали способны реагировать на сенсорную стимуляцию замечаниями о маятнике без всякой промежуточной выводной деятельности»4. И именно на такой перцептивной инвариантности настаивают Рорти и другие авторы. Кун же демонстрирует нам нечто совершенно противоположное и совершенно сознательно вводит представление об изменчивости восприятия. Именно изменение восприятия становится тем пусковым механизмом, который приводит к изменению парадигмы. Как ясно показывает Кун, изменение восприятия ведет к изменению всей эпистемической ситуации в целом. Весь ход рассуждений Куна, множество приводимых им примеров перехода от одной парадигмы к другой показывают, что чувственные данные, организованные в восприятие, являются той основой, на которой строится весь каркас знания, и они сами, по сути, входят составной частью в структуру знания. Понимание знания как согласованности утверждений о реальности, находящихся к последней лишь в отношениях прагматистской оправданности, не может быть принято.

Как было сказано, то направление аналитической философии, которое может быть названо эпистемическим бихевиоризмом или прагматизмом и к которому принадлежит Рорти, настаивает на том, что лингвистический компонент знания полностью независим от перцептивного. Сомнительность этого утверждения можно продемонстрировать в ходе следующего рассуждения. Основной тезис бихевиористов состоит в том, что мы не можем знать, что у человека «внутри»: не можем знать его чувств, ощущений, интенций. Все это, по словам Витгенштейна, словно жук в коробке, которого никто никогда не видел. Можно предположить, что разные люди вообще имеют разные восприятия. Однако при совершенно разных перцептивных характеристиках языковая (пропозициональная, концептуальная) система может быть одной и той же. Различающиеся у разных людей чувственные данные будут просто «подгоняться» под одинаковые слова. Это не нанесет ущерба функционированию языка, так как он не выполняет репрезентативной функции, а является самообосновывающейся системой. Возражая против такой точки зрения, можно сказать следующее. Подобные взгляды оправданы только при условии неизменности восприятий. Только в этом случае будет казаться, что восприятия, ощущения и другие «внутренние эпизоды» на самом деле являются «внутренними», то есть персональными, субъективными, никак интерсубъективно не фиксируемыми, а значит и вовсе неосознаваемыми (где под «осознаванием» понимается языковая категоризация, носящая социальный характер). Только в этом случае концептуальная схема будет выглядеть полностью независимой от перцептивных элементов, потому что на фоне неизменного восприятия будут отмечаться лишь лингвистические изменения. Но как только мы признаем перцептивные изменения, мы сразу же обнаружим, что при переходе к иному «видению» мгновенно изменяется и языковое пропозициональное содержание: суждения и составляющие их слова изменяют свои значения. Более того, со стороны познающего субъекта неминуемо будет наблюдаться стремление и к внешнему изменению концептуальной схемы: он, попросту, будет стремиться описывать свое «новое видение», «новый мир» в новых словах, новых предложениях, отбрасывая старые, потерявшие смысл. Это и должно стать свидетельством того, что истина представляет собой не просто согласованность предложений, но что в ней есть и элемент соответствия реальности.

Признание факта влияния перцептивных изменений на язык можно обнаружить и у Куна. Так, в своей книге он описывает, как при изменении «видения» происходит изменение языка. Помимо прочего, там он, например, говорит, что различия, возникающие при общении между носителями двух разных парадигм, «нельзя считать чисто лингвистическими. <…> Частично эти различия существуют до применения языков, в которых они, тем не менее, находят свое отражение»1.

Если выразить ту же мысль в терминах Селларса и Рорти, можно сказать, что при переменах в «осознавании как различающем поведении» произойдут перемены и в «осознавании как бытии в логическом пространстве резонов, обоснований и т. п.» или что при изменении в «знании, на что похожа эта вещь» неминуемо будут наблюдаться изменения и в «знании, какого сорта эта вещь»2. Из этого будет видно, что изменение чувственных данных не может не влиять на содержание знания. При этом вполне обоснованно будет допустить, что «осознавание как различающее поведение» и «знание, на что похожа эта вещь» представляют собой вполне полноценный род знания, которое, являясь неязыковым и непропозициональным, не менее важно, чем знание пропозициональное. Более того, оно играет значимую роль в формировании последнего.

Следует, по-видимому, согласиться с тем, что познающий субъект способен замечать изменения видения, способен отдавать себе отчет, что в данный момент он видит утку, а через секунду – зайца. И если мы призна́ем, что в процессе осознавания задействуется неязыковое мышление, то будут устранены многие проблемы, возникающие в философии, ставящей язык во главу угла. Изменение перцептивной установки можно будет заметить по изменению самой концептуальной схемы данного субъекта: изменится его язык, он будет использовать прежние слова иным образом и вкладывать в них иной смысл, он начнет употреблять другие слова, у него появится новая система суждений о реальности. Таким образом, рефлектируемость и демонстрируемость изменений аспекта восприятия заставляет относиться к чувственным данным, восприятиям и другим «внутренним эпизодам» уже с гораздо большим вниманием, а не просто как к «жуку в коробке». Следовательно, бихевиоризм и релятивизм неоправданны3. Можно даже сказать, что в каком-то смысле мы возвращаемся к старой корреспондентской теории и эмпиризму, но при этом с известными модификациями, допускающими определенную независимость и релятивность лингвистического компонента знания. Перцептивная составляющая знания и есть одно из его оснований. (Мы не говорим: перцепции, чувственные данные и т. п. являются основанием знания, понимаемого как знание преимущественно языковое, но говорим, что они, являясь его основанием, в то же время представляют собой и одну из его составляющих, так как – и об этом будет сказано ниже – перцептивное знакомство само является одним из родов знания1.) Именно перцептивный компонент устраняет из познания полную произвольность и условность, которые привносит лингвистический компонент. Знание перестает быть субъективным, зависимым только от социокультурных факторов, перестает быть лишь тем, во что мне удобно верить, обретает объективность2.

Могут сказать, что перцептивное содержание произвольно в той же мере, в какой произвольно концептуальное его оформление, что аспект, в котором мы начинаем видеть мир, формируется достаточно случайно и что поэтому сохраняется весь тот субъективизм и релятивность, которых мы стремились избежать, вводя представление о перцептивной составляющей знания. Будут настаивать, что и сам Кун полагал так же – недаром же его нередко обвиняют в субъективизме и релятивизме в том, что касается возникновения парадигм. Так, тот же Рорти говорит, что Кун вводит представление о «податливости отражаемого мира»3. По его мнению, это идеализм, который следует отбросить. Однако мы не можем согласиться с таким пониманием Куна. Признать произвольность формирования восприятий означало бы принять идеализм крайне субъективистского толка, что абсолютно недопустимо. Формирование восприятий подчинено определенным объективным законам, исследовать которые – задача философии. И в рассуждениях Куна также можно найти указания на то, что изменение восприятия совершается под влиянием каких-то объективных закономерностей и не зависит от воли и желания субъекта. Мир отнюдь не «податлив»4.

В целом, можно сделать следующее обобщающее заключение: это концептуальное (пропозициональное) выражение, внешняя языковая форма знания в каком-то смысле безосновна, формируется относительно случайно и зависит, главным образом, от социальных факторов – при одном и том же перцептивном базисе возможна разная пропозициональная надстройка. И познание имеет основания в той мере, в какой оно не представляет собой нечто только лингвистическое, а имеет отношение к перцептивной упорядоченности мира. Это означает, что парадигма не может быть создана произвольно. Отсюда, исследуя различные аспекты восприятия, мы сможем выяснить, какие из них являются гносеологически более достоверными и в плане рефлексивной соотнесенности фундирующими иные слои восприятия. Так мы выявим основания познания.

Когда Селларс и Рорти приравнивают знание к «обоснованной истинной вере», носящей пропозициональный характер1, они тем самым, как мы стремимся показать, допускают существенную ошибку. По всей видимости, они сами оказываются в сетях того психологического явления, о котором говорит Кун. Эти авторы словно попадают в плен определенного восприятия, определенного видения реальности, при котором отношения между языком и «внутренними данными», языком и миром предстают в изображаемом ими виде. Все внимание сосредоточивается на языке. Во-первых, возникает разрыв между языком и «внутренним неязыковым миром»: интенциями, волевыми актами, ощущениями. Последние из-за своей меньшей ясности начинают казаться чем-то иллюзорным, сомнительным. Свою действительность они обретают только в языке. Желания, намерения, чувства становятся языковыми феноменами. С другой стороны, образуется разрыв между языком и внешним миром. Язык выглядит больше не связанным с реальностью отношением соответствия. Такой подход к языку также есть своего рода парадигма, владеющая умами своих приверженцев и заставляющая их концентрироваться на словах и игнорировать все остальное.

Знание как обоснование, как вера в истинность «отношений между суждениями» – это лишь «набор слов», составленный по определенным, весьма условным правилам. Такова позиция Селларса и Рорти и, добавили бы они, такова же и позиция Витгенштейна. Однако их стремление записать к себе в союзники Витгенштейна вызывает большие сомнения. Хотя с первого взгляда и может показаться, что Витгенштейн говорит именно об этом, вдумчивый анализ его текстов открывает иную картину. Вешняя, словесная оболочка его мысли, действительно, напоминает то, что говорят указанные авторы, однако смысл, который он вкладывает в свои слова, иной. Иным является и смысл, вкладываемый им в слово «знание».

«Знание», по Витгенштейну, – это просто слово, которое мы употребляем в определенных обстоятельствах, именно в них и через них оно обретает свое значение. Но Витгенштейн говорит еще и о другом феномене, тесно связанном с понятием знания, – способности сделать что-то, совершить какое-то действие. И вот тогда выходит, что, по Витгенштейну, знание – это, скорее, способность воспроизводить какую-то практику, это как бы «натасканность» на определенную деятельность, работа по образцам. Витгенштейн утверждает, что в такой деятельности нет обоснования, что обоснование – это нечто, что привносится потом, когда деятельность, в принципе, продвигается и без него. Знание в этом, широком, смысле – это то, что может быть как-то употреблено, из чего вытекают какие-то практические следствия. Но, как показал Витгенштейн, а вслед за ним Полани и Кун, из слов самих по себе вообще ничего не вытекает. Необходимо нечто большее – способность употреблять эти слова, знание той деятельности, в ходе которой они употребляются, умение воспроизводить эту деятельность. А такое умение передается, естественно, не через слова. Именно эту способность к действию, умение осуществлять определенную практику, с нашей точки зрения, и следовало бы назвать знанием, пусть даже при этом нарушается логика естественного языка и пусть даже с этим не согласится сам Витгенштейн.

Сходные взгляды мы обнаруживаем и в высказываниях Куна, который сам, по-видимому, пребывает под сильным влиянием трудов Витгенштейна. Так, Кун говорит о работе по образцам. У него есть идея подражания чужим действиям и регулярности воспроизведения чужих образцов, что приводит к способности прямо-таки «бессознательно» воспроизводить определенную деятельность1. Об этом говорит само понятие дисциплинарной матрицы. Весьма показателен также следующий отрывок, в котором Кун, вслед за Витгенштейном, говорит, что помимо знания слов, необходимо и уметь их как-то употреблять, необходима включенность в практику: «Представьте себе современного студента-физика, который знает необходимые формулировки и может решить все эти задачи, но использует для этого иные средства. Затем, представьте себе, чтó все эти формулировки, хотя все они были бы ему хорошо известны, могут сказать человеку, который даже не знаком с физическими задачами. Для него обобщения вступают в силу только тогда, когда он научился узнавать "фактические падения" и "потенциальные подъемы". Но когда он об этом узнáет, он получит определенные сведения об ингредиентах природных процессов, о ситуациях, имеющих место или отсутствующих в природе, раньше, чем о законе. Этот вид знания не достигается исключительно вербальными средствами. Скорее он облекается в слова вместе с конкретными примерами того, как они функционируют на деле; природа и слова постигаются вместе. Заимствуя еще раз удачную фразу М. Поляни, я хочу подчеркнуть, что результатом этого процесса является "неявное знание", которое приобретается скорее практическим участием в научном исследовании, чем усвоением правил, регулирующих научную деятельность»1.

Знание не может быть только языковым. Это само по себе еще не знание. Если бы оно было таковым, тогда обычная передача слов передавала бы и знание. Но это не так. Без собственного знакомства с предметом, без опыта обращения с ним, полученного с чьей-то помощью, знание невозможно, никакие слова не помогут. Полани, а вслед за ним и Кун, вводит представление о «неявном знании»2. Необходимо неявное знание в широком смысле, чтобы слова приобрели значение и стали знанием. А неявное знание – это, помимо всего прочего, знакомство с перцепциями и умение оперировать ими, притом это такое знакомство и умение, которые не связаны с языковым мышлением, или, выражаясь в терминах Селларса и Рорти, это «осознавание как различающее поведение» и «знание того, на что похоже Х».

Показательный отрывок, касающийся этого предмета, мы находим у Куна. В нем он прямо говорит, что чувственные данные, ощущения, восприятия также входят в понятие знания: «Возможно, что слово "знание" в данном случае неуместно, но некоторые основания для его использования есть. То, что "встроено" в нервные процессы, которые преобразуют стимулы в ощущения, имеет следующие характеристики: оно передается в процессе обучения; благодаря многочисленным испытаниям оно признано более эффективным, нежели конкурирующие варианты, имевшие место в процессе исторического развития среды, окружающей группу; и, наконец, оно подвержено изменениям как в процессе дальнейшего обучения, так и благодаря обнаружению несоответствия со средой. Все это характеристики знания, и они оправдывают то, что я использую именно этот термин. Но это необычное словоупотребление, поскольку одна из характеристик упущена. Мы не обладаем прямым доступом к тому, что знаем, никакими правилами или обобщениями, в которых можно выразить это знание. Правила, которые могли бы дать нам этот доступ, обычно относятся к стимулам, а не к ощущениям, но стимулы мы можем узнать только с помощью разработанной теории. Если такой теории нет, то знание, воплощенное в преобразовании стимула в ощущение, остается неявным»1.

Таким образом, знание – это, помимо знания слов, еще и знакомство с перцепциями и умение оперировать ими, которое, как учит нас Витгенштейн, становится возможным на основании практики, регулярного повторения определенной деятельности. Иными словами, знание носит перцептивно-пропозициональный характер, а не является исключительно языковым. Чтобы иметь знание, необходимо знакомство с перцептивной ситуацией – реальностью. Исключительно языковое знание – это просто пустые звуки. Без «перцептивного знания», облеченного в практику, оно ничто2.

^ В заключение хочется высказать несколько общих замечаний. В свете всего вышесказанного о перцептивно-концептуальном характере познания напрашивается вывод о том, что истинный прагматизм в духе Рорти невозможен. Можно согласиться лишь с допустимостью частичного, ограниченного прагматизма, да и то только в том случае, когда выделение составляющих опыта по тем или иным объективным причинам оказываются невозможным в полном масштабе. Такая неполнота выделений составляющих опыта, при этом необоснованная, и имеет место в аналитической философии. Подобное, но несколько иного рода, ограничение опыта, носящее уже объективный характер, обнаруживается в эмпирических науках. И если в первом случае, в случае аналитической философии, подобный подход неоправдан и свидетельствует о недостатках, то в случае с наукой – это, пожалуй, единственно возможный метод.

Невозможен и полный релятивизм и конвенционализм. Можно говорить лишь о «внешней» релятивности, в том смысле, что «внутренние» условия опыта и основания знания заданы и определены объективно. А вот «внешнее» их выражение в «сознании как бытии в области резонов, обоснований и т. п.», то есть в языковом мышлении, – конвенционально, релятивно и, до определенной степени, носит прагматистский характер.

Не следует так сразу отказываться и от корреспондентской теории. Признание того факта, что в понятие знания входит также и знакомство с перцептивной ситуацией, а не только одни языковые конструкции, должно побуждать к поискам ее обновленного варианта, учитывающего конструктивные моменты прагматистской критики. Однако такой корреспондизм должен носить, если так можно выразиться, внутренний характер. Следует согласиться с тем, что соответствие слов объектам реальности задается не «внешним» образом, то есть не наглядным путем, как это предполагал Фреге и вслед за ним многие другие. Такое представление в достаточной мере раскритиковано теми же аналитическими философами. Придание значений словам происходит не в интенциональном акте независимого от мира сознания. Соответствие слов и объектов устанавливается неким «внутренним» образом, путем вхождения посредством практики и тех, и других в качестве чувственных данных, организованных в перцепции, в общее поле сознания.


М.А. Солоненко


Инновационность и эмерджентность

сложных эволюционных систем

и восприятие времени


В заявившем о себе в последние годы новом, эволюционно-эпистемологическом подходе к изучению времени и его восприятия можно выделить принципиальных отличия неклассического (необъектного, системно-эволюционного) понимания времени от классического, основанного на традиционной субъект-объектной методологии. К таким принципиальным отличиям могут быть отнесены: 1) представление о неуловимой, эволюционно-эмерджентной природе времени и 2) представление о приспособительном, конструктивно-креативном характере восприятия времени человеком и всеми другими живыми организмами. Отсюда радикальное изменение методологии и объяснительной стратегии при изучении времени и его восприятия, суть которых заключается в переходе от каузально-редукционистского (однозначного, причинно-следственного) типа научного объяснения к эмерджентисткому (неоднозначному, вероятностному), обусловленному многообразием гетерохронической структуры окружающего мира и неисчерпаемой инновационной сложностью эволюционных систем и саморазвивающихся объектов природы. По справедливому замечанию одного из ведущих отечественных специалистов по философии науки и философским проблемам естествознания Е.А. Мамчур, оба эти отличия между классическим и неклассическим подходами в эпистемологии были заложены уже в специальной и общей теории относительности, созданной Альбертом Эйнштейном. При этом высказано небезоснователное предположение, что в случае победы эволюционной объяснительной стратегии, «можно будет говорить о глубинных изменениях структуры научного мышления».

В настоящее время можно сказать, что этот предполагаемый научный «прогноз» сбывается. Глубинные изменения в структуре и стиле научного мышления, вызванные эволюционным подходом, возникшим в эпистемологии, сегодня действительно получают все большее развитие и распространение в отечественной и мировой науке. По мнению И.П. Меркулова, Е.Н. Князевой и других философов и ученых, стоящих у истоков отечественной эволюционной эпистемологии и развивающих системно-эволюционный подход в науке, объясняется это тем, что эволюционная эпистемология представляет собой одно из самых перспективных и самых новых, быстро прогрессирующих направлений в современной теории познания, которое, в отличие от всех традиционных гносеологических подходов, исследует научные знание и сам процесс познания не как результат взаимодействия субъекта и объекта, а как продукт эволюции живых организмов, эволюции способов восприятия и обработки когнитивной информации. Принято считать, что сам термин «эволюционная эпистемология» впервые был введен в научный обиход в 1974 году американским психологом и методологом науки Д. Кэмпбеллом в статье, посвященной философии Карла Поппера – одного из создателей и основоположников эволюционной эпистемологии и бессубъектной теории познания. Согласно К. Попперу, Д. Кэмпбэллу, К. Лоренцу, Э. Уилсону и другим видным современным философам и выдающимся ученым, создателям эволюционного подхода в теории познания, исходный методологический принцип эволюционной эпистемологии сводится к следующему тезису: люди, подобно другим живым существам, являются продуктом эволюционных процессов, поэтому все их мыслительные, познавательные и ментальные способности, все их знания и сам процесс познания направляются механизмами биологической эволюции и коэволюции и имеют чисто приспособительную биологическую целевую направленность. В силу этого изучение биологической эволюции и коэволюции оказывается, по мнению Меркулова, «релевантным пониманию феноменов знания и познания». То же самое можно сказать, на наш взгляд, и по отношению к изучению времени и его восприятия применительно к сложным эволюционным системам.

Что же в современной науке и философии принято понимать под сложными эволюционными системами и каковы их основные свойства и характерные особенности? С точки зрения синергетического подхода, сложные эволюционные системы – это открытые саморазвивающиеся системы, которые обмениваются с окружающим миром веществом, энергией или информацией и способны изменять на этой основе ход собственной эволюции и создавать новый тип систем. Подавляющее большинство эволюционных систем в мире (примерно 9/10) являются сложными и открытыми. Примерами сложных эволюционных систем могут быть: Солнечная система, система атома, система Вселенной, социальные системы, человек как система, все творческие, когнитивные и физиологические процессы, животный и растительный мир, все испускающие энергию объекты Вселенной, различные природные экосистемы и т. д. Основными свойствами и характеристиками сложных эволюционных систем являются: 1) способность к самовоспроизводству и саморазвитию и к изменению на этой основе собственной эволюции); 2) инновационная сложность и креативность систем («запрограммированность» на изменение собственной внутренней структуры и на создание из элементов этой структуры новых систем); 3) эмерджентность сложных эволюционных систем (непредсказуемость их поведения, изменения дальнейшей собственной эволюции и возникновения на этой основе новых систем).

Опираясь на основополагающие идеи и принципы эволюционной эпистемологии, системно-эволюционного синергетического подхода и на новейшие исследования и научные результаты когнитивных наук, сегодня представляется возможным по-новому взглянуть на природу времени и на его восприятие человеком и всеми другими живыми организмами применительно к сложным эволюционным системам. С точки зрения синергетического, системно-эволюционного подхода, в сложных эволюционных системах природы и окружающего мира время воспринимается человеком и всеми другими живыми организмами эмерджентно и инновационно (непредсказуемо и всегда по-новому). Так как время раскрывает длительность, изменчивость и ритмическую динамику всех происходящих в мире эволюционных процессов, то восприятие времени во всех сложных системах и на всех уровнях эволюции происходит, по данным современных когнитивных исследований, кадрированно, дискретно-континуально. С точки зрения синергетического подхода, во всех сложных эволюционных системах время адекватно воспринимается только в точках эволюционной сингулярности и в точках бифуркации (в точках ветвления времени и эволюционных процессов).

Таким образом, во всех сложных эволюционных системах и на всех уровнях системной эволюции восприятие времени человеком и всеми живыми организмами осуществляется в одном эпистемном поле со всеми природными и космическими ритмами и когнитивными процессами, с биоритмами головного мозга и со всеми телесными и физиологическими процессами, протекающими в человеке и в других живых организмах. Подтверждением тому служат новейшие исследования и научные результаты, полученные в синергетике, в этологии, в социобиологии, в эволюционной эпистемологии и в современных когнитивных науках (и, прежде всего, в нейробиологии, в эволюционной психологии и в эволюционной генетике), в чем можно убедиться по работам Э. Уилсона, К. Лоренца, Ф. Варелы, У. Матураны, Р. Докинза и других известных западных исследователей.


Работа выполнена по гранту № 11-23-01005 / Bel.


Е.А. Терпиловская


Образ науки как концепт

в отечественной философии


Представления о сущности науки, ее образы, которые складываются в общественном сознании, деформируются на раз­ных этапах развития культуры. В понимании А.П. Огурцова под наукой понимается всеобщий труд человеческого духа, как всеобщая форма духовного производства. В философском знании образ науки представляется иначе, чем в прикладных и фундаментальных науках.

Слову «образ» соответствует ключевое для целой группы когнитивных (связанных с сознанием) процессов понятие, представляяющее собой аналог лат. «forma» и греч. «etSoi». В ряде ев­ропейских языков понятие «образ» распределено между нескольки­ми лексическими единицами; ср. англ. form, figure, idea, image, vision. Образ — это ментальная реалия. Об­разы погружаются в сознании в принципиально иную сеть отношений сравнительно с той, которая определяет место их оригиналов (про­образов) в реальном мире. Сознание развертывает для них новый кон­текст, в котором особую роль приобретают реорганизующие картину мира ассоциативные отношения1.

Само понятие «образ науки» ввел И. Элкана. Ученый интерпретировал науку как сложную совокупность исторически изменчивых стандартов суждения, ценностных образцов и регулятивных норм, меняющихся от одной исследовательской группы к другой. Согласно его культурно—исторической концепции науки «образ науки» включает в себя: представления ученых и широкой общественности о природе и целях науки, о её социальной роли, о месте среди других культурных форм, отношение к нормативно-ценностному комплексу самой науки.

Анализ образов науки различных научных концепций, позволяет не только рассмотреть многообразные исторические формы интерпретации науки, но и выявить культурные основания различных форм значения науки вообще. Также анализ образов науки позволяет связать сами образы науки, как с ценностными установками научных сообществ, так и со специфическими характеристиками со­циальной и культурной сферой общества.

А.П. Огурцов, Е.А. Мамчур, Н.Ф. Овчинников в своей книге «Отечественная философия науки: предварительные итоги» выделяют несколько образов науки: культурно-исторические, персоналистский, социоорганизационный образ науки. Для персоналистского образа науки харктерны ак­цент на личности ученого, на психологии творчества, иссле­дование творческой продуктивности ученого и ее зависимости от возраста, семьи, окружения, профессиональных занятий, причем единицей анализа творческих процессов оказывается или сам акт творчества, или его результат, выраженный в на­учном открытии и изобретении2.

Творческий процесс позволяет сконструировать в субъективном поле сознания ученого необходимые условия, объекты, абстрактные ситуации будущей научной концепции. В этом субъективном, теоретическом поле отсутствуют эмпирические составляющие, которые характерны для естественного, материального поля. В персоналистском образе науки научное творчество понимается с психологической стороны. Это может быть и как совокупность рефлексологических процессов, и рассмотрение творчества через фантазию и воображение, различные факторы творчества, и как возможные патологии, или, например, как душевные явления внутреннего мира ученого.

Следующий – культурно–исторический образ науки представляется как то, что и наука, и способы объективнос­ти знания (от техники до символического языка) рассматри­ваются как моменты культуры, взятой в своем объективно-идеальном значении. Здесь статус самой культуры и ее составных элементов, а именно искусства и науки, требует переосмысления, рефлексии в процессе становления и развития идей, концепций, научных доктрин. Результаты творчества в культуре имеют идеальное бытие, независимое от субъективного мира личности. Одним из способов выведения скрытых смыслов, концептов, сущности из культуры, науки является герменевтика. Герменевтика позволяет раскрыть внутренние аспекты понимания научной, культурной деятельности через саму историчность духовной деятельности, ее взаимодействие с другими областями культуры, а также в единстве становления культуры в целом1.

Также культурно-исторический образ науки представляет собой единое целое науки и научного мировоззрения, которые не могут быть разделены. Наука в этой концепции представляется как основополагающая сила человеческой деятельности, научного творчества, как некий процесс эволюции мысли.

В социоорганизационном образе науки главной проблемой, вопросами становиться социальная организация науки, а также возможные формы организации научной исследовательской работы в рамках научного сообщества. Здесь же сама личность ученого переходит на второй план. Внимание акцентируется на повышении продуктивности ученого, его роли, функциях, а также на социальных механизмах. Социоорганизационный образ науки связан с изучением внеличностных и надличностных структур научного производ­ства, с уяснением системного характера научной деятельности, включенной в более сложную социальную систему1.

В рамках предложенных образов науки А.П.Огурцов полагает, что основной путь взаимодействие науки с культурой – идеалы научного знания. Они обеспечивают трансляцию методологических норм и регулятивов в широкий куль­турный контекст.

Сами идеалы и нормы научного познания имеют социокультурное значение. В них заложены отражения тех представлений об истинном знании, которые находятся в культуре определенной исторической эпохи. Их суть – мировоззренческие структуры системы культуры. Прежде всего, А.П. Огурцов говорит о том, что необходимо осмысление теоретических, методологических установок научного сообщества, тех норм, ценностей, которыми руководствуются ученные.

Похожей позиции придерживается В.С. Степин, что в системе идеалов и нормативных структур выражен определенный образ науки, который является средством постижения научной истины. Этот образ всегда имеет социокультур­ную размерность. Он формируется в науке, испытывая влияние мировоз­зренческих структур, лежащих в фундаменте культуры той или иной истори­ческой эпохи, и несет на себе отпечаток этого влияния. Последнее опреде­ляет специфику обозначенного выше второго слоя содержания идеалов и норм исследования, который выступает базисом для формирования нормативных структур, выражающих особенности различных предметных обла­стей науки. Именно в рассматриваемом слое содержания идеалов и норм науки отчетливо прослеживается их зависимость от культуры эпохи, от до­минирующих в ней мировоззренческих установок и ценностей2.

Таким образом, перечисленные выше образы науки представляют собой своего рода концепции, абстрактную составляющую конкретного аспекта науки. Образ науки представляет собой некое пространство, в которое помещаются объекты, не имеющие эмпирических свойств.


^ Работа поддерживалась грантами РГНФ (№ 11-13-73003а/В) и ФЦП Министерства образования и науки РФ






оставить комментарий
страница6/17
Б.В. Гнеденко
Дата24.06.2012
Размер5,3 Mb.
ТипСборник статей, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх