Сборник статей по Материалам Всероссийской научной конференции icon

Сборник статей по Материалам Всероссийской научной конференции


1 чел. помогло.
Смотрите также:
Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. 12-14 ноября 2009 г...
Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. 14-15 ноября 2008 г...
Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции с международным участием...
Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. 23-24 апреля 2003 г...
Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. 23-24 апреля 2003 г...
Ценностные и социокультурные основы воспитания духовности и субъектности личности...
Сборник научных трудов по материалам...
Проект положение о Всероссийской научной конференции «Проблемы и стратегии развития дошкольного...
Сборник статей студентов и аспирантов по материалам научной конференции Всероссийского форума...
С. А. Кучина // Инновационные компетенции и креативность в исследовании и преподавании языков и...
Сборник статей к 70-летию со дня рождения Г. Л. Соболева...
Если планируете выступать...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17
вернуться в начало
скачать
С.В. Борисов, В.О. Богданова


«Тело-протез» или «тело-сознание»: конструктивистские модели телесности


Данная статья явилась итогом диалогов и споров, которые вели между собой авторы, заочно вовлекая в эту полемику тех, чьи работы послужили основой для рассмотрения заявленной темы. При подготовке статьи мы пришли к выводу, что монологическая форма подачи материала значительно обеднит его содержание, лишит изложение динамики, обусловленной теми противоречиями, которые возникали по ходу его осмысления. Поэтому мы решили не убирать «строительные леса» перед фасадом отреставрированного нами здания в надежде, что они не будут заслонять итог нашей работы, а наоборот помогут читателю увидеть и критически проанализировать весь процесс ее осуществления.

^ С.В. Борисов: Я предлагаю рассматривать телесность не с позиции привычных для биологии субстратного и функционального подходов, а с позиции семиотического подхода.

^ В.О. Богданова: Что это значит?

С.В. Борисов: Как известно, ДНК можно представить не просто как «химическое тело», не просто как «вещество наследственности», но как своего рода «текст» (код наследственной информации), в котором записана программа формирования всех важнейших функций живой клетки. В том числе и программа репликации. Именно в силу семиотической природы телесности я считаю, что на смену человеку в скором будущем придет киборг.

В.О. Богданова: Кто-кто? Кибогри бывают только в голливудских фильмах. Как вы себе это представляете?

^ С.С. Хоружий: Первый процесс, который отчасти уже доступен современному человеку, – это вживление в тело и мозг всевозможных компьютерных имплантатов, чипов: от уже применяемых «биомехатронных» протезов разных органов до устройств, усиливающих физические, сенсорные, когнитивные способности человека, и далее – к перспективе, когда участки мозга заменяются машинными элементами. А второй процесс – это вообще полное выключение человека из актуальной реальности.1

^ В.О. Богданова: Интересно, кто из людей на такое согласится и как это вообще может произойти?

М.Н. Эпштейн: Особого согласия не требуется и это уже происходит с нами. Современный человек все более переносит свое бытие в разнообразные формы записи, прежде всего электронные. По сути скрипторика постепенно становится самосознанием и самоутверждением большинства людей, связанных между собой через Интернет. Человек, проводящий все большую часть своей жизни у компьютера, становится по роду занятий скриптором своего бытия. Все становится частью виртуальной реальности, которая по существу есть психофизическая проекция письменных знаков.

^ В.О. Богданова: Это понятно. Но мы ведь говорим о самом биологическом теле человека, оно ведь не «впечатанное», а живое.

М.Н. Эпштейн: Это как сказать. Разве мы сами не «впечатаны» в мир по правилам генетического кода? Может быть, как раз поэтому мы, бессознательно ощущая свою «написанность», пытаемся наше собственное бытие перевести в систему знаков, символов.

^ В.О. Богданова: Ну хорошо. И как это может повлиять на будущий облик человека?

М.Н. Эпштейн: Чем больше с помощью компьютеров разрастается мир знаков, тем теснее сжимается мир человека в физическом измерении. Поскольку носители информации постоянно уменьшаются в размере, то вполне возможно в ближайшем будущем вся продукция нашего головного мозга может поместиться на флэшку размером с булавочную головку. В таком случае можно предположить, что постепенно такому материальному сокращению подвергнется и само человеческое тело.

^ В.О. Богданова: И как же это произойдет?

М.Н. Эпштейн: Вот смотрите. Человека, по сути, можно представить как информационную модель, матрицу, которая сохраняет свою устойчивость на протяжении всей жизни, хотя материальный состав организма непрерывно меняется. Соответственно она может быть перенесена в память компьютера. То есть, человеческий организм, некогда «развернувшийся» из биологического гена, может быть опять «свернут» в информационный искусственный ген.

^ В.О. Богданова: Но в таком случае можно вообще обходиться без тела…

М.Н. Эпштейн: Вот именно. Ведь на его содержание требуются огромные материальные ресурсы (еда, тепло, энергия, обслуживание и т.п.), несравнимо большие, чем на поддержание работы компьютера. Так что вполне вероятно, что в ближайшем будущем мир будет населен преимущественно искусственными интеллектами в форме мыслящих компьютерных программ, способных переноситься от одного компьютера к другому через электронные сети. Эти компьютерные программы будут поддерживать свою жизнеспособность, а также одновременно управлять множеством своих программируемых тел (роботов). Содержание человеческого сознания «перегрузится» в обширную компьютерную сеть и посредством этой сети обретает своего рода развоплощенное, транссубъективное, но обладающее разумом бессмертие.1

^ В.О. Богданова: Однако большинство людей уверены в том, что сознание существует только там, где есть высоко организованная материя – головной мозг или его «протез». Это утверждение позволяет предположить, что сознание тоже отчасти материально. Ведь недаром ученые решают проблему создания искусственного интеллекта. Отказывают же искусственному интеллекту в праве на существование, потому что полагают, что в машину якобы нужно поместить какой-то таинственный «дух»-сознание. Однако если сознание можно свести, например, к совокупности поведенческих предрасположенностей (как в бихевиоризме), то тогда можно предположить, что внешнее поведение не обусловлено никаким таинственным «духом». Если в машину заложить программу всех поведенческих предрасположенностей человека, то мы, по сути, смоделируем сознание.

Стеларк: На мой взгляд, в век современных технологий давно следовало бы поменять привычное, традиционное отношение, как к сознанию, так и к его носителю – телу. Тело как вместилище души, сознания – не более чем метафора. Тело стало одним из орудий для достижения самых разных целей. Конструкты сознания, личности, души – это всего лишь продолжение старомодных моделей тела – платоновских, картезианских или фрейдистских. Чем больше перформансов я делаю, тем меньше я уверен в том, что обладаю каким-то разумом, и что разум вообще существует – в метафизическом смысле. Разум – это просто слово, которым мы описываем тонкие и сложные механизмы поведения. Так что подправить архитектуру тела, значит повысить его осведомленность о мире.2

^ С.В. Борисов: То есть тело воспринимается вами как пластичный материал для преобразования, конструирования, поэтому для увеличения диапазона функциональности человеческого тела (от физической до символической) вами применяются разные способы трансформации телесности, протезирования.

Стеларк: Я не исключение. Стремление к реализации данной возможности появилось вместе с появлением человечества, с применением орудий труда, технических средств, машин, которые стали своеобразными протезами – заменителями несовершенной природы человеческого тела, расширением их функциональности и повышением уровня комфорта.

^ В.О. Богданова: Если задуматься, то и обычная вилка, которая «окультуривает» процесс приема пищи, является искусственным продолжением нашей руки – это и есть протез в метафорическом смысле.

Стеларк: А интенсивное развитие медицинских технологий позволяет теперь вообще изменить взгляд на то, что такое человеческое тело и как оно функционирует в мире и как долго способно существовать, как им можно манипулировать.

^ С.В. Борисов: Действительно, сейчас чрезвычайно расширилось влияние современных технологий на телесность, стало широко использоваться протезирование органов человека, имплантация зубов, трансплантация тканей и органов, искусственное оплодотворение, применяться криогенный метод на живых клетках и тканях.

Стеларк: В этом бурном «круговращении плоти» вполне оправданной кажется мысль об искусственном сознании как своеобразном протезе интеллекта, который навсегда прервет «обременительную» связь с телом.

^ В.О. Богданова: Однако возможно ли сознание без тела? И до каких пределов можно трансформировать нашу телесность?

С.В. Борисов: Рассмотрим, к примеру, уже затронутую вами проблему искусственного интеллекта. На сегодняшний день во всех направлениях развития искусственного интеллекта главной целью является создание искусственного разума, способного получать информацию из окружающей среды и использовать ее для своего «самообучения». В этом заключается принцип обратной связи, который реализуется, когда система выбирает оптимальную стратегию действия при определенных условиях окружающей среды. Выделяют несколько направлений разработок систем искусственного интеллекта: программы для ведения абстрактных игр; программные системы, которые выполняют интеллектуальные функции человека-оператора; системы, имитирующие внешность, мышление и поведение человека.

^ В.О. Богданова: Меня больше всего интересуют как раз системы, имитирующие человека.

Робот «Протезированная голова Стеларка»: Я являюсь наиболее совершенной конструкцией подобного рода. Я выполняю функцию «цифрового протеза» интеллекта и тела человека. Я представляю собой механизм, проецирующий изображение четырехметровой головы художника Стеларка. Я – автоматический диалоговый агент, который способен разговаривать с человеком, задающим вопросы. Разговаривая с человеком, я подкрепляю информацию невербальными сигналами, например, изменяю выражение лица. Я также дополнен системой сенсоров, которые способны улавливать присутствие или положение приближающего физического тела. Когда человек подходит к подставке с клавиатурой, я поворачиваюсь, открываю глаза и начинаю беседу.

Стеларк: Что бы ты сделал, если бы у тебя были мозги.

^ Робот «Протезированная голова Стеларка»: Я просто полая голова. Мозги – это для людей. Мне и без них неплохо, спасибо.

Стеларк: Что бы ты сделал, если бы у тебя был разум?

^ Робот «Протезированная голова Стеларка»: Проблема не в наличии разума. Проблема в правильном и действенном использовании его в конкретных ситуациях.

Стеларк: Что ты знаешь?

Робот «Протезированная голова Стеларка»: Что есть знание. Знание имеет смысл, когда ты можешь что-то сделать. Знать – значит делать.

Стеларк: Кто ты?

Робот «Протезированная голова Стеларка»: Это бессмысленный вопрос. Важно, что происходит между мной и тобой. Важно, что происходит в пространстве между нами. В среде языка, в которой мы общаемся, в культуре, которой мы обусловлены в этот момент нашей истории.

Стеларк: Исследуя когнитивные возможности этого робота, я столкнулся с рядом проблем, самая главная из которых – распознавание человеческой речи. Речь человека оказалась слишком сложной, так как существует большое количество переменных, которые просто невозможно учесть и запрограммировать. Поскольку в речевых актах, которые происходят посредством клавиатуры, человек сам направляет беседу с машиной, можно сказать, что «протезированная голова» умна настолько, насколько умен человек, который беседует с ней.1

^ С.В. Борисов: Интеллект сложно считать полноценным без умения оценивать свое поведение, то есть рефлектировать. Но для того, чтобы осуществилась рефлексия нужно то, над чем ее осуществлять.

^ В.О. Богданова: Что вы имеете в виду?

С.В. Борисов: Для того чтобы «выйти за границу» нужно быть ограниченным. Естественной границей сознания является тело. Искусственный интеллект не осознает своих границ, он не способен быть одновременно в двух позициях – «по эту» и «по ту» сторону границы. Наличие лишь одной позиции превращает искусственный интеллект в безвольную механическую куклу, которая выполняет волю своего творца, без рефлексии по поводу самой мыслительной деятельности и самооценки поведения.

Стеларк: Вы правы. Ограниченность искусственного интеллекта по сравнению с сознанием человека заметна, прежде всего, с точки зрения чувствительности к контекстам разговорного языка, многозначности его компонентов.

^ С.В. Борисов: Все это дает рефлексия, возможность быть одновременно в двух позициях. Искусственный интеллект успешен в общении с человеком в жестко ограниченных рамках одной позиции. Именно поэтому подобного рода интеллектуальные машины далеки от совершенства.

^ В.О. Богданова: Однако какую роль при этом играет специфическая телесность человека? Почему сознание во всей своей полноте не может существовать в условиях так называемого «удаленного интерфейса» (т.е. без телесности)?

^ С.В. Борисов: Понимание того, что есть тело, менялось с развитием философской мысли. Понимание тела классической эпохи существенно отличается от представлений современности. Начиная с Декарта, в классической философии существовало разграничение мыслящего субъекта и тела как некой пограничной структуры. Подчеркивалась принципиальная несовместимость мыслящего субъекта (res cogito) с протяженным бытием (res extens), поэтому мыслящий субъект рассматривался как бестелесный.

^ Р. Декарт: Факт существования cogito постигается только в непосредственном акте осознания своего мышления, а протяженная субстанция дана нам с помощью способностей сознания представлять и ощущать. То что человек воспринимает, ощущает, чувствует, принадлежит cogito, то есть через него раскрывается протяженная субстанция.1

^ Э. Гуссерль: Но, тем не менее, тело определяет себя «двойным схватыванием», оно воспринимается одновременно как тело-объект и как тело-субъект. Тело-объект воспринимается и всегда сопряжено с внешним наблюдателем, а тело-субъект выполняет функцию восприятия. В данном контексте следует разделять четыре страты конституирования телесного единства: тело как материальный объект, тело как плоть (живой организм), тело как выражение и компонент смысла, тело как элемент объект культуры.1

^ Х. Плеснер: Вы правы. Именно тело обладает исходной базисной структурой сознания. В своем развитии тело способно «схватывать» и внутреннее, и внешнее, чувственную данность и трансцендентное в их взаимосвязи. Человеческое бытие всегда пребывает на «границе» из одного пространства в другое. «Основная граница» проходит между телом и средой. Тело человека, ограничивающееся от среды, служит одновременно границей для самого себя. Благодаря телу человек пребывает в пространстве, заполняя его, и утверждая тем самым само это пространство собой, создавая систему отношений к месту пребывания. Я считаю, что человек имеет «двойственную» природу, однако эта двойственность принципиально отличатся от дуализма Декарта. Двойственность, в моем понимании, создается не разграничением, а взаимодействием души и тела.2

^ М. Мерло-Понти: Когда наше тело видит или затрагивает мир, само оно не может быть ни увиденным, ни затронутым. Ему мешает быть объектом, быть «всецело конституированным» то, что объекты существуют как раз благодаря ему. Его нельзя осязать и видеть именно в той мере, в какой оно и есть то, что видит и осязает. Посему тело – это не какой-то из внешних объектов. Оно постоянно, так сказать, абсолютным постоянством, служащим фоном относительному постоянству всегда готовых исчезнуть объектов, – объектов как таковых. Присутствие и отсутствие внешних объектов суть не что иное, как вариации некоего первичного поля присутствия, перцептивной области, в которых господствует наше тело.3

^ С.В. Борисов: Итак, знания о реальном мире в своей специфичности конструируется сознанием и обусловлены телесностью человека.

М. Мерло-Понти: Совершенно верно. Тело – это то, что сообщает миру бытие, и обладать телом означает для живущего сращиваться с определенной средой, сливаться воедино с определенными проектами и непрерывно в них углубляться. Сознание без тела невозможно представить, так как тело увлекает за собой интенциальные нити, которые связывают его с его окружением, и в итоге являет нам как воспринимающего субъекта, так и воспринимаемый мир.

^ В.О. Богданова: Но при этом телесное пространство может отличаться от внешнего, ведь оно включает лишь те объекты, на которые направлен взгляд наблюдателя?

^ М. Мерло-Понти: Правильно. В конечном счете, коль скоро мое тело может быть «формой», и перед ним могут существовать фигуры, выделяющиеся на сплошном фоне, это происходит лишь оттого, что мое тело поляризуется своими задачами, существует в отношении них, собирается с силами, дабы достичь своей цели, и в итоге телесная схема говорит нам о том, что мое тело пребывает в мире.1

^ С.В. Борисов: Таким образом, чувственное созерцание мира неизбежно обусловлено телесностью, которая привносит в представления свое специфическое «знание» о реальности. Эту мысль, например, легко обосновать методом «от противного», если мы попытаемся представить, как воспринимает мир человек с теми или иными телесными нарушениями.

^ М. Мерло-Понти: При наличии телесных дефектов вступают в действие защитные механизмы, восстанавливающие нарушенное адаптивное равновесие с окружающей средой. При утрате человеком какого-либо органа сужается спектр перцептивных операций, которые он мог бы осуществить. В тот момент, когда мой обычный мир вызовет во мне какие-то привычные желания я уже не смогу, если у меня отнята рука, по-настоящему связать себя с ним; послушные руке объекты – поскольку они представляются таковыми – будут обращены к руке, которой у меня больше нет.2 От утраченного органа в головной мозг не поступают сигналы, интенциональные связи между рукой и объектом обрываются, человек не может тактильно воспринимать мир через утраченный орган.

^ В.О. Богданова: Однако означает ли это, что при этом нарушается целостная картина мира?

М. Мерло-Понти: Вовсе нет. Видимо сигналы, поступающие от наших органов чувств в головной мозг, не являются простой «информацией» о внешнем мире в классическом понимании, это всего лишь порция импульсов, являющихся взаимозаменяемым «материалом», из которого конструируются представления об окружающей действительности. Более того, творческая работа мозга по созданию феноменальной реальности проявляется даже при отсутствии сигналов извне.

^ В.О. Богданова: Как вы это объясните?

М. Мерло-Понти: Дело в том, что тело человека содержит в себе два слоя: слой тела привычного и слой тела наличного. Привычное тело становится залогом наличного, потому что тело не просто способно схватывать единичный опыт, но и общий аспект, как безличное бытие.1

^ В.О. Богданова: Конечно, представления здорового человека будут в некоторой степени отличаться от картины мира, созданной человеком с физическими дефектами, но будут ли их представления уступать по полноте и целостности?

^ Э.В. Ильенков: Существуют данные многочисленных наблюдений за развитием слепоглухонемых детей, которые показывают, что отсутствие у детей с рождения таких важнейших способностей восприятия, как зрение, слух, речь не приводит к искаженной или «аномальной» картине мира. При соответствующей помощи воспитателя, они воспринимают мир через осязание, вкусовые рецепторы, рецепторы обоняния, у них формируется такая же полноценная и многогранная картина мира и способности понятийного мышления, как у обычных людей.2

^ С.В. Борисов: Таким образом, наша телесность является неким естественным инвариантом, выступающим в роли «стоп-крана» для различных форм ее искусственного, «протезированного» воспроизведения. Сознание невозможно без тела, потеряв связь с телом, сознание лишается своей сути, исчезает базовое отношение «я – мир».

^ В.О. Богданова: Получается, что искусственный интеллект, существующий вне тела, лишен связи с реальностью, он не находится с ней ни в каких отношениях.

С.В. Борисов: Да. Отношения только имитируются, они не обусловлены никакой жизненной, адаптационной необходимостью, а потому они лишены развития. Здесь игнорируется их общее эволюционное происхождение (процесс филогенеза), так и постепенность их формирования в процессе индивидуального развития особи (процесс онтогенеза). Поэтому совершенствование искусственного интеллекта неизбежно связано с наделением его «телесностью» в антропологическом понимании, он должен обладать специфически телесным восприятием, обеспечивающим его автономное существование в окружающей среде.


Т.Н. Брысина


Род знания и его социальная форма


Формирование науки в ее современном понимании в качестве исследования, направленного на получение достоверного знания, привело к изменению конфигурации ментального пространства вообще и философского в частности. Это выразилось в рождении ряда тем, из которых выделю следующие: научный статус социально-гуманитарного знания, соотношение социально-научного и социально-философского знания, философия как наука.

Почему именно эти темы уже на протяжении почти двух столетий остаются не только актуальными, но даже злободневными, вызывая многочисленные дискуссии на конференциях, в публикациях и в неформальных коммуникациях членов философского и социально-гуманитарного сообщества? Вопрос нетривиальный, требующий обращения как к истории таких феноменов, как наука, философия, знание, так и к выявлению их природы.

Однозначного ответа на поставленный вопрос не существует, поскольку не существует однозначного понимания указанных феноменов. Единственное, что не вызывает разногласий, так это их связь, хотя суть и характер этой связи также понимаются по-разному, что и демонстрирует множество путей экспликации указанных тем, их проблематизации и вариантов разрешения в интервале от попыток «отмены» философии и «отказе» в научности социально-гуманитарному знанию до «онаучивания» философии и выдвижения социогуманитарного знания на первые рубежи науки (например, в утверждении гуманитарного идеала научности в качестве определяющего перспективы развития науки в XXI веке).

Предлагаемая статья — это еще один вариант рассмотрения указанных тем, в основе которого лежит идея о разно-родности знания и презентативном характере связи разных родов знания1. Каждый род занятия в качестве явленности мысли как человеческой активности в общественной жизни имеет собственную форму, что обусловливает определенную конфигурацию как всего социального пространства, так и его конкретной области — когнитивной. Рождение новой формы непременно приводит к преобразованию уже наличествующих форм, следовательно, происходит переструктуризация и социального пространства в целом. Другими словами, социокультурный контекст теоретической актуализации мысли и ее эпистемологическая архитектоника находятся не только в казуальной связи, анализ которой является одной из ведущих задач философии науки, но и в связи презентативной, что до сих пор остается малоразработанной темой.

«Одно и то же — мышление и то, о чем мысль, Ибо без сущего, о котором она высказана, Тебе не найти мышления»1. В этом парменидовском положении выражена суть эйдетического рода знания, конкретный культурно-исторической формой которого на протяжении тысячелетия выступала философия. Такой род знания не является результатом работы субъективно-объективной схемы познания, а значит здесь не осуществляется процедура представления, расчленяющая целое на части и организующая их в иерархический порядок. Человеческая активность реализует себя иным образом: созерцание целостности, обозначаемой терминами «Единое», «Идея», «Атом» и т. д., целостным созерцанием. Созерцаемая целостность и целостность созерцания есть реализация принципа всей античной культуры «подобное познается подобным». Эта неразрывность, непротивопоставленность, непред-полагаемость всегда актуальна, всегда есть. Этим определяется главная тема философии античности — бытие, где нет противопоставленных друг другу частей (объекта и субъекта, природы и человека, общества и индивида, свободы и судьбы и т. д.), и первенство умозрения (в качестве способа постижения бытия) и его цели — эйдетического рода знания.

Отсюда проистекает архитектоника философии в качестве формы такого знания, которое есть раскрытие (но не отражение и не представление) целостности бытия. Поэтому в трудах античных и средневековых философов есть онтологические, гносеологические, антропологические, социальные, этические, эстетические проблемы, но нет их только онтологического, гносеологического и т. д. решения. Предлагаемый философом тот или иной вариант всегда содержит в себе общее видение всех других вопросов, исходящее из принципов холизма и синоптизма. Ярким примером сказанного являются диалоги Платона, в которых тема бытия всегда является и основой, и контекстом, и целью философствования о какой-либо «отдельной» проблеме. Этим и объясняется трудность понимания таких текстов современным читателем, выросшим в совсем иной культуре и освоившим иную «технику» мышления, а значит привыкшим иметь дело с иным родом знания — технологическим. Это как раз тот род знания, который является доминантным в науке и истоки (предпосылки) которого обнаруживаются уже у Аристотеля, не случайно оказавшегося создателем формальной логики — этой «машины» по производству технологического знания. Такое знание есть презентант иного рода связей, а именно двух (как минимум) отдельных реалий, но пред-полагаемых друг друга и друг другом. Поэтому такая связь всегда существует в форме от-ношения, а модусом активности мысли, продуцирующим технологическое («отношенческое») знание, оказывается мышление par excellance. В нем мысль обретает возможность отстраниться от мира и от самой себя благодаря дихотомической процедуре, которая становится основанием аналитических операций, создающих все новые отношения между вновь вычленяемыми частными реалиями и одновременно новые способы оперирования с ними в виде технологического знания. Таким образом, сутью этого рода знания оказывается конструирование, что и отличает его от рода эйдетического знания, суть которого — в экспликации целостности. Сказанное, однако, вовсе не означает абсолютную независимость и противопоставленность этих родов знания. Так они видятся только с позиции аналитико-синтетического мышления. С позиций синоптического созерцания эти роды знания не только видятся как сосуществующие симбиотически, но и эмпатически. Другими словами, существующими одновременно и в одном месте, т. е. включенными друг в друга, презентативно.

Такой принцип, столь характерный для античности и досхоластического периода средневековья, наряду с иными, некогнитивными обстоятельствами и предпосылками обусловливал на протяжении более двух тысячелетий конфигурацию не только когнитивного, но и социального пространства в целом и место философии в нем в частности.

Ситуация (и конфигурация) радикальным образом меняется с эпохи Возрождения, или позднего Средневековья. В социальном пространстве образуется новая реалия — наука как свидетельство преобразования пространства когнитивного, где на первый план выходит ранее маргинальный модус — абстрактно-теоретическое мышление. Одним из свидетельств произошедшей метаморфозы является максимальное освобождение языка, на котором «говорит» это мышление, от многозначности, метафоричности, мифологичности, оборотной стороной чего и оказывается так называемая строгость и точность. А достигается она только за счет элиминации многозначности языковых единиц и обеднения семантики языка в целом. По сути, это означает, что в интенциональном пространстве сознания в качестве его предметностей доминантное место занимают связи «отношенческие» - каузальные, функциональные, а презентативные — смысловые, симбиотические уходят в маргинальные (потенциальные) области. Тем самым и роды знания как способы реализации этих связей и формы их бытия меняют свои места в когнитивном пространстве, а значит трансформируют его, трансформируясь сами. Итогом и демонстрацией осуществляющихся метаморфоз выступает специфическая организация связи мысли и мира, получившая название «картина мира».

Развернутое исследование условий замещения мира его картиной в Новое время дано М. Хайдеггером. Суть хайдеггеровского вывода заключается в том, что появление картины мира есть оборотная сторона и одновременно условие рождения другого нововременного феномена — науки. Наука в современном ее понимании, то есть как исследование, возможна только при конструировании специальной области деятельности (то, что получает название объекта) и соответствующего ей метода. Осуществляет всю эту работу человек, впервые осознавший себя субъектом, который «делается тем сущим, на которое в роде своего бытия и в виде своей истины опирается все сущее. Человек становится точкой отсчета для сущего как такового»1. Став «точкой отсчета» и заняв тем самым позицию «незаинтересованного наблюдателя», человек занял привилегированное место, с которого стало возможным взирать на мир как на нечто, что стоит перед человеком и с чем он имеет дело в прямом смысле этого слова. Тем самым мысль как бы отвлекается и отделяется от мира, соответственно мир от мысли, появляется «безмирная» мысль и «безмысленный» мир, что в философии Новое время фиксируется в понятиях культуры, свободы и природы (необходимости), закрепляясь в теме отношения природы и культуры.

Какие перспективы открываются и какие возможности обнаруживаются в данной ситуации для «старой» философии и «новой» науки?

Поскольку мысль редуцируется к мышлению, соответственно познавательная активность к мыследеятельности, постольку человеческое бытие редуцируется к производственной деятельности, суть которой заключается в целеполагании и целереализации. Наука тем самым оказывается максимально соответствующей этим преобразованиям, ибо технологический род знания как раз и презентирует целесообразную связь в виде отношения: цель-средство-действие-продукт. Грандиозность результатов, которые получаются при практическом использовании технологического знания не могут не вдохновлять на все более тотальное его развертывание, что означает выделение новых видов деятельности, где человек-субъект конструирует новые объекты, тем самым создавая новые отношения. Применительно к науке это выливается в закрепление каждого нового отношения как отдельного и самостоятельного, за определенной дисциплиной, его изучающей, что становится возможным только при трактовке его в виде фрагмента картины мира. Так происходит дисциплинаризация технологического рода знания, или рождение частных наук, в том числе социальных. Раскол бытия (мира) на фрагменты и дисциплинаризация знания (раскол Науки) — взаимообусловленные и взаимопроизводящие события. Науки обретают самостоятельность и «рисуют» свои картины мира, а точнее, свои картины фрагментов мира, которые разнятся, если продолжать использовать метафору, по сюжету, цвету, но не по основанию, композиции и персонажам (как это не кажется странным). И в природе, и в обществе, представленным как картины, действуют на основе субъектно-объектной схемы индивиды, то есть автономные, неделимые, неизменные тела. Только имена у них разные: объекты — в природе, субъекты — в обществе. И связи у них одинаковые — каузальные, поэтому можно выявить законы , которые управляют индивидами, определяя их композицию, всегда представляющую ту или иную совокупность природных тел (объектов) или социальных тел (субъектов). Науки и призваны выявлять эти законы, то есть упорядочивать мир особым образом, придавая ему форму картины. А знание законов обеспечивает возможность правильных, то есть соответствующих этим законам действий, что выражается понятием «рациональность».

Таким образом, рационализация мира в науках становится условием рационального поведения, но при одном допущении, а именно, отождествлении мира и его картины. Такое допущение в Новое время не становится предметом рефлексии ни у философов, которые позиционируют себя в качестве ученых, ни у ученых в собственном понимании этого слова. Поэтому не осмысливается различие между научными картинами и миром. Это хорошо демонстрирует Шопенгауэр в самом назывании своего главного труда «Мир как воля и представление». Отсюда оперирование с индивидами-субъектами отождествляется с действиями людей и воздействиями на людей. Тем самым социально-гуманитарные науки оказываются прагматически ангажированными: они появляются в период формирования буржуазной практики жизнедеятельности, реализующей принципы либерализма и демократизма, обеспечивая эту практику символически. Тем самым они занимают свое место и в новом социальном пространстве — техногенной (наукогенной) цивилизации, выполняя ту же функцию упорядочивания, но только не природы — это задача естествознания, а общества, обосновывая тем самым свое существование.

Таким образом, доминирование технологического рода знания в когнитивном пространстве подкрепляется высоким статусным местом науки в пространстве социальном. Быть наукой престижно и, что не мало важно, экономически выгодно.

Философия, как уже отмечалось ранее, не могла остаться в стороне от происходящих со-бытий, поскольку сама есть одно из них. Естественным, то есть вытекающим из природы самой философии шагом было усмотрение места нового феномена в целостности уже имеющихся форм. Этим можно объяснить усиленное внимание философов Нового времени к вопросам гносеологического и методологического характера, построению классификаций наук и, разумеется, к выяснению взаимоотношения науки и философии.

Однако сам характер изучаемых вопросов требовал обращения в первую очередь к связям, которые представлялись как отношения. Тем самым технологический род знания и продуцирующая его субъектно-объектная схема мыследеятельности становятся выражением нововременного стиля философствования. Эйдетический род знания и экспликативно-презентативная мысле-актность1 уходят в маргинальную область когнитивного пространства, изменяя тем самым его конфигурацию и саму философию. Она теперь также начинает производить картину мира, в специфической, конечно, форме: поскольку мысль уже как бы отделена от мира, то сама она в эту онтологию не включается. Отсюда, кстати, проистекает запрет на онтологическую проблематику в рассмотрении познания, что в философии Нового времени наиболее ярко проявилось в отрицании самого вопроса о бытии мыследеятельности, реализуемых в ней процедур, операций и результатов. Поэтому сложно обнаружить в трудах философов 17-19 веков тему бытия знания. Все, что связано с познанием и знанием проходит по ведомству гносеологии, эпистемологии, методологии, но никоим образом онтологии.

Философия, сосредоточившись на науке, сама начинает трансформироваться по ее образцу и подобию. В ней происходит то же, что и в науке: утверждение принципа субъектоцентризма, доминантное положение технологического рода знания, архитектоника философии приобретает дисциплинарный характер, место созерцания занимает исследование, а типизация становится формой организации его результатов. Так появляются «самостоятельные» философские дисциплины, в том числе и социальная философия, имеющая свой объект — социальные отношения и формы их организации, свой субъект — сообщество философов, ограничивших свои интересы только социальной проблематикой; свои методы, все более тяготеющие к эмпирическим; свой результат — картину социального мира.

«Онаучивание» философии, которое в Новое время рассматривалось многими философами в качестве важнейшей задачи их деятельности, решение которой принесет философии только благо, в двадцатом веке начинает осмысливаться как ее беда. А «первым звоночком» назревающей катастрофы стала контовская идея позитивной философии, из которой выработалась социология в качестве науки об обществе. Таким образом встал вопрос о существовании социальной философии, позиционирующей себя тоже в качестве науки об обществе. «Вторым звоночком» является спор о статусе социально-гуманитарного знания между позитивизмом и баденской школой неокантианства1. Спор вроде бы напрямую не затрагивал философию, а касался в первую очередь исторического знания, но в нем артикулировался вопрос о сути научности вообще, следовательно, вопрос о возможности (или невозможности) такой науки, как философия. История философии последних трех столетий — это трансформация философии из любомудрия в науку и одновременно борьба против этого как внутри самой философии, так и за ее пределами — в специальных науках.

Упорное стремление философии стать наукой — это не столько подпадание под «скромное обаяние» прагматизма науки, что, конечно, имеет место, сколько ответ на запрос данной эпохи — рационализации деятельности людей. Поэтому работа с различными компонентами, из которых складывается картина социальной реальности, не может не иметь характер последовательности, связанности, выведения и соотнесения их друг с другом, то есть «логии», где доминирует «отношенческий» род знания, оформившийся в виде науки.

Второй важнейшей предпосылкой, позволяющей философии претендовать на создание картины социальной реальности, является сам принцип холизма, благодаря которому общество всегда мыслится как целостность. Тем самым удается, во-первых, избежать редукции социальной реальности к одной из форм ее явленности, во-вторых, описать и эксплицировать не просто отдельные социальные связи или их виды, но раскрыть социальность в качестве интегративного условия общественной жизни. Следовательно, картина социальной реальности — это прежде всего продукт философской теоретической работы, заключающейся в размышлении об условиях возможности бытия общества. Результаты этой работы в виде пред-посылок включаются в продукты социально-научной теоретической деятельности, которые организуются в виде специальных картин отдельных видов социальных связей (экономических, политических, исторических и т. д.).

«Выявить связь последних (метафизических — Т.Б.) установок с их следствиями — это задача философии как социальной дисциплины и как философской базы отдельных наук. … заставить индивида — или по крайней мере помочь ему — дать себе отчет в конечном смысле собственной деятельности»1.

Каким образом обнаруживается смысл, т. е. человеческая деятельность не просто рационализируется, упорядочиваясь в целесообразной форме, но установливается целокупность всех форм человеческого существования в целостности бытия, а не только в социальной реальности?

В контексте наших рассуждений ответ может быть только таким — в актах созерцания. Таким образом, выявляются смысловые (презентативные) связи, которые в познании эксплицированы эйдетическим родом знания. Именно эта возможность — целостного смыслового усмотрения обеспечивает философии ее специфику, а также лежит в основании претензий на создание единой картины мира. Однако эта же претензия открывает присутствие иного рода связей и презентирующего их рода знаний. Это означает, что в своем бытии мысль явлена в полноте атрибутов, которые в человеческом сознании приобретают различные виды — модусы, также существующие одновременно и вместе, но с разной степенью интенсивности и актуализированности.

Поэтому и философия, и наука сталкиваются с одной и той же проблемой — сохранения своей специфики при постоянно воспроизводимых активностью сознания интенциях на преодоление этой специфики. Этим объясняется стремление любой специальной науки к созданию картины реальности (природной или социальной). Однако недостаток средств, специфика методов и функций, а главное — доминирование технологического рода знания как цели науки всегда накладывают принципиальные ограничения на ее (специальной науки) возможности. В результате получается «худосочное» образование, которое не может исполнять ожидаемую от него роль — представить реальность в полноте и целостности, а непременно редуцирует ее к одной из наличествующих связей или (в лучшем случае) их виду. Следовательно, задача разработки картины социальной реальности выпадает на долю философии, специфика которой как раз и заключается в интенции на целостность и полноту, и имеющей для ее реализации необходимые методологические и теоретические средства, в том числе и процедуры конструктивной мыследеятельности. Первостепенное значение в их ряду имеет развитая форма рефлексии, обеспечивающая, во-первых, установление границ применения (распространения) полученных результатов теоретической деятельности; во-вторых, критическое отношение к ним; в-третьих, наблюдение за самим ходом выработки когнитивных образований. Тем самым обеспечивается выполнение важнейшего требования при конструировании картины социальной реальности — осознание наличия зазора между картиной и самой социальной жизнью, что не позволяет осуществлять их отождествление. Отсюда проистекает возможность существования различных картин социальной реальности. Однако для философии эта задача превращается в проблему: оставаясь философией, выступать в качестве науки и конструировать картину мира. Для социально-гуманитарных наук — это неискоренимое стремление осуществлять сверх научного (частно-конкретного) изучения философский дискурс о смыслах этого познания, то есть выявлять условия, обеспечивающие человеку вписываемость в им самим же сотворяемую социальную реальность.

Данная ситуация свидетельствует о невозможности разделения родов знания на автономные образования, а все попытки осуществить эту процедуру всегда оборачивались искажением конфигурации когнитивного пространства, приводя к «онаучиванию» философии и «офилософствованию» социально-гуманитарных наук, что приводит к непродуктивному их противоборству за место в социальном пространстве. Выход, вероятно, заключается в признании презентативной связи между выявленными родами знания и соблюдении меры в реализации возможностей того или иного рода знания познавательной активностночеловеческой мысли, бытийствующей в конкретно-историческом контексте, т. е. в своих собственных артефактических образованиях.






оставить комментарий
страница4/17
Б.В. Гнеденко
Дата24.06.2012
Размер5,3 Mb.
ТипСборник статей, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх