Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах icon

Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах



Смотрите также:
Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах...
Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах...
Www koob ru Р. С. Немов психология втрех книгах...
Р. С. Немов психология втрех книгах...
Www koob ru Р. С. Немов психология втрех книгах...
Леви-Брюль Л
Www koob ru Р. С. Немов психология Втрех книгах...
Библиотека психологии Р. С. Немов психология Втрех книгах...
Владимир Владимирович Личутин Раскол. Роман в 3-х книгах...
1 Человек и культура...
Книга рабби Леви Ицхака из Бердичева «Кдушат Леви»...
Владимир Леви



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   15
вернуться в начало
скачать
































Л.




1) Этот человек имеет одну, весьма заманчивую и земную цель в жизни.

2) Он (она) следует своей линии непреклонно, не подвергаясь чьим-либо влияниям.

3) К своей семейной жизни он (она) относится, как к тюрьме.

4) Этот человек не только общителен, но и способен тонко вести политику.

5) С мыслительными способностями у него (у нее) дела обстоят своеобразно: предпочитает вообще не размышлять.

6) К вопросам любви у него (у нее) подход достаточ­но активный, но без особой утонченности.

Теперь поясняю замысел авторов теста.

Первый квадрат хараактеризует вашу целеустремлен­ность: если точка становится центром фигуры — вы человек единой цели.

Второй — самостоятельность: подвержены или нет влиянию чужой воли; сильная внушаемость, когда рисуется еще какая-то волнистая линия.

Третий — отношение к семейной жизни; совсем плохо, когда много рисуется вне маленького углового квадрата.

Четвертый — отношение к коллективу, к общению, так называемая «коммуникабельность»: если вы стре­митесь как-то связать верхнюю и нижнюю диагонали, то вы коммуникабельны.

Пятый — абстрактный или конкретный характер мышления, смотря по тому, что рисуется на пустом месте: какая-нибудь геометрическая фигура, предмет или зверюшка, человечек и т. п.

Шестой — отношение к сексу: когда параллельные линии в рисуночной интерпретации как-то противо­поставляются друг другу, то это означает заинтересо­ванность в данном вопросе, чем в большей степени и с большими украшениями — тем большую.

Не буду высказывать мнения о достоверности этого

137

28. Готовлю к ответу на любую анкету. (Личность как роза ветров)

Что делают с этим несчастным, за что его так мучают? Вчера его целый день оглушали дикими звуками, во­дяными струями сбивали с ног, воздушными били в лицо; сегодня целый день ругают, осмеивают, унижа­ют, подстраивают каверзы, заставляют быстро выпол­нить сложное задание, а сами не дают работать...

А это вот что: грубо выражаясь, проверка на вши­вость, а выражаясь деликатнее, все то же тестирование. Подобные процедуры производятся в некоторых аме­риканских лабораториях.

Но зачем же так грубо, когда можно по-хорошему проверить условные рефлексы, попросить нарисовать картины?..

Э, нет, тут уж, извините, приходится по-спартански, дело-то идет об ответственной профессии разведчика, космонавта...

Вот и моделируют чрезвычайные ситуации, кото­рыми богата профессия. А то ведь как получается: пре­красный работник, высококвалифицированный специ­алист, но вот настал критический момент, угроза ава­рии — и растерялся и делает не то. И тут может выру­чить совсем неопытный парнишка, который раз-раз — и сориентируется.

Вот в таких только случаях, как многие теперь дума­ют, и проявляется подлинный тип нервной системы: сильный или слабый.

Может быть, и так, хотя категории «сильный» — «слабый» кажутся мне в применении к человеку мало­уместными, слишком уж обобщающими. Не лучше ли говорить о разных типах реакции на разные ситуации? Тот, кто блестяще сработает в аварийной ситуации у пульта, может оказаться форменным нюней при ава­рии иного жизненного масштаба. Человек бесхарактер­ный, ненадежный, внушаемый, ну совершенный сла­бак, ликвидирует пожар, бросается в огонь, спасает людей...

Нет, осторожнее насчет силы и слабости.

Американские авиационные психологи разработали недавно шкалу «внутреннего беспокойства», в которую входит целая батарея тестов, в том числе анкета с утверждениями типа:

139

когда я работаю, я бываю очень напряжен;

иногда я теряю сон от беспокойства;

я нервничаю, когда вынужден ждать;

я более чувствителен, чем другие,

и тому подобное, всего 50 утверждений с ответами «да», «нет», «не знаю».

Среди классных летчиков оказались и «высокобеспо­койные» и «низкобеспокойные». Сравнили их. Выясни­лось, что в заданиях обычного типа лучшие показатели у «высокобеспокойных», некоторые из них настоящие виртуозы. Однако в ситуациях непривычных, чрезвы­чайных заметно преимущество «низкобеспокойных». Правда, и среди «высокобеспокойных» есть такие, кото­рые в самых отчаянных положениях остаются на высо­те.

Возникла мысль, что, кроме «общего» беспокойства, есть еще и специальное, «тестовое». Тот, кто заваливал экзамены, будучи хорошо подготовленным, должен знать, что это такое.

Да, тест имеет свою психологию. Как бы ни был он испытан и изощрен, всегда остается импровизация, встреча личности и момента, никогда нельзя быть целиком уверенным, измеряет ли тест тестируемое свойство или что-то совсем другое: уважение к проце­дуре, нежелание попасться на удочку. Тест опасен и глуп, когда становится господином, когда создает у испытующего иллюзию знания, тестовый предрассу­док, эдакую бюрократическую отгороженность. В США засилье тестов стало уже серьезной проблемой, и лов­кие люди уже делают бизнес: «Готовлю к ответу на любую анкету...»

Но тест необходим, когда он слуга, когда не подменя­ет, а дополняет живое, деятельное общение. Он, пожа­луй, единственное пока в психологии средство, осво­бождающее мысль от сковывающих типологических стереотипов. Вот оно, кажется, долгожданное многоме-рие.

Если раньше говорили: это такой тип, тот-то (холе­рик, экстраверт, шизотимик, шизофреник...) и человек сразу попадал в прокрустово ложе, то теперь: по такой-то шкале у него сегодня такой-то показатель. Завтра — не знаю.

Научнее? Конечно. И менее обязывающе и более точно. Показатель может гибко меняться, а шкал

140

может быть бесконечное множество. Выделяй какие хочешь, только дай обоснование и математический аппарат. И тип человека оказывается подобием розы ветров — некой равнодействующей всех его измерений.

..Я сижу за столом в ординаторской, передо мной большой каталожный ящик, как в библиотеках, и в нем карточки. На карточках написано:

на улице на меня постоянно обращают внимание незнакомые люди;

по утрам у меня часто плохое настроение и болит голова;

я часто мою руки, чтобы избежать заражения;

и в таком духе, всего штук пятьсот. И все карточки я должен разложить на три кучки: «да» ( + ), «нет» (—), «не знаю» (?). Вот и все, что от меня требуется. А коллега Березин завтра все это пропустит сквозь аппа­рат интерпретации, со всякими поправочными коэф­фициентами и скажет, кто я есть.

Это самая солидная из современных тестовых бата­рей: так называемая Миннесотская Многофазная Ан­кета Личности. Назовем ее для удобства МАЛ.

Составлялась она в течение нескольких лет. Брали тысячи клинических историй болезни, изучали здоро­вых, сопоставляли, вычисляли вероятности... Сложная математизация...

И вот роза ветров, вынесенная на плоскость графика. Здесь измеряются ваша шизоидность и циклоидность, истероидность и ипохондричность, невротизм и син-тонность, и еще всякие радикалы и свойства, связан­ные и не связанные с патологией,— их можно в разных вариантах процедуры убавлять и прибавлять. Разные показатели и независимы и вместе с тем гибко связа­ны, в аппарате интерпретации все это учтено.

Вот и диалектика нормы и патологии. Да, нормально иметь некоторую долю шизофреничности и маникаль-ности, но это по тесту, а в жизни может не чувство­ваться. Слишком низкие цифры психопатологических радикалов тоже подозрительны. Слишком высокие — могут указывать на болезнь или предрасположенность, но ничего не решают.

Сравнить график МАЛ, клиническое и обыденное человеческое впечатление весьма любопытно. Сразу получается что-то объемное, начинаешь смотреть на человека взвешеннее, критичнее. Один мой товарищ,

141

блестящий журналист, по-моему, полнейший экстра­верт и даже гипоманьяк, по МАЛ оказался интравер­том. И тогда я вспомнил один разговор...

Обмануть МАЛ, подыграть — дело сложное, потому что многие высказывания незаметно дублируются и так ловятся те «да», которые на самом деле «нет», и те «нет», которые «да». Есть специальный поправочный коэффициент на видение себя в лучшем свете.

Когда я сам проходил процедуру, во мне, конечно, все время говорил специалист: «ну шиш, меня этим не купишь, я-то знаю, кто на это скажет «да»,— и одновре­менно естественное желание узнать о себе неведомую истину, и сознательно-подсознательный подыгрыш. (Все-таки не хотелось оказываться совсем уж психом даже в глазах коллеги, который гарантировал полную тайну.) Кем я оказался, не скажу, замечу лишь, что результат был для меня неожиданным. А вот Ф. Б. Бе-резин, как он сообщил мне, ог^зался по МАЛ именно тем, кем себя и считал.

Березин вместе с М. П. Мирошниковым апробирова­ли в клинике первый отечественный вариант МАЛ. Батарея оказалась удобным подспорьем для контроля за действием психохимических средств. МАЛ подска­зывает клиницисту, верить или не верить своим гла­зам и ушам. Но, конечно, это не оракул: хочешь — верь, не хочешь — не верь, сам определяй, насколько верить.

МАЛ хорош тем, что берет человека на биосоциаль­ном стыке. Уже есть варианты, максимально очищен­ные от клиники, приспособленные для узких нужд профотбора некоторых специальностей. Но и эта «тя­желая артиллерия», конечно, не может охватить чело­века целиком. Есть уровни человековедения, в которых для предсказания поведения требуются совсем иные шкалы, с иными прицелами.

29. Эволюция характеристики

Жил в Древней Греции один очень симпатичный мне человек. Я почему-то вижу его совершенно живым, хотя не знаю никаких портретов. У него была слегка грустная улыбка. Не очень толстый пикник, среднего роста, с голубыми глазами и вьющимися каштано-

142

выми волосами. Туника у него была мягкого зеленова­того цвета, сандалии светло-коричневые.

Звали его Тиртам.

Шефом его был Аристотель. И не только шефом, но и лучшим другом и крестным отцом. Аристотель по­любил Тиртама за то, что тот первым пошел за ним, когда он сбежал из школы Платона и открыл свою. (Платон не любил Аристотеля за непочтительность и щегольство. Разве истинному философу подобает но­сить кольца и стричь волосы?)

И вот с античной щедростью новый шеф меняет имя друга, а впоследствии и преемника, руководителя школы перипатетиков, сначала на «Евфраст», что зна­чит: «прекрасно говорящий», а затем и на «Теофраст»: «говорящий как бог». Под этим именем симпатичному сыну валяльщика с острова Лесбос и суждено было войти в память веков.

В то время при должном рвении можно было стать отцом сразу нескольких крупных наук Составление характеристик (от слова «харассо» — «царапаю») счита­лось в те времена изысканным умственным упражне­нием свободных философов; оно состояло в более или менее абстрактных рассуждениях на тему о пороках и добродетелях, вперемежку с конкретной руганью. Одна из линий эволюции этого древнего хобби привела к возникновению жанра сатиры. Другая окончилась ту­пиковой ветвью служебных характеристик, плодоно­сивших «чуткими, отзывчивыми товарищами, которые принимают активное участие»...

Теофраст подвизался на этом поприще столь успеш­но, что стал отцом характерологии. Другими его до­черьми были ботаника и минералогия. Кроме того, он прекрасно играл на кифаре и считался большим авто­ритетом в области музыкотерапии.

Кажется мне, что у него было хорошее человекоощу-щение, а к этому и литературный талант.

Вот классический портрет лицемера:

«...Он дружески толкует с врагом, соболезнует ему в горе, хвалит в глаза, за спиной ругает, ласково разгова­ривает с сердитым на него... Вы его браните, он не оскорбляется, а спокойно слушает вашу брань... Вы намерены занять у него денег или попросить помо­щи — у него готов ответ... Он скрывает все свои по­ступки и твердит, что только обдумывает... Услышал —

143

и не подает виду, увидел — скажет, что не видал, даст слово и прикинется забывшим о нем. Об одном деле он твердит: подумаю; о другом: знать ничего не знаю; сегодня слышишь от него: и в толк не возьму; завтра: подобная мысль приходит мне в голову не впервые. «Не верится...», «Непонятно: теряюсь окончательно», «Странно...», «По твоим словам, он переменился... Мне он этого не говорил. Сам не знаю, как быть — тебе я верю, но и его не считаю лгуном...», «Смотри, однако, держи с ним ухо востро».

Теперь это азбука, тогда это было открытием. Бег­лыми, выпуклыми штрихами он рисовал носителей человеческих черт, как они ему виделись, без морализ­ма, с добродушным наивным юмором.

Болтун («Болтовня — долгий и глупый разговор». Примечание Теофраста):

«Подсевши к тебе, хотя ты незнаком с ним, болтун сперва прочтет панегирик своей жене, затем расскажет свой сон в последнюю ночь, далее перечтет по порядку свои обеденные блюда. Если дело идет на лад, он начи­нает толковать на тему, что нынешние люди куда хуже прежних... хлеб на рынке падает в цене... в столице наплыв иностранцев... Дал бы Зевс дождичка, поправи­лась бы растительн эсть...»

Неужели существуют психические двойники людей, живших две с лишним тысячи лет назад?

Это была живая, непритязательная феноменология человеческого поведения; сквозь прозрачную ее ткань просвечивали темпераменты.

Прямая дорога вела отсюда в пенаты литературы, в обитель муз.

С наукой дело обстояло сложнее. У Теофраста был только один прямой духовный преемник: француз Лабрюйер, скромный интеллектуальный наставник малокультурного герцога. В часы, свободные от небла­годарной работы, Лабрюйер, отводя душу, набрасывал под вымышленными именами острые эскизы тех, с кем ему приходилось иметь дело: с одним из них читатель уже познакомился на странице 63. Вот еще один портрет из галереи зануд. (Мы узнаем здесь и вариант эпитимика, о которых скоро расскажем под­робнее.)

«Есть люди, которые говорят не подумавши; другие, напротив, чересчур внимательны к тому, что говорят.

144

Говоря с ними, вы чувствуете всю тяжелую работу их ума... Они целиком сосредоточены на своих жестах и движениях, не рискуют малейшим словечком, хотя бы оно даже и на самом деле произвело самый лучший эффект; у них ничто не вырывается наудачу, ничто не течет свободным потоком; они говорят точно и скуч­но».

Собрав все это годам к пятидесяти в одну книгу и с превеликим трудом решившись предложить ее внима­нию публики, Лабрюйер в один момент приобрел сла­ву человека, затмившего Теофраста, был избран во Французскую академию и почти сразу же умер от апо­плексического удара.

Произведение же его, памятник тончайшей наблюда­тельности и афористического изящества мысли, оста­лось где-то на перепутье художественной литературы, психологии и философии. Впрочем, таков был и дух эпохи, еще не собиравшейся разводить эти предметы по разным углам, эпохи, когда еще охотно брались судить о людях вообще, вне времени и пространства, когда гении, подобные Монтеню и Ларошфуко, прони­кали в человеческую природу, казалось, до самого основания. Вера в возможность совершенства любила тогда облекаться в одежды едкого скепсиса, вроде сар­казма Вольтера: для перемены характера надо убить человека слабительными средствами...

ЭГО. Из дневника

Очередь у почтового киоска. Газеты, журналы, конвер­ты, марки...

Вдруг из-под мышки у меня просовывается физионо­мия и спрашивает продавца:

— А у вас крокодила нет?..

— Вопрос прозвучал бескавычечно, и, видимо, сама физиономия это почувствовала. Покосившись на меня, добавила осторожно: — Я не имею в виду присутству­ющих.

Это сейчас я смеюсь, ага, и смеюсь над тем, что в тот-то момент не засмеялся, нет, умудрился не за­смеяться — и рядом не улыбнулся никто. Очередь отбивает юмор. Наверное, у меня и впрямь выражение лица крокодильское было. Я зол и страшен1.

145

30. Что такое хороший человек? Полюса Ф-шкалы

Он помнит все музыкальные звуки, которые когда-либо слышал. С него Томас Манн писал героя «Докто­ра Фаустуса» Адриана Леверкюна, но он не композитор, а социолог, автор «Социологии музыки». Самая же знаменитая его работа — «Авторитарная личность», исследование социопсихологии фашизма.

Убежден: по-настоящему изучать человека может только хороший человек.

А что такое хороший человек?

Терминология ненаучная. Для вас хорош, для меня плох. Относительно и условно. Зависит от...

Да, зависит. Наука наша о звездах была бы иною, живи мы где-нибудь на Юпитере. Но мы живем на Земле.

Науки о добре и зле нет, есть только понятия, кото­рыми каждый пользуется, как хочет. Но, может быть, настанет время, когда будет принята некая система отсчета. Когда выявят, наконец, conditio sine qua поп — то, без чего нельзя: совместимость с Жизнью.

Нет, я не думаю, что добро можно вырастить в оран­жереях науки. Но зло — уверен — можно победить, только поняв его. А понять — только изучая его в открытую, без предвзятостей, без оценок — СПОКОЙ­НО, и того более! — я скажу страшное — да, с ЛЮ­БОВЬЮ! — но не к самому злу, а к его носителю, человеку. Отделяя одно от другого... Вот на это спосо­бен только Хороший Человек.

Изучение психологии фашизма Адорно начал, можно сказать, на месте — в Германии, в тридцатые годы; потом, вынужденный эмигрировать, продолжил в Америке.

По культуре он был немцем и любил немцев — не­смотря и вопреки... Отделял зло от носителей, как за­разу — от зараженных; изучал строение и происхожде­ние злоносительства — расположенности, характеры, типы личностей.

Исследовал множество немцев и несколько тысяч американцев самых разных кровей и сословий. Иссле­дуя человека, стремился выяснить «содержание» в нем фашизма. Насколько этот конкретный человек склонен поддаваться пропаганде фашистского толка? Причи­ны? Внутренняя расположенность — какова именно,

146

почему? Сколь сильны антифашистские побуждения — и почему?

Социолог не мог не заметить, что склонность к фашизму, стереотипность мышления и расово-нацио-налистические предрассудки, словно тени, следуют друг за другом.

Центральным инструментом исследования, помимо всевозможных интервью и анкет, стала знаменитая адорновская Ф-шкала. Она была составлена из типич­ных фашистских высказываний (с контрольной при­месью антифашистских).

Вот некоторые из этих высказываний:

«Америка так далеко ушла от чисто американского пути, что вернуть ее на него можно только силой».

«Слишком многие люди сегодня живут неестественно и дрябло, пора вернуться к основам, к более активной жизни».

«Фамильярность порождает неуважение».

«Должно быть запрещено публично делать вещи, которые кажутся другим неправильными, если даже человек уверен в своей нравоте».

«Тот, безусловно, достоин презрения, кто не чувству­ет вечной любви, уважения и почитания к родителям».

«Для учебы и эффективной работы очень важно, чтобы наши учителя и шефы объясняли в деталях, что должно делаться и, главное, как должно делаться».

«Есть такие явно антиамериканские. действия, что, если правительство не предпримет необходимых ша­гов, широкая общественность должна взять дело в свои руки».

«Каждый человек должен иметь глубокую веру в ка­кую-то силу, высшую, чем он, чьи решения для него бесспорны».

«Как бы это ни выглядело, мужчины заинтересованы в женщинах только с одной стороны».

«Послушание и уважение к авторитетам — главное, чему надо учить детей».

«Человек никогда не сделает ничего не для своей выгоды».

«Нашей стране нужно меньше законов и больше бес­страшных неутомимых вождей, которым бы верили люди».

Вы ожидали чего-то большего, чего-то страшного и отвратительного? Нет, всего-навсего. В общем-то се-

147

ренько, несимпатично, но вполне добропорядочно. А разве можно что-нибудь возразить против такого:

«Хотя отдых хорошая вещь, но жизнь прекрасной делает работа».

«Книги и фильмы слишком часто обращаются к изнанке жизни; они должны сосредоточиваться на внушающих надежды сторонах».

Шкала есть шкала: у нее есть полюса. Кто-то оказы­вается на одном полюсе, кто-то на другом. Кто?

Это и выяснял Адорно, детальнейше сравнивая соци­ально-психический облик американцев с высокими и низкими Ф-показателями. От тестов шел к типам личности.

...Скромный отец семейства, мелкий служащий. Всег­да недоволен. На работе его обходят, не упускают слу­чая поживиться за его счет. Ну и он платит тем же, но перспектив у него практически никаких. Домохозяйка, вполне безобидная по натуре. Боится засилья нацмень­шинства: они, жадные и хитрые, все захватывают, умеют жить. Впрочем, к ее личным знакомым это не относится, они хорошие люди... Этот тип Адорно опре­делил как поверхностно враждебный; это самый что ни на есть заурядный обыватель, воспринимающий пред­рассудок извне, без критики и размышлений. Чем хуже ему живется, тем сильнее враждебность. Такие люди и составляли основную массу оболваненных фашизмом; они способны если и не отказаться от предрассудка, то по крайней мере спокойно выслушать его объяснение. Могут быть добродушными. Как правило, добропоря­дочны, но опять же поверхностно.

Рядом с этим типом на высоком уровне Ф-шкалы стоит конформист. Конформист буквально значит: «подтверждатель». Человек, следующий мнению дру­гих, а не своему собственному, которого просто нет. Популярное сейчас слово в социологии. Кто же это?

Опять ничего особенного, и даже лучше. Опрятная, ревностная домохозяйка. «Настоящий мужчина». Со­вершенно средние, очень средние, в высшей степени челрвеки. По Кречмеру, видимо, и циклотимики и шизотимики. Не хочет ни в чем отставать, ни в чем выделяться, все как у всех. Консервативное мышление. Высокая оценка существующей власти. Враждебен все­му «чуждому». Негры для него чужаки, не хочет иметь с ними никакого контакта...

148

А вот и сама авторитарная личность, центральный персонаж. «Работа только тогда доставляет мне удо­вольствие, когда есть люди, для которых я всегда прав, которые мне подчиняются беспрекословно...».

В детстве он боялся и тайно ненавидел отца. Его частенько наказывали, бивали, заставили понять, что к чему. Но вот он вырос и обожает отца, да, да, боготво­рит, хотя, может быть, где-то в подсознании... Нет, нет, отец свят и неприкосновенен, его слово — закон, и так же свят и законен авторитет вышестоящих инстанций.

Это человек, в котором слепое преклонение перед авторитетом сочетается с неудержимым стремлением к власти. Он умеет и любит повиноваться; но умеет и требовать повиновения. Превосходный служака. Он с наслаждением наказывает, но вместе с тем испытывает какое-то извращенное удовольствие, терпя наказание от лица власть имущего. Он делает все для продвиже­ния вверх, понижение в должности для него трагедия. Насколько он верит в непогрешимость вышестоящую, настолько и в свою собственную, и это придает ему силу. Он способен внушать трепет, подчиненные его смертельно боятся, уж здесь он себя выказывает. Не ждите снисхождения, никакого сочувствия. Что же касается жертв, санкционируемых самим обществом, национальных меньшинств, то здесь он настоящий садист. Сюда переносится весь запал злобы, в них он усматривает все черты подсознательно ненавидимого отца: и жестокость, и жадность, и высокомерие, и даже сексуальное соперничество.

Жесткая стереотипность мышления. Очень часто сильная сексуальная неудовлетворенность, никогда открыто не проявляемая, приобретающая вид высоко­морального ханжества.

Авторитарная личность настолько заинтересовала социологов, что они разработали, помимо Ф-шкалы, специальную шкалу авторитарности, количественные градации. Полный букет авторитарности редок, но те или иные цветочки у довольно многих. Есть специаль­ные тесты, и один из них — знаменитый «кошачье-собачий». Испытуемому предлагается несколько карти­нок. Вначале на этих картинках кошка. Кошка... кош­ка... Но на каждой картинке кошка постепенно меняет­ся, ей придаются черты собаки, и так до последней, где это уже полная собака, от кошки — рожки да ножки. Но

149

для авторитарной личности это все равно кошка...

Как возникает этот тип? Что в нем от социального строя, от воспитания, что — от глубинных предраспо­лагающих свойств личности, от патологии, от геноти­па?

Сам Адорно, по психологическим убеждениям близ­кий к фрейдизму, видит в авторитарности результат эдипова комплекса: ранней враждебности к отцу, кото­рая потом вытесняется из сознания и переносится на других.

Такое толкование проясняет, пожалуй, одну сторону дела, для всех важную, но не для всех значимую. Фашистский режим взвращивает в людях авторитар­ность вовсе не обязательно через авторитет отца. (Кста­ти, среди авторитарных личностей много женщин.) Нет, вряд ли здесь однозначно...

Попытаемся соотнести, зайдем сбоку — с психиат­рии.

В начале нашего века Петр Ганнушкин написал рабо­ту под названием «Религия, жестокость и сладостра­стие». В блестящем исследовании, которое царская цен­зура запретила печатать (оно было опубликовано во Франции), молодой психиатр доказывал, что религиоз­ная нетерпимость, фанатизм, садизм, святошество, лицемерие, ханжество и половое исступление — явле­ния одного порядка.

Потом «симптомокомплекс» этот всплыл в описани­ях так называемого «эпилептического характера». «С крестом в руке, Евангелием в руке, с камнем за пазу­хой...» Омерзительный облик: жестокий, вспыльчивый, льстивый, коварный, лживый, фанатичный, ханжа, сладострастный святоша, ревнивец, педант, лицемер, животный эгоист, страшно прилипчивый, вязкий, па­тологически обстоятельный. Да, такие эпилептики есть. Очень тяжелые...

И вот скандально знаменитый Ломброзо объявляет эпилептика-дегенерата «врожденным преступным ти­пом». Он же (внимание! — сам будучи эпилептиком и, что уж совсем скверно, евреем) выдвигает теорию ге­ниальности как особой, высшей разновидности эпи­лепсии. Экстаз творчества — эквивалент припадка. Более чем внушительный ряд персон-подтвердителей: Магомет, Цезарь, Наполеон... Моцарт... Флобер, Досто­евский... Толстой тоже страдал припадками... Что ни

150

гений, то психопат — и в падучей бьется или еще как-то дергается!..

Время потребовалось, чтобы . трезвые клиницисты убедились и поняли, что ни страшный характер, ни гениальность, ни вообще какие бы то ни было особен­ности, кроме припадков, для эпилептика не обязатель­ны. Ну и гению не обязательно дергаться...

Тот же, кто хочет узнать, что такое настоящая клини­ческая эпилепсия, как она широка и могуча, должен прочесть всего Достоевского. Сравнить князя Мышки-на, Смердякова, Ставрогина... Галерея эпилептиков в гениальном художественно-психологическом описа­нии. Как они разнообразны, как вмещают все крайнос­ти человеческие. Но все вместе взятые, несравненно беднее самого Достоевского — лишь штрихи его мно­голикого автопортрета. Разумеется, постичь Достоевс­кого через его эпилепсию нельзя, как вообще никого нельзя постичь только через болезнь (понять — можно, постичь нельзя). Но неистовое дыхание «священной болезни» слышится в каждой строчке...

А у психиатров пошли споры, что называть эпилеп­сией. Одни говорили: нет эпилепсии без эпихарактера, это уже не эпилепсия, а просто судорожные припадки, по тем причинам или иным. Другие: есть и эпилепсия, есть и эпилептоиды и эпитимики без припадков... (Но почему все же эпилептоиды и эпитимики заметно чаще имеют родственников эпилептиков?)

Может быть, есть все же некий «эпирадикал», по-разному проявляющийся?.. Может быть, ключевое, первичное свойство — какая-то сверхизбыточность реакций организма и мозга? Сверхстресс — как ГО­ТОВНОСТЬ? (У эпитимиков часты болезни скрытого стресса: гипертония и еще некоторые.)

Эпитимик решителен, тверд, упрям, вспыльчив, не­редко саркастичен, насмешлив (тоже один из выходов агрессивности). Человек напряженных влечений, боль­шой активности. Таких называют сверхсоциабель-ными: во все вмешивается, негодует, не может мол­чать. (Узнаются черты холерика?.. Да, но это, заметим, холерик не огненно-быстрый, не павловско-суворовс-кого образца, не желчно-сухой, а несколько тяжеловес­ный, сырой, топорный.) Что бы ни случилось, ищет виновников, добивается наказания. Неумолимый пре­следователь, прокурор в миру, живет сознанием своей

151

правоты — и в этом смысле оказывается антиподом типа, который психиатры описывали под названием психастеника — человека тревожно-мнительного, кон­фузливого, неуверенного в себе, с заниженной самоо­ценкой и завышеными самотребованиями.

Один живет наказанием, другой самонаказанием... Удивительно, однако, что крайности эти в жизненном поведении могут сходиться. И эпитимик и психасте­ник часто чрезмерно вежливы — один по убеждению, что так надо и, может быть, в компенсацию постоян­ной агрессивной готовности, другой — из постоянного страха чем-то обидеть, оказаться в чем-нибудь невни­мательным.

Сходятся они и в педантичности и пунктуально­сти. У эпитимика пунктуальность — от твердого, уве­ренного знания, что нужно делать именно, так и никак иначе, у психастеника — от страха: как бы чего не вышло, как бы не сделать что-нибудь не совсем так. А когда встречаются эпитимик и психастеник, возникает ситуация басни «Волк и ягненок».

Да, похоже, авторитарность и эпитимность интимно связаны. Но не однозначно. Не обязательно. Эпитим-ный характер — огромная социальная ценность: энер­гия, целеустремленность, надежность, мощь, цельность натуры, убежденность и страстность. Великие тружени­ки, подвижники и вожди, мастера, гении и больших, и маленьких, незаметных дел, без которых погибнет если не мир, то душа его. Наверняка есть эпитимики авто­ритарные и неавторитарные...

Полный психологический антипод авторитарного эпитимика — так называемая легкая натура, тип, кото­рой Адорно увидел на противоположном, демократи­ческом полюсе Ф-шкалы.

Это человек, в поведении и мироощущении которого сохраняется что-то детское. У него нет никаких комп­лексов, никакой враждебности. Он открыт, доброжела­телен, снисходителен и к другим и к самому себе. Всем с ним легко и просто, даже самому тяжелому церберу-эпитимику. Его жизнь — веселая импровиза­ция, ему чужды жесткие стереотипы, он их просто не воспринимает, проходит мимо, не задевая, а предрас­судки, даже задев, не задерживаются, не оседают.

В этом типе трудно, конечно, не узнать сангвиника-циклотимика — синтонного, пластичного, гибкого, не

152

всегда надежного в деловых вопросах. Жесткость, же-лезность — вот чего он совершенно не понимает. Если эпитимик не терпит никакой неопределенности и дву­смысленности, то этот, импровизируя, плавает в них как рыба в воде. Эпитимик далек от юмора (по крайней мере, в отношении самого себя), а у «легкой натуры» — богатейшая самоирония. В некоторых вариантах к «легким натурам» относятся, видимо, и шизотимики — из тех расторможенных, слегка дурашливых, что всегда держат наготове какой-нибудь каламбур, и никогда не поймешь, в шутку или всерьез.




Скачать 4,22 Mb.
оставить комментарий
страница7/15
Дата30.09.2011
Размер4,22 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   15
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх