Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах icon

Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах



Смотрите также:
Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах...
Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах...
Www koob ru Р. С. Немов психология втрех книгах...
Р. С. Немов психология втрех книгах...
Www koob ru Р. С. Немов психология втрех книгах...
Леви-Брюль Л
Www koob ru Р. С. Немов психология Втрех книгах...
Библиотека психологии Р. С. Немов психология Втрех книгах...
Владимир Владимирович Личутин Раскол. Роман в 3-х книгах...
1 Человек и культура...
Книга рабби Леви Ицхака из Бердичева «Кдушат Леви»...
Владимир Леви



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
вернуться в начало
скачать

Циклотимный же гипоманьяк слишком пластичен, он гибок и непосредствен, вдохновенно играет роль, вождь момента, факир на час. Подобно флюгеру, он улавливает общественный ветер и оказывается впере­ди, но он не рождает ситуации, ситуация рождает его.

Широкая натура, открытая душа, открытый дом на широкую ногу... Вокруг него всегда кутерьма, масса всяких дел и безделиц. Его стремление постоянно рас­ширять круг деятельности, если он, например, руково­дитель научного учреждения, проявляется в непрерыв­ном раздувании штата, добывании все новых ставок, должностей, оборудования, организации печатных из­даний, конференций, поездок, симпозиумов и т. д. и т. п. При этом содержание научной работы нередко оказывается на последнем месте. На низких же уров­нях это ловкие авантюристы, предприимчивые деляги и удачливые проходимцы, и, конечно, Остап Бендер примыкает к этой когорте.

Колебания и страх как будто неведомы гипоманьяку, но это не так: он лишь быстрее других умеет с ними справляться. Он кажется удивительно везучим, но ве­зет ему, во-первых, потому, что он успевает делать наибольшее число проб и ошибок в единицу времени, а во-вторых, потому, что он больше чем кто-либо ве­рит своей интуиции.

У него нет внутренних зажимов, он всегда перепол­нен ощущением собственных возможностей. Это идет отчасти от той же легкости ассоциаций, создающей внутренний фон беспрепятственности,— и отсюда столь нередкая у гипоманьяков переоценка своих дос­тижений. Правда, у циклотимика такая переоценка смягчается острым и четким ощущением реальности, тонким интуитивным учетом психологии других лю­дей. Тем не менее хлестаковщина и ноздревщина в различных проявлениях у них все же не редкость.

69

Циклотимный гипоманьяк даже сверхреалист, но планы его достигают фантастического размаха, он жи­вет всегда по программе-максимум. Он требует жизни для себя и дает жить другим, но собственная его жизнь источает такой стихийный напор, такое непобедимое обаяние эгоизма, что окружающим остается лишь включиться в орбиту либо уйти с дороги. Он может быть грозен, гневлив, крепкие выражения порой не сходят с его уст, но он ни в коей мере не нервен: «У ме­ня лошадиная натура». Он всегда свеж, у него малая потребность в сне — работает и наслаждается он в лю­бое время суток, легко переносит всякого рода экс­цессы.

Кто это — светлый холерик или сильный сангви­ник?.. Какая, в сущности, разница, как мы это назо­вем... Главное, что люди этого типа действительно на зависть одарены жизненным тонусом, часто они и живут долго, а если рано умирают, то скоропостижно. Холеричность будет нарастать в направлении шизо-тимного полюса — здесь пронзительность, лихорадоч­ность, одержимость, но особенно по шкале эпитимно-сти, где появляется настоящая неистовость, ураган-ность, экстаз пророчеств, где дрожат тени Магомета, Лютера, Достоевского.

Ну а мрачный уголок?..

Есть целые семьи конституциональных гипомань-яков (как и конституционально депрессивных), целые наследственные линии счастливцев, не знающих, что такое уныние и усталость. И все же смею уверить, что гипоманиакальность чревата депрессией. Чревата, хоть эта чреватость может так и не проявиться всю долгую жизнь. Старость (погасший Дюма обливается слезами над «Тремя мушкетерами»). Резкая перемена климата. Внезапный сбой физического здоровья. Жизненное крушение с полным лишением возможности действо­вать. Депрессия у гипоманьяка, коль скоро она разви­лась, до крайности тяжела. Если нет рядом чуткого ума и бдительных глаз — это катастрофа.

15. «Избегнуть мешать тайным системам...»

Между тем нить изложения снова ведет нас к физио­номике: пора переходить на другую сторону оси. Кра-

70

сивая циклотимная лысина — как отполированный бильярдный шар, шизотимная — словно выедена мышами.

Но еще характернее шапка волос при астеническом телосложении. Дон Кихот, великолепный шизоид, в сопровождении циклотимика Санчо Пансы.

Классические наблюдения, сильно пошатнувшиеся в своей достоверности, но еще кое-что значащие. Асте­ник, антипод пикника,— «ядерный» вариант шизотим-ной конституции, но опять же никак не обязательный. Тут и сколько угодно атлетов, громадных и маленьких, и всевозможных нескладных, и даже пикники, только какие-то не такие. Шизотимный полюс широк, широка и шизофрения.

(Астеник — по-гречески «степос» — сила,— букваль­но: слабый, лишенный силы; но это название часто не соответствует действительности: и физическая и пси­хическая сила астеника, худощавого тонкого человека, может быть очень велика.)

Астеник тоже смотря какой. Есть вариант, внешне лучше всего представленный персонажами Боттичел­ли,— тип, который американцы назвали «плотояд­ным»,— искрящийся, раздражительный, с быстрым индуктивным умом, энергичный, остроумный, повы­шенно эротичный, склонный к туберкулезу. Может дать внезапный буйный психоз, но опасность шизо­френического распада ничтожна, очень сильный тип.

Нет, решительно невозможно дать хотя бы прибли­зительное единое определение внешности шизотими-ка — настолько они разные; и все же — и все же! — их узнаешь обычно сразу, даже среди neipoB или монго­лов.

Что это?

Мне казалось одно время, что дело в крупности черт, что лица, сработанные с достаточной долей добротной грубости, с плотной клетчаточной подкладкой, не мо­гут принадлежать шизотимикам, что их физиономи­ческие атрибуты — мелкая заостренность, мышиность, точечность. Астеники с крупными, закругленными чертами лица, казалось мне, более сингонны. Но встре­чались случаи, опровергавшие это.

Нет, вся штука именно в том, что это чувствуется каждый раз индивидуально, целостно, а отдельные опорные признаки переменны. Может быть, это какие-

71

то свойства кожи или сосудов, что-то гормональное, какая-то фактура облика, что ли. А чаще всего, навер­ное, все вместе. Никогда не забуду эту потрясающую астеничку, с тяжелейшей шизофренией, сальным, зас­тывшим маскообразным лицом, с мелкими чертами — и единственной фразой, повторявшейся монотонно девять лет кряду: «...Избегнуть мешать тайным систе­мам»...

Да, тут работают, конечно, и статика и динамика.

Мимика глубоких шизоидов либо бедна, либо преу­величена до гримас (у циклоида она всегда гармонична и адекватна). У некоторых преобладает какое-то одно постоянное выражение, например сардоническая улыб­ка; поражает порой несоответствие между подвиж­ностью одной части лица, например лба или рта, и неподвижностью других.

Речь — невнятно-бормочущая, тихая и монотонная или деревянно-громкая, типа «книжного чтения»; иног­да вдруг резко меняется регистр, делаются странные паузы и ударения. Молчание — в момент, когда ожида­ется слово, слово — когда кажется, что его не будет.

Позы — однообразны, меняются редко, но резко. Походка — скованная, неуклюжая, со слабым участием рук и туловища, или окрылешю-нервозная, стреми­тельная, остро-четкая, с наклоном, с вывертом; особен­но причудлив бег. Естественной закругленности, обоб­щенной целесообразности синтонного пикника нет и в помине. И это при том, что шизоиды, особенно асте­нического телосложения, превосходят всех на свете пикников своей ручною умелостью. Мелкие, точные движения им удаются явно лучше. Среди них попада­ются настоящие виртуозы тонкой работы — в научном ли эксперименте, в технике, в живописи или в игре на инструменте. А вот певцов и эстрадников мало, можно сказать, нет.

Почерк шизоидов либо чрезвычайно отчетливый и акуратный, с раздельными буквами, либо причудли­вый и неправильный, неуверенно-детский, словно при­жимающийся к бумаге; либо, наконец, «окаменелый». Очень часты зубчатые, острые линии. Шизоидный почерк был у Лермонтова, Ницше, Шумана, Скрябина, Аракчеева, Суворова — диапазон, как видим, более чем широк.

При умеренной шизотимности (а иногда и при

72

шизофрении) все это может быть выражено слабо или совсем отсутствовать. Основное и здесь проявляется в личном общении. Незнакомый или малознакомый человек, а в ярких случаях и знакомый и самый близ­кий (при том, что сам он средний, в средней ситуации) никогда не чувствует себя с шизотимиком так просто и непринужденно, как с циклотимиком. Ощущаются дистанция, напряженность, синтонностыо и не пахнет, хотя с обеих сторон могут прилагаться самые искрен­ние усилия...

Ожидание неожиданного? Шизоид может быть даже чрезмерно общительным, и, однако, чего-то в этой общительности недостает. Или что-то лишнее? Когда он старается одолеть свою замкнутость, получается замкнутость наизнанку, самовыворачиванье, способное лишь расширить круг одиночества. «Обычный человек чувствует вместе с циклотимиком и против шизотими-ка».

^ ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ

(Письмо в книге)

Перо запнулось. О тебе мне труднее писать, чем о твоем антиподе: ...он проще, ты неожиданнее.. «Асте­ник и неврастеник» — узнал? Когда-то ты сам, со своей загадочной усмешкой, рассказал мне об этой дефиниции врача из военкомата. А я говорил тебе и еще раз повто­рю тупо, но со знанием дела, что ты честный (ты любишь это слово, однажды сказал, что витамины — одна из немногих честных вещей в медицине) — чест­ный шизоид.

Видишь ли, тут две стороны: тобой я доказываю необходимость шизоидности, а шизоидноетъю — необ­ходимость тебя, необходимость, в которой ты никог­да не переставал сомневаться. Не пеняй же, что я ав­торски посягнул на тебя, да еще пришпиливаю к типо­логии. Наоборот — отшпиливаю. Шизоиды — гениаль­ное племя, рождающее чудесных чудовищ. Не будь его, человечество не узнало бы, что такое нестадный, та­инственный, истинный человек.

(Только что из кабинета вышел твой шарж, с бредом отношения, бледный, высокий, а-ля Эль Греко, в свои двадцать два полновесно несчастный и одинокий.

— Я питаю антипатию к человечеству, потому что оно на девяносто девять процентов состоит из внуша-

73

емых идиотов, доступных любой пропаганде. Каждый из них, если ему шепнут на ухо, готов встать и убить меня. Скажите, бывает ли при мании величия мания преследования?

— Почти обязательно.)

...В первый раз увидел тебя на лестнице нашего инс­титута, на первом далеком курсе. Сутулый, с вдохно­венно запрокинутой головой, отрешенный, с загадочной тонкой улыбкой, немного растерянной, и только блед­ные молодые прыщики на нобелевском лбу да гордый отблеск золотой медали в глазах выдавали, что ты наш ровесник. В тебе было уже что-то академическое, так о тебе и говорили: «Уже сложившийся ученый». Ты себя таковым не считал (и не считаешь), но в то время или чуть позже появилась заметка в молодежном журнале, где ты подавался как юная звезда микробио­логии с внешностью человека, который ничем, кроме спорта, не интересуется.

Уже тогда я сказал себе, что эмоционально ты ино­странец, и даже песни под гитару — чудесные! — ты высылаешь себя исполнять, это ты и не ты. Какое-то время я был твоим переводчиком...

Самую захудалую столовую твое появление превраща­ет в таверну; сигарета в твоей руке обретает кинема­тографическую нелепость.

Диалог с тобой замечательно взвешен, изумительно напряжен.

Телефонный звонок.

Ты:

— Здравствуй... Я:

— Привет...

— Я опять проявляю навязчивость.

— Да ну почему же? Рад тебя слышать и буду рад видеть.

(Ловишь в моем тоне нотки формальной вежливости, чтобы вонзить их в себя: микробред отношения. Чувст­вуя это, акцентирую теплоту. Ты слышишь: фальшь, заминка, но перешагиваешь.)

— Как ты живешь?

(Банальные слова говоришь редко, но так ароматно, так первозданно и целомудренно, в такой неповтори­мой тональности... Никто, кроме тебя, никогда этого не произносил.)

74

— Я живу так-то.

— Желание увидеть тебя достигло апогея. (Выраже­ние совершенно шизоидное. От смущения.)

— У меня тоже. (Сфальшивил или нет? Микродосто­евщина. Кажется, все в порядке. Настраиваюсь на вол­ну. Хочу видеть.)

Ты мог стать врачом высочайшей квалификации, но никогда — врачом для больного, для этого в тебе слиш­ком велико тяготение к общему. Вкус к частностям у тебя совсем в другой плоскости. Теория, конечно, тео­рия, роскошь игры представлений. Уйдя от практики, ты поступил честно.

Не мог без иммунологии, теперь она не может без тебя. Да, ты превратился в налаженную машину по перемалыванию фактов в концепции, концепций — в эксперименты и снова факты. Ты проклинаешь челове­ческие мозги. Но в тебе живет эстетическое чутье мысли.

Ты любишь идею, музыку дела, тебе нужны идеи идей, музыка музык. А я предсказываю тебе открытие (так же, как тогда, в кризисе, предсказал новую встречу, помнишь?..).

Своеобразием ты производишь, конечно, неотразимо странное впечатление. Между тем, ты один из самых душевно здоровых людей, которых я знаю. Астеник и неврастеник, ты при всех шатаниях-сомнениях мужествен и внутренне ориентирован. Ты ко мне шел за стержнем, а он в тебе, ты не знал, что меня ода­риваешь.

Но тебе трудно, как иностранцу, даже переводчику с тобой нелегко.

Однажды, помнишь, когда у обоих нас дела были неважные, мы холостяцки ночевали у тебя. Ты был рассеянно-добр, где-то витал. У тебя изумительно лег­кий сон, почти без дыхания, в странной позе — парение на животе в обнимку с подушкой. Таким же легким было с утра наше молчание. Вдруг несколько слов — и мы галактически далеки...

Что произошло тогда, мне до сих пор непонятно: набежала туча, заволокло. Наверное, в моих словах или тоне ты в тот момент почуял что-то пошлое, орди­нарное; со мною так вполне могло быть, а ты этого никогда не допустишь, ты за версту обходишь границы суверенитета чужой личности. Зеркальная проекция

15

собственной чрезмерной чувствительности. Ни тени фамильярности, тонкая стеклянная перегородка...

Общаясь с тобой, попадаешь в высокогорный климат, и наступает миг, когда приходится спуститься, побро­дить по болоту, растянуться на траве, отдышаться, отвести душу, побыть невоспитанным, без запросов. Ты вежливо страдаешь. Почему так трудно тебя с кем-нибудь совместить? Вот приходит еще кто-то, и все заклинивается. Кому-то надо уходить подобру-поз­дорову. Циклотимик через одного друга-приятеля попа­дает в целую компанию, мы же с тобой в тесной клетке, к нам нельзя впускать никого. Правда, «третий лишний» этот не исключителен, это, пожалуй, закон: даже в равносторонних треугольниках дружбы каждая сторона чуть-чуть лишняя по отношению к двум дру­гим; может быть, это напряжение и поддерживает. С «третьего лишнего» начинается океанская одино­кость толпы.

«В одаренных шизотимических семьях,— писал Крен-мер,— мы иногда встречаем прекрасных людей, кото­рые по своей искренности и объективности, по непоко­лебимой стойкости убеждений, чистоте воззрений и твердой настойчивости превосходят самых полноцен­ных циклотимиков; между тем, они уступают им в естественной теплой сердечности в отношении к от­дельному человеку, в терпеливом понимании его свойств».

Но ведь ты добр, ты доверчив, ты можешь простить невероятное, ты нежно внимателен, ты, как японец, неистощим в изобретении утонченных радостей. Ник­то, как ты, не умеет быть благодарным, боготворить. Но горячего проникновения от тебя ждать не прихо­дится, это не твое; когда ты себя к этому понужда­ешь, получается что-то неблагоутробное. В отноше­нии к женщине первозданно чист (отнюдь не будучи ни моралистом, ни импотентом), звереешь в присутствии пошляка. Но вжиться в женские джунгли...

«Я отличаюсь постоянством чувств»,— сказал ты о себе однажды — и был слишком прав. В какие-то моменты вдруг объявляешь этому постоянству войну.

Панически боишься быть скучным; чтобы не быть скучным, невзначай можешь и морду набить какому-нибудь тяжелоатлету (ох, уж эти астеники-неврасте­ники) и надраться разочек в месяц «до положения риз».

76

Посреди блестящих сухих рассуждений такой вдруг первозданный, такой музыкальный мат... Мне нравит­ся, как ты скучен, очень ты интересно скучен, неповто­римо, ужасно весело. Не сердись же!.. Прости!..

16. Обоюдоострое жало

Палитру шизотимических типов создатель оси набро­сал широко и смело, с очаровательной циклотимичес-кой небрежностью:

необщителен, тих, сдержан, серьезен (лишен юмора), чудак;

застенчивый, боязливый, тонко чувствующий, сенти­ментальный, нервный, возбужденный, друг книги и природы;

послушен, добродушен, честен, равнодушен, туп, глуп — таковы регистры и гаммы, образуемые пропор­цией чувствительности и холодности.

Сдержанные, утонченные, ледяные аристократы, изысканные джентльмены с высокими запросзми и низкими инстинктами, патетические, чуждые миру идеалисты, холодные, властные натуры, с неукротимой энергией и последовательностью преследующие свои цели, а рядом, в ощутимой, но трудноопределимой генетической близости,— никчемные бездельники, сухо-безвольные, гневно-тупые. Очень часто они груп­пируются в одном семействе, на одном генеалогичес­ком древе, но установить закономерность не удается, тем более что все это в многомерном наложении сов­местимо в одной личности.

Здесь педантичный и скрытный делец-домосед, при­жимистый и подозрительный. Тут и Плюшкин и Соба-кевич. Рядом неукротимый спорщик, самоуверенный резонер: цепкая, односторонняя углубленность, своеоб­разная мелочность мысли. Меланхолик прокрался сюда в виде мимозной, ипохондричной, сверхвпечатлитель­ной личности, для которой каждое прикосновение жизни — удар.

Работоспособный инженер, скромный и добровест-ный работник, прекрасный семьянин в моменты, когда жизненное напряжение достигает какого-то предела, объявляет домашним: «Я поработал, хватит, больше не

77

могу»,— ложится в постель, приткнувшись к стене, и ничто его уже не поднимет, пока ситуация не разря­дится: типичная реакция меланхолического шизоида.

Но здесь же и холеричность: странный, крутой, суро­вый, деловой, настойчивый, хороший служака, раздра­жительный, драчун, скандалист, «скверный харак­тер» — так описывали русские психиатры Юдин и Детенгоф шизоида экспансивного. Среди этих послед­них попадаются и шизотимические гипоманьяки. На низких интеллектуально-нравственных уровнях это вихреподобные странные личности, всегда взвинчен­ные, нигде не уживающиеся, носимые по свету как перекати-поле. Графоманы, отчаянные склочники и сутяги, могущие покрыть своими письмами и заявле­ниями всю поверхность земного шара. Они воюют за принципы, совпадающие или не совпадающие с их личными интересами, но всегда принципы. В патоло­гии это агрессивные параноики, бичи политических систем и кресты психиатрических больниц.

(Паранойя (буквально: «околоумие») — психопатоло­гическое состояние, главная черта которого — наличие некой бредовой системы; содержание ее может быть самым разнообразным; параноический бред может уживаться с самой реалистической ориентировкой. Критерий (бред или не бред) задается социально-исто­рически. Возможна коллективная паранойя.)

Самые страшные из параноиков готовы ради осуществления своих бредовых планов перерезать гор­ло всему миру. Но Кречмер блистательно разглядел под их неостановимой наступательностью микроско­пическое «астеническое жало» — ранимость и болез­ненную чувствительность, а у хрупко-мимозных, роб­ко-пассивных — обязательный кусочек активной нена­висти.

На более высоких уровнях мы видим одержимых борцов за правду и справедливость, всегда своеобразно и однозначно понятую. За счастье, рецепт которого знают только они или их боги, за идеал, открытый ими (или богами) в озарении, в откровении, в пламен­но-напряженной работе ума. Если гипоманьяк-цикло-тимик легко переходит от одного рода деятельности к другому, так же, как от принципа к принципу, то эти с неистовым рвением всегда следуют одной идее.

Многие знаменитые фанатики от религии и поли-

78

тики принадлежали к этому типу. Здесь Кальвин и Лойола, здесь Робеспьер. «Они не видят путей, а зна­ют только один путь. Либо одно, либо другое... Ты мо­жешь, ибо ты должен,— так вырисовывается у них одна линия, которая кажется нам прямой и простой, так отчеканивают они горячие и холодные крылатые слова, сильные лозунги, которые до мозга костей пронизыва­ют полусгнившую, трусливую современность...»

Поднимемся еще выше, до самых вершин — и мы увидим мыслителей-пророков, глобальных стратегов человечества типа Тейяра де Шардена, который напи­сал прекрасную книгу «Феномен человека». Вдохновен­ные, неутомимые, ослепительные умы, не знающие пределов в своей страсти к истине и всеобщему синте­зу. Они беспощадны к частностям: система, формула, закон, тенденция, порядок вещей... Личность в сверх­личном, человек в надчеловеческом: универсум, энтро­пия... Или же личность как самостоятельный микро­косм, как самодостаточная вселенная — и уже более ничего. Плодотворная и опасная односторонность, обоюдоострое оружие мысли.

Вспоминается гротескное замечание Фрейда, что паранойя представляет собой карикатуру на философс­кую систему. Сам Фрейд своей концепцией человека изрядно подкрепил это мнение. Где грань между бре­дом и заблуждением? Бредом можно назвать заблужде­ние, у которого катастрофически малы шансы быть принятым за истину. Но бывает бред, в котором есть жало истины, и есть истины с жалом бреда.

(!) Склонность к умствованию, к рассуждательству, к объяснению и обоснованию всего и вся; к всеохватнос-ти, к единству смысла, к глобальной последовательнос­ти, к всеобщим конечным истинам. («Начав говорить, чувствую неодолимое желание развивать мысль даль­ше и дальше, хоть нет конкретной темы: прихожу к абсолютам, к времени и пространству, вопрос: что первично?») Это называют иногда философской инток­сикацией; может быть, это компенсация какой-то не­достаточности интуиции; тут же гипертрофия логики, сугубая рациональность. («В жизни есть дело и наслаж­дение; высшее дело — наука, высшее наслаждение — женщина; делю время между наукой и женщиной; но каждая требует всего Времени; что предпочесть? Что первично?»)

79

(!!) Это приходит как озарение либо кристаллизуется постепенно. Стройная, несокрушимая мыслительная конструкция, умственная крепость. («..Л открыл смысл Времени. Наше Время — одно из бесконечных мно­жеств Времен... Если есть Бесконечность, в ней не может бесконечное количество раз не повториться любое явление. ...Следовательно, имеется бесконечное множество иновременных «я». Сновидения — это кон­такты с иновременными сознаниями. Смерть — пере­ход в Антивремя... Причина рака: в клетках нарушается баланс Времени... Иновременность...») Расползшаяся сверхценная идея. Патологическая интуиция. Логичес­кая опухоль; бредовая система. Рациональное зерно прорастает, может быть, лет через сто совсем в другом месте. («Создаю теорию Межвременных Контактов. Телепатия — частный случай... Стругацкие, Лем? Про­фанация... Проектирую интегратор Времени... Я-то знаю, что не умру... Ухожу из института, там делают не Науку, а диссертации. Работаю в Мосгорснравке. Ни­где не работаю».)

(!!!) Может быть, и неплохое начало для гения, но связь между звеньями системы начинает слабеть. Клочковатость мысли, логические соскальзывания, смысл то спускается слишком глубоко, то слишком поверхностен. Скачка смысла, размытость логики. («Время — деньги. Деньги — Время. Временные денеж­ные затруднения. Для преодоления временных труд­ностей в народном хозяйстве требуются капиталовло­жения, но у нас плохо поставлен перевод человеко-часов в человеко-рубли. Прощайте, годы безвременщи-ны. Мой денежный современник, одолжите мне не­большую сумму, у меня мало времени».)

(!!!!) Явные нарушения логики, нечувствительность к противоречиям, расщепление мышления, фантастичес­кий бред. («Я — Бог Психиатрии. Цветоощущение — основа вселенной. Интегральный компрессор Времени имеет в основе замороженный мозг: новый принцип реанимации. У меня заморожены мысли, это амина­зин».)

(!!!!!) Распад даже простых логических кирпичей, полная бессвязность мыслей и фраз, словесная окрош­ка — «шизофазия». («Интегральный крематорий... Интеркремация... Кремиграл...»)

Таковы основные вехи шизофренической мысли.

80

Парадокс: люди, мыслящие и поступающие с макси­мальной логичностью, оказываются нелогичными и по отношению к самой жизни, которая дает место и логи­ке и нелогичности, а точнее — неохватимой умом массе различных логик. Эту жизненную пропорцию легко, интуитивно усваивает циклотимик. Предельная же логичность и абсурд как крайности сходятся где-то у основания шизофрении. Это победное шествие шизо-радикала. Эмоциональный аккомпанемент — утрата душевных контактов, антисинтонность. А на этом фоне еще много всякой психопатологической всячины.

Но такой полный «классический» путь скорее исклю­чение, чем правило. Гораздо чаще происходит останов­ка где-то на подступах. Возможны и путь назад, и многократные колебания, и возврат, даже в течение нескольких мгновений.

Грань между реальным и патологическим часто труд­ноуловима, а порой ее просто не существует: как полу­чится, как выйдет, как повернет.

Философская интоксикация есть нормальное состоя­ние юного ума, на который в один прекрасный день обрушиваются и бесконечность, и смерть, и непости­жимый смысл жизни. И не только юного... Это необхо­димый кризис личности, он может и должен повто­ряться, и плох тот ум, который не желает объять не­объятное.

Кто определит необходимую дозу? У Эйнштейна философская интоксикация началась лет с шести и продолжалась всю жизнь. Как бы выглядел храм мыс­ли без Спинозы, Канта, Фихте — выраженных астени­ков, типичных шизотимиков? Наверное, у них тоже была затянувшаяся интоксикация... Несомненным шизотимиком был Гегель. Ницше — ярким шизоидом. А Ньютон, с «длинноруким мозгом», кончивший ши­зофреническим психозом и «Апокалипсисом»?

Гипертрофия логики — рабочее состояние массы здоровых шизотимиков, среди которых и талантливые администраторы, и инженеры, и ученые, особенно математики. Шизотимность, как мне кажется, весьма частый спутник шахматного таланта, и, может быть, даже в шахматной партии можно определить шизоти-мический и циклотимическии стили.

Старые психиатры описывали людей с «дефектом логического чувства», вполне приспособленных к жиз-

81

ни (часто, правда, шизофренией страдают их близкие родственники). Люди эти все время соскальзывают с рельсов логики, мысль их хромает, болтается, как на шарнирах, приходит к цели какими-то извилистыми путями, через пень-колоду, левой рукой — правое ухо...

Но кто сказал, что это всегда плохо?

Некоторая доза «расщепления», думается, прекрас­ный и необходимый пособник творчества. В сущности, это предохранительный механизм против автомати­ческого следования шаблонам, заслон на пути баналь­ного. Да, 1гужны люди, которые не только не хотят, но и не умеют мыслить и чувствовать стереотипно. Я не представляю себе без этого ни серьезной поэтической оригинальности, ни пресловутых сумасшедших гипо­тез в науке.

Окрашивая жизненное поведение, флер «расщепле­ния» порождает столь необходимых нам чудаков, и даже шизофазия может дать интересный эстетический выход по типу Хлебникова.

Люди с «дефектом логического чувства» хороши в общении тем, что им можно беспрепятственно выска­зать любую дичь, выплескивать любое мутное варево, кипящее у вас в голове, еще не отлившееся ни в какую удобоприличную форму. Только они вас поймут и оценят. Они великолепно понимают неясное. Здесь они фгавают как рыба в воде. С ними трудно о чем-нибудь договориться, зато можно хорошо проветрить свои мозги.

ТОРОБОАН. (Из записок Эго. «Сквозняк»)

— Ага,— гостеприимно окликнул я спину сидящего за моим столом, не узнавая,— приветствую.

— Часы не пойдут. Он повернулся.

Я увидел автора страшной надписи: «Громите жэки, жгите паспорта* — во дворе, на мусорном ящике он ее намалевал как-то ночью масляной краской.

Опять я забыл дверь запереть. А его может занести Бог весть куда...

Сколько помню, всегда он был в одной и той же мешковатой темной одежде и в том же неопределен­ном возрасте, свойственном душевнобольным. Высокий,

82

сутулый как-то набекрень, щеки в щетине, в сизых впадинах глаз истлевшая подозрительность и, мгнове­ниями, хитроватая радость — юродивый Юра. (Вакан­сия, никогда не пустующая.) Живет на первом этаже. ■ От всеведущих подъездных бабушек я узнал, что в детстве он был необыкновенно начитанным и способ­ным, играл на скрипке, по математике брал призы, поступил одновременно в консерваторию и в универси­тет, и вдруг заболел: стал заговариваться, и пошло-поехало.

Встречаешь его то в переулке, то у подъезда: переми­нается с ноги на ногу, с кем-то перемигивается, то шепчет, то сдавленно вскрикивает... Подолгу, мно­гозначительно смотрит в урны. К нему привыкли, поч­ти не замечают. Давным-давно у него никого нет, но как-то умудряется существовать. Заглянул однажды мимоходом в его окно: куча хлама, обрывки газет... Ба­бушки говорят, меж тем, что опекуны имеются и что будто бы дальний дядя завещал ему миллион. Толку от него не добиться, ни на один вопрос не ответит. А иногда вдруг сам обращается к кому-нибудь и начина­ет говорить, безудержно и непонятно. То свирепо руга­ется, то смеется...

На меня никогда не взглядывал. А сейчас сидит над рукописью моей книги.

— Спасибо в другую сторону,— заговорил глуховато высоким голосом.— Кишкатый человек держал меня вынутыми зубами. Дверь не будет заперта. Я проверю. Сбрейте голову, молодой чемодан. Штамп поставили. Нисколько не усмирясь, мысли смылись.

— Вы имеете в виду... Э...

— Не психиатр, врешь, термометр с колбасой. А мне Космуля сказал,— он вдруг тепло улыбнулся, из впадин побежали морщинки,— мне порежьте, пожалуйста. Я вас не задерживал. Набрались, заврались. Вундеркош-ка, нет чаю! Хе-хе! Биография нравственно-пушистого человека должна быть деловой, а его тошнило. Вы пошли на Кузнецкий. Успевал проводить. Ни работы, ни отдыха. Заперли, заперли! В гниющем овине лжесвиде­тельствующей души!..

Вышли вместе. Направились в магазин. Действитель­но на Кузнецкий. Не глядя на меня, он продолжал:

— Не привык к свободе. Будут нагрузки. Семъ-ноль-

83

тридцать восемь, я Агния Барто. Вы виновны в убийст­ве Юлия Цезаря, а именно актом женитьбы. Через минуту родим Циолковского. Оштукатурили. Ух ты, косматый!.. Пещер не будет, укрытия тройникового типа. Один квант свободы на два кванта причинности. Помнили, чем архитектор отличается от пчелы. Кван-тум сатис! Неопределенность, говорил я вам, обрати­ма, но требование иллюзии, вот и крутят наоборот, наугад, телепатия, сновидения, а понимания никакого. Слышите, эмбрионы, не запира...

Резко смолк, проходя мимо урны. Висячая мигалка, качнувшись под ветром, выжелтила на миг его лоб; притормозил и рванул, словно обознавшись, таксист.

— Вы... э... в курсе? — спросил я, сам не зная о чем.

— Колбаса! колбаса! Нельзя, внушаю искажение... Соблазн Капабланки, уравнение Эдельвейса. Я индукци­онный агент. Напрягались, надо знать термины. Сбрей­те голову, он сказал, а ты играл в пенис, он играл в пенис, я играл в пенис. Салют Конфуцию, крокодилы, из того, что не касается лично вас.

— Война будет?

— Кампс, кампс, брызги отсрочили. Кувалдой по инфузориям вразрез нетипично. Эделъвейс-Капабланка, две тысячи двести три. Психоуправление психомассой. Поймут, не услышат. Напрасно пересохло, нет перехо­да. Стратегические суггесторы на оргазм поймались, ха-ха, тут их и скушали волновые стерилизаторы. Удивленная пепельница. Апокалипсис покачнулся.

— А чем кончится?

— Топ со смыком. Предскажут в антракте. Евгени­ческая конституция, Кордильеры, число забуду. Демон­тированное размножение. Искали, нашли, ушли. Галак­тика гарантировала. Самке электрозавра понадобились бегемоты, а ног не было.

— А что такое случилось... с ногами?

— Математь, математь, половая субстанция! Ника­ких мочеточников! Единая психоматерь и мерная пос­тупь железных. Внук тысяча тринадцатой степени был летающим деревом. Животноводство. Всеобщая пеня.

— Это что, эта всеобщая пеня?..

— Бессмертие заморозили. Тело вас колыбелит, алъ-дебараны, нельзя вечно телепатическое скотоводство, ей-богу, психиатрические провокации...,— он захихи­кал,— что нами, то сами, были всем, забыли, да, из

84

себя полетели... Промежуточное молоко, информация. Эдельвейс, помпидушечка, умоляю, не отождествляй­те,— приказываю! — он вдруг потемнел.— Не отождес­твляйте круговороты!

— Да что вы, успокойтесь. И не думаю...

— Вот так и иди, привязанный. Ведь я объясню. Я подумаю, вы поймете. Долой психистику! В лично ва­шем пространстве времени занял очередь. Триста отдельной, масла сто пятьдесят. Прошлое результат будущего, вы наврете. Сыра двести, пакет молока.

У дверей магазина сделал три вялых гимнастических приседания, повернулся ко мне спиной и заковылял на другую сторону. Я вошел, купил именно то, что им было названо, а вернувшись домой, записал, насколько сумел, нашу беседу.

...Трезвый голос говорит: совпадения. Просто совпаде­ния, каких уймы, самых фантастических совпадений... Согласен. Но совпадений ничего не значащих не бывает. Каждое совпадение о чем-то дает знать. Не могу сей­час выразить это более четко.

Когда мы смотрим кинопленку, прокручиваемую на­зад, или слушаем перевернутую магнитозапись, проис­ходящее сперва поражает нас нелепостью и непредска­зуемостью, каким-то судорожным трагикомизмом. Вскоре, однако, начинаешь привыкать, вживаешься, соображаешь. В этом мире пища выходит изо рта и отправляется на тарелку, оттуда на сковородку; потом превращается в зерна, клубни, колосья, в живых баранов, коров... Мертвые воскресают и делают все, чтобы помолодеть, поглупеть, превратиться в младен­цев, уйти в чрево. Деторождение необходимо для люб­ви, любовь — для мучений и одиночества, эти последние — для безмятежности. Деньги нужны, чтобы рабо­тать, учимся, чтобы ничего не знать, все правильно? Боги превращаются в людей, люди звереют, уходят в леса, залезают на деревья, теряют речь, обретают хвосты, жабры, исчезают в океане, во мраке первомо-лекул... Проявленная фотопленка растворяет изобра­жение, свет становится тьмой — но там он все равно свет, только в обратную сторону...

Из мира торобоан — где время течет из будущего в прошедшее, фантасты уже, кажется, выжали все воз­можное. Что до меня, то я после того визита начал

85

подозревать, что живу с ним в одной комнате. Естес­твенно, когда я прихожу, он уходит, и наоборот, мы не успеваем взглянуть друг на друга. Но иногда, когда не тороплюсь, мне попадаются его свежие следы — пред­чувствия, необъяснимая уверенность, проблески яснови­дения — все эти шалости, щекочущие рассудок.

А плотнее всего — во сне, там, в зародышевой темно­те...

Мне и нашептали там какие-то прозрачные мальчи­ки, что родился я, потому что умер. Ну что ты упира­ешься, дяденька, это поезд в обратное время, ты что, боишься пересадки? Ты едешь сам, мы тебя не тащим, мы только проводники. Пошли, пошли, дяденька, ан­тивремя не ждет...

Там за изгибом дней истины естество, с той стороны видней, с той стороны всего.

Здешние жуть и мрак Там красота и свет. Лишь догадайся, как вывернуть да и нет.

Там бытия скрижаль, звук твоего следа может быть очень жаль если бы навсегда

А?... Пошли к черту, родные, сказал я, проснувшись. Вас нету и быть не может. Никакого торобоана. А эти прорицатели, пролезающие во все времена... Ну их к специалистам. Помрем — увидим...

Не раз замечал: при усталости речь начинает само­опережаться: «пяй читъ» вместо «чай пить». А среди детей особо чувствительные, эти бессознательные те­лепаты и ясновидцы, которых легче всех обмануть сло­вами, но невозможно чувствами,— отличаются упор­ной склонностью читать и писать наоборот — торо-боан... Одно время, мама рассказывала, и я был такой торобоанец, потом прошло...

Больше Юра ко мне никогда не заходил, при встречах не проявлял узнавания.

86

Прошло несколько лет. Я живу теперь в другом мес­те. А Юры нет. Бывшая соседка рассказала, что при­мерно за три недели до скоропостижной кончины (от чего — неизвестно) с ним произошло чудо: он вылечил­ся. Разговаривал со всеми легко, приветливо, безо всякой зауми. Вполне трезво оценивал свое положение, обнару­жил неплохую осведомленность в делах житейских, спрашивал, нет ли где спокойной работы, на которую его могли бы принять; трогательно предлагал старуш­кам помощь по дому.

Такое прощальное просветление в психиатрии, впро­чем, не диковина...

17. У кого мозги набекрень?

«Почему те, которые запинаются, обладают меланхо­лическим темпераментом?» — вопрошал Аристотель. Он считал, что у меланхоликов язык не поспевает за воображением. Позднейшие толкователи находили, что дело тут в избытке слюны, ибо меланхолики часто плюют. Правда, часто плевать тоже можно по разным причинам, так что вопрос остается открытым и поны­не. Однако в последнее время проблема приобрела интересные повороты.

Карл Густав Юнг, знаменитый ученик Фрейда, рано рассорившийся с учителем, в своей небольшой книжке «Психологические типы» впервые заговорил об экстра­вертах и интравертах (экстраверт — обращенный во­вне, или, буквальнее, вывернутый наизнанку; интра­верт — обращенный внутрь).

Основная идея звучала примерно так. Есть два спосо­ба приспособления к этому миру. Один — экспансия: распространяйся, плодись и размножайся, множь кон­такты, активно передвигайся, хватай все подряд, расто-чайся. Другой — наоборот: ограничивай контакты, уходи в себя, замыкайся, сжимайся, отгораживайся, сиди в своей раковине, имей все необходимое при себе, сохраняйся и развивайся внутрь.

Это и есть экстраверсия и интраверсия: измерение, ставшее одной из самых популярных современных психологических шкал. Со всеми, разумеется, перехо­дами между крайностями.

87

На эти два колышка Юнг нанизал традиционное разделение людей на мыслительных, эмоциональных, чувственных (сензорных) и добавил еще интуитивных. Получилось восемь типов, четыре экстравертирован-ных и четыре интравертированных. Жизненных при­меров почти никаких; но, скажем, Дарвин оказался у Юнга мыслительным экстравертом, Кант и Ницше соответственно интравертами; эмоциональная женщи­на — интраверт, про которую говорят: «тихие воды глу­боки»...

От Юнга сегодня ушли не очень далеко. Шкалу эту используют в своих интерпретациях и физиологи и социологи. Говорят даже об экстравертивных (экстра-вертирующих) и интравертивных цивилизациях. Нап­ример, современные Соединенные Штаты считают образцом крайне экстравертивной цивилизации, а вос­точные культуры — интравертивны. Из восьми юнгов-ских полуумозрительных типов развилась целая наука, так называемая соционика, число типов, а главное, их сочетаний, умножившая и берущаяся на этой основе определить, кто с кем совместим, а кто нет.

Пойдем на риск вольно-популярного переложения некоторых элементов шкалы и предоставим читателю возможность самодиагностики.

Вы экстраверт, если:

1) в один день можете посмотреть два фильма, схо­дить на концерт, по дороге проглотить детектив, побы­вать на вечеринке, назначить четыре свидания, прийти на два;

2) у вас масса знакомых, и число их все растет;

3) вам необходим постоянный приток внешних сти­мулов: не по себе, когда молчат радио и телевизор, и уж совсем скверно, когда отключают телефон;

4) легко запоминаете лица, биографии, дела, хуже — теории, формулы, иностранные слова;

5) не любите есть в одиночку, пить тем более;

6) любите рассказывать анекдоты, истории и собы­тия в лицах, здорово умеете копировать кое-кого;

7) не прочь выступить и произнести тост;

8) любите фотографировать, снимать кинофильмы, переписывать пленки и т. д.;

9) знаете, где что почем;

10) легко ориентируетесь в незнакомой обстановке;

11) легки на подъем, командировка для вас праздник;

88

12) не прочь перемыть косточки, не ради злословия, а ради интереса;

13) видите и одобряете лучшее, поступаете в зависи­мости от обстоятельств;

14) у вас всегда масса планов и замыслов; часть из них осуществляется, часть остается нереализованной; чего вы только не начинали собирать...

15) не понимаете людей, которые прислушиваются к своим ощущениям и трясутся за здоровье;

16) заинтересованы во впечатлении, которое произ­водите на окружающих, и оно в общем вас устраивает.

Вы интраверт, если:

1) незначительного события достаточно, чтобы мысль ваша заработала как бы сама собой и дошла до вещей самых значительных;

2) часто погружаетесь в воспоминания; память раз­матывается как клубок, ее трудно остановить;

3) одного хорошего спектакля или концерта вам довольно подчас на целый месяц;

4) одного хорошего друга — на всю жизнь: с людьми вы сходитесь нелегко;

5) лучше запоминаете смысл, чем детали и подроб­ности;

6) чем меньше новостей и событий, тем лучше: можно сосредоточиться, собраться с мыслями;

7) тихо ненавидите транзисторы;

8) любите, чтобы вещей было поменьше, но чтобы они составляли с вами как бы одно целое;

9) вполне свободно и непринужденно чувствуете себя только в одиночестве; не жадный человек, но есть пред­почитаете в одиночку;

10) вам легче в большом собрании незнакомых или малознакомых лиц, чем в небольшой группе, где при­ходится устанавливать тесные контакты;

11) к новой обстановке приспосабливаетесь с трудом;

12) следуете своим принципам во что бы то ни стало;

13) мнительны в отношении своего здоровья; вас часто беспокоят какие-то неприятные ощущения, они вас расстраивают, вы можете долго о них думать, ис­кать причины и ни к чему хорошему не приходите;

14) способны долго биться над решением одной за­дачи, углубляться в проблему;

15) видите двусмысленность там, где другие видят только один смысл; то же, что двусмысленно для дру-

89

гих, для вас вообще не имеет смысла;

16) вам иногда говорят, что вы видите мир не таким, каков он есть, что вы не от мира сего, но вам так не кажется.

Подсчитав соответственные пункты, можно легко определить пропорцию своей экстраверсии — интра-версии; если окажется, что признаков «экстра» и «инт-ра» примерно поровну, то вы амбаверт, каковыми и является большинство людей.

Ну хорошо, подсчитали, определили, что дальше?

А дальше можно учесть это, например, при выборе профессии. Если вы полный интраверт, имеет ли вам смысл идти продавцом, шофером? Журналистом, кор­респондентом? Если вы чистой воды экстраверт, то как вам понравится работа бухгалтера? Выйдет ли из вас хороший физик-теоретик? Я ничего не утверждаю, я просто спрашиваю. Меня интересует вероятность.

Имеет, пожалуй, смысл и задаться вопросом: а кто он (она) — человек, с которым я собираюсь связать свою жизнь, по этой шкале в сравнении со мной? Нет, ника­ких рекомендаций, просто интересно.

Истоки экстраверсии — интраверсии можно искать и находить и во внешних обстоятельствах и в биогра­фии: в конкретной, личной ситуации больной человек обычно интравертируется; впрочем, может произойти и компенсаторная экстраверсия, это будет реакция сильного типа.

Физиологи находят у интраверта черты классическо­го гинпократо-павловского меланхолика, но совпаде­ние не полное. А ныне выяснилось, что среди заикаю­щихся преобладают интраверты. Вопрос: заикание способствует интраверсии или интраверсия — заика­нию?

Группа ученых обнаружила любопытные различия в организации мозга экстравертов и интравертов. Все знают, что у мозга два полушария: одно — доминиру­ющее, несет главную нагрузку; другое — подчиненное, страховочное. У правшей доминирует левое полуша­рие, у левшей — правое. Но у интравертов подчиненное полушарие обладает, в сравнении с экстравертами, большими полномочиями. Правша-интраверт более левша, чем правша-экстраверт. Или, говоря иначе, у экстраверта мозги более набекрень — как ни странно.

Похоже, что в мозгу у интравертов импульсы, рожда-

90

емые внешними раздражениями, получают более под­робную обработку, их путь более длителен и извилист. Усложнен и путь выходных импульсов. Скупость на входе и выходе, зато больше внутренних связей. Им­пульсы, идущие изнутри, от тела, оказываются поэто­му относительно усиленными. Более понятным стано­вится и происхождение заикания по крайней мере некоторых его видов: увеличивается вероятность по­мех...

ЭГО. Из дневника

5 марта

Полезно ли для саморазвития — пересматривать свои старые записи, дневники, письма? Оглядываться, так сказать, на пройденный путь?..

Доныне считал, что полезно. Теперь сомнение.

Если отбросить сентиментальное самоумиление; если убрать все, что вольно или невольно ЖЕЛАЕШЬ видеть в этой предстающей перед тобой маленькой дорожке маленького человечка, с ее бесконечными запинками и ухабами, с брошенными там и сям окурками, бумажка­ми, консервными банками, еще кое-чем... Если отодви­нуть все это — увидишь... Увидишь прежде всего топ­тание на месте. Фонтан глупости. Поразишься (если еще не сгнил) — бездне слепоглухоты душевной, кото­рую бодро несешь в себе сквозь все препятствия. В рюкзачке походном неприкосновенный запас подлости, в петлице неувядающие цветочки пошлости. И вранье, и вранье... Вместе все это называется развитием личнос­ти.

Самое печальное — повторяешься и в самоотрицании, в назойливом самобичевании. Одни и те же бесконечные самовнушения. Удивительно непоследовательно, если учесть простую конечность жизни. Все ближе — а ты все о том же... Вот — время от времени звонит бу­дильник: вроде бы просыпаешься, встаешь вроде бы — но на самом деле все это во сне, в продолжающемся беспробудном сне...

Безличный скучноватый смешок смерти. Жить! Толь­ко жить1. Как подсолнух...

Отказываюсь от автопортрета — лишь литератур­ный, через героя — с любой дозой вымыслов, потребных искусству.

91

Дневник односторонен. К нему бежишь в моменты плаксивого одиночества, слабости, или — навыворот — истерического самоупоения, в похмелюшке, в подштан­никах... Какофония самонастройки.

Есть и труд иного порядка. Пишутся книги. Звучит фортепиано. Рисуется жизнь. Своей радостью и уве­ренностью, силой и пониманием — с дневником-то почти не делишься, да и зачем? С другими спешишь, и правильно делаешь.

Многие гении не состоялись из-за недостатка любви к своему духовному Существу...

18. Пирожок ни с чем?..

...Ну так кто же вы? Интраверт или экстраверт? Шизо-тимик или циклотимик? Или ни то ни се?

Скорее всего последнее. Не удивляйтесь и не пытай­тесь обязательно подогнать себя под какую-нибудь рубрику. Чем личность богаче, тем труднее загнать ее в классификационные рамки. Я опять повторяю, что ни одно «измерение» не исчерпывает личность, а в чем-то эти измерения всегда пересекаются...

Вернувшись к кречмеровской оси, мы, конечно, легко согласимся, что экстраверсия Юнга в основном совпа­дает с циклотимностыо, а интраверсия — с шизотим-ностью. Но опять-таки не целиком. Вглядевшись прис­тальнее, мы увидим, что по многим показателям можно было одновременно экстравертом и глубоким шизоидом или интравертом и циклотимиком. Дарвин был абсолютным экстравертом в своем научном твор­честве и шизотимиком в личной жизни.

Чистые типы — исключение; смеси — правило; в течение жизни соотношения радикалов могут меняться у каждого по-своему. У меня впечатление, что как раз у самых крупных талантов и гениев шизо- и циклора-дикалы оказываются и совмещенными и одновремен­но ярко выраженными. Получается, таким образом, какое-то внутреннее противостояние, нечто подобное двум сильным полюсам магнита. У Гёте, судя по его «Вертеру», в юности была сильная шизотимическая закваска, но чем дальше, тем больше проявлялась циклоидность с типичными спадами и подъемами. После сорока это уже мажорный синтонный пикник.

92

Гоголь, наоборот, в молодости скорее циклотимик, чем дальше, тем более уходил в шизоидность. Как это кончилось, известно. А вот Бунин — устойчивый ши-зотимик.

У самоуглубленности видимость одна, а причины и внутренние подоплеки многообразны. В зарубежной социальной психологии появилось с некоторых пор понятие «личность закрытого типа». Кто это? Человек недоверчивый, замкнутый, скрытный? Формалист, черствый индивидуалист? Ненадежный? Себе на уме? Хитрец? Двурушник? Лицемер?

И да, и нет. Разработана специальная тестовая шкала «открытости — закрытости». Среди тех, кто дает по этой шкале высокую степень «закрытости», оказывают­ся люди с совершенно различным внешним поведени­ем и с разными характеристиками со стороны окружа­ющих. Можно, конечно, полагать, что сюда попадает значительная часть шизотимиков и шизоидов. Но мне часто казалось, что самые «закрытые» люди — это как раз самые синтонные, обольстительно-обаятельные, душа нараспашку. Совершенно не понимаю таких людей.

Некоторые шизоиды, писал Кречмер, подобны тем римским домам и виллам с простыми, гладкими фаса­дами и окнами, закрытыми от яркого солнца ставня­ми, где в полусумраке внутренних помещений идут празднества. Другие, добавим, просто закрытые двери, за которыми ничего нет. Как отличить пирожок с на­чинкой от пирожка ни с чем?

Говоря о том, что шизоид имеет «поверхность и глу­бину» в противоположность «прямой, несложной нату­ре» циклоида, Кречмер был прав, в лучшем случае, наполовину. Глубина есть и у циклотимика, если иметь в виду подсознание, безотчетное, или, что соотносимо, творческую глубину. Но у циклотимика глубина в более тесных отношениях с поверхностью или не соотносит­ся вовсе, то есть глубока до последней крайности и потому незаметна. (Как прозрачна глубина зрелого Пушкина, в ней все открыто — и непостижимо.)

Циклотимик непосредствен: он либо совсем не умеет притворяться, либо незаурядный артист; у шизотими-ка, даже при полном отсутствии задних мыслей, а иногда и мыслей вообще, все время чудятся какие-то подтексты.

93

В чем тут дело?

Это не одна видимость, здесь есть и какие-то глубо­кие различия в организации психики. У циклотими-ков, как показали психологические исследования, вни­мание легко распределимо во времени, с трудом — в пространстве. Циклотимик отвлекается, хорошо пере­ключается, но к одновременной разноплановости спо­собен мало: в каждый момент что-то одно. Внутреннее поле сознания у него сравнительно узко, зато подвиж­но.

Шизотимик, напротив, довольно легко распределяет одномоментное внимание вширь: одновременно читает и слушает, поддерживает разговор, а мысли и воспо­минания текут своим чередом... Он слушает вас, а кроме того, еще и свой внутренний голос. Внешне это выглядит как отрешенность.

Мышление циклотимика конкретно, пластически образно. У шизотимика преобладают абстракции, схе­мы, символика, отдельные элементы восприятия обла­дают большой независимостью. Вероятно, поэтому циклотимик — лучший устный рассказчик: его рассказ непринужденно ритмичен, зрим, осязаем, насыщен ароматом подробностей, но в меру, без излишней обс­тоятельности; никакой навязчивости, все органично. Говорит он лучше, чем пишет, или одинаково; шизоти­мик обычно лучше пишет, чем говорит, хотя и среди них есть блестящие лекторы и ораторы. Шизотимиче-ское повествование туманно или, напротив, чеканно-четко, детали расплывчаты или болезненно пронзи­тельны, как лучи в темноте; ритм подчеркнут или ра­зорван; композиция, самоцельная оригинальность выступают на первый план, общий принцип связывает все. И вдруг разрыв, парадокс...

Чрезвычайно заманчиво проследить радикалы «шизо» и «цикло» в искусстве. Частично, кавалерий­ским наскоком сделал это сам Кречмер, заметив, что писатели-циклотимики — это преимущественно реа­листы и юмористы (Бальзак, Золя, Рабле), а роман­тизм, патетика, моральное проповедничество — родо­вая вотчина шизотимиков (Шиллер, Руссо). Но здесь психологу надо быть особенно осторожным, чтобы не впасть в разновидность профессионального кретиниз­ма,— ведь всех деятелей искусства можно раскласси­фицировать и по размеру ботинок.

94

Циклотимик вносит в свое искусство много свежести и естественности, красочность и динамизм, острую занимательность и мягкую лирическую интимность. У шизотимика — тонкость и стильность, изысканность и причудливая фантазия (назову только Чюрлениса). В искусстве шизотимиков преобладают поиски формы. Для циклотимиков она редко бывает проблемой, зато они жадно охотятся за сюжетами. Циклотимик плодо­вит и разносторонен, шизотимик фанатичен и пара­доксален. Талант одного — делать чужое знакомым, другого — знакомое чужим. Один — гений ожидаемого, другой — неожиданного.

А как с юмором? С юмором, в котором так непости­жимо сталкиваются и ожидаемое и неожиданное?

Кальвин против Рабле... Стремление снижать напря­жение, «заземляться», оздоровляющий смех, апофеоз материально-телесного — это, конечно, циклотимичес-кое. Односторонне серьезные люди, «агеласты», как и ипохондрики (что часто совпадает), относятся в основ­ном к шизотимному полюсу, и самое трагическое в болезни Гоголя заключалось, быть может, в утрате юмора... Однако шизотимику созвучны и тончайшая ирония, и парадоксальное остроумие в духе Бернарда Шоу, и свифтовская сатирическая язвительность. Есть анекдоты шизоидные и циклоидные. А меньше всего юмора, кажется, у эпитимиков.

Не будем же утомительно перечислять имена, избе­жим риска натяжек, не станем вдаваться в причины того, почему XX век дал такой взрыв шизотимности в искусстве, взрыв, проделавший столь гигантскую раз­рушительно-созидательную работу. Эти причины, ко­нечно, многосложно социальны, но ведь социум выби­рает из психогенофонда. Цикло-радикал, достигший в XIX веке своей эстетической вершины, конечно, не исчез, но был надолго оттеснен от пределов модного спроса. Теперь, думается, нужно ждать большой волны циклотимного Возрождения.

Видимо, многое можно объяснить различной доступ­ностью циклотимной и шизотимной психики внуше­ниям, а через это и отношение к традициям и стерео­типам, которые есть не что иное, как общественные внушения. Циклотимик более внушаем, шизотимик более самовнушаем; прямым внушениям его психика сопротивляется сильнее, но зато более доступна кос-

95

венаым. (О внушении подробнее дальше.) Внушае­мость циклотимика широка, шизотимика — узка; от­сюда у шизотимика экстремизм, крайности отрицания и утверждения, а у циклотимика преобладает умерен­ное, уравновешивающее, гармонизирующее начало. (Не круглые ли носы у либеральных оппортунистов?)

Легко подпадая под внушения, циклотимик легко и освобождается от них, ибо доступен все новым и но­вым; но и прежние действенны: он не порывает со старым, а пластично отходит, вернее, его полегоньку относит. По отношению к стереотипу он выступает более всего как умелый и любовный хранитель, под­держивающий его естественную жизнь, то есть необхо­димое движение; ему не изменяет интуитивное чувство меры.

Шизотимик же в силу малой внушаемости обычно более независим и самостоятелен. Это разрушитель стереотипа, но также и создатель его и строжайший приверженец. Если уж он подпал под внушение, дело принимает безнадежный оборот: принятому или соз­данному им самим стереотипу он следует до конца, до момента, пока не сожжет то, чему поклонялся, и не поклонится тому, что сжигал.

Наблюдая за отношениями циклотимиков и шизоти-миков в обыденной жизни, часто задаешься вопросом: прав ли Кречмер, полагавший, что «оба сорта людей плохо понимают друг друга»? Да, так бывает часто, и думаю, можно не объяснять, почему. Особенно при первом контакте.

Где-то мне встретилось выражение: «человек кошачь­его типа». Ах, вот где: так назвал самого себя Грей Уолтер, блестящий английский нейрофизиолог, автор прекрасной книги «Живой мозг».

«Я человек кошачьего типа» — это значит: не люблю фамильярности, хожу сам по себе, терпелив, но капри­зен, отличаюсь постоянством привычек, но неожидан. Кошки — это, бесспорно, шизоиды, хотя и среди них есть свои циклотимики. Ну конечно, с чего бы это кошкам и собакам хорошо понимать друг друга? (А циклоид — это, разумеется, собачий тип.)

Нередко, однако, оказывается, что циклотимик и шизотимик сходятся в дружеской или супружеской паре. Когда так происходит, союз оказывается обычно на удивление прочным (опять вспоминаются Дон

96

Кихот и Санчо Панса). Тут уж, очевидно, срабатывает принцип дополнительности. Кому и приспособиться к шизотимику, если не циклотимику, гибкому и синтон-ному?

Если уж кошка с собакой сошлись характерами, то дружба эта трогательнее и прочнее, чем дружба двух псов или двух котов (последнее возможно ли?). Но что возобладает, притяжение или отталкивание, предска­зать трудно, так же как трудно предвидеть, кто окажет­ся ведущим, а кто ведомым. Казалось бы, шизотимик, менее внушаемый, более самостоятельный, должен быть лидером. Так оно часто и выходит, особенно если шизотимик активный. Но как конкретно повернется дело, зависит, конечно, от массы переменных различ­ных порядков. Чаще всего схема такая: шизотимик — стратегический лидер, циклотимик — тактический.

Самые лучшие человеческие качества, в социальном своем значении тождественные, у представителей обо­их полюсов проявляются по-разному и приводят к неодинаковым результатам. На шизотимном полюсе — чистота, трепетная преданность, самоотверженность. Да, если искать добродетель, то она здесь. Некоторые психиатры позволяют себе говорить даже о «шизофре­ническом благородстве», о «шизофренической честнос­ти». Пусть шизофреническое, в этом ли дело? Но обя­зательно: даже при самой интенсивной, конкретной и трезвой деятельности в пользу других — что-то отре­шенное, обобщенное, надреальное. Таков шизотими-ческий альтруизм — альтруизм Дон Кихота.

У циклотимика альтруизм земной, щедрый и изо­бильный, никакой отрешенности и самоотверженнос­ти, просто и в голову не приходит, что может быть иначе: это не добродетель, но та человеческая надеж­ность и теплота, к которой так легко привыкаешь и без которой так трудно.

19. Куда девались чёрт и дьявол?

Это приходится ощущать каждый день.

Передо мной пациент или не пациент, а просто зна­комый или незнакомый человек, с которым я разгова­риваю, вступаю в какие-то отношения. Я смотрю, гово­рю...

97

4 В. Леви, кн. 3

Не понимаю...

Прогнозирую, предвижу, ставлю диагноз, лечу, иног­да успешно, успокаиваю, ободряю, отказываю, советую, не советую, просто общаюсь — и не понимаю.

Не понимаю этот голос, чуть дер1гувшуюся щеку, этот блестящий лоб, эту усмешку, это прощание... Так много человека — не понимаю его.

Чувство пропажи, безвозвратной пропажи: сколько вижу, сколько слышу, воспринимаю от человека — и не осмысливаю, не знаю и никогда не узнаю значения, причины, забываю...

Опорные точки? Конечно, есть. И Кречмер помогает среди многих. Но ведь я сказал, что он сделал попытку с негодными средствами. Конечно, с негодными. И Павлов — с негодными. Никто, никто еще не предло­жил умственного аппарата, пригодного для охвата хотя бы миллионной доли человеческого многообразия. И генетические изыскания Кречмера с сегодняшней стро­гой точки зрения весьма слабы, и популяция ограни­ченная, только немецкая, верхнесаксонская, и объяс­нить, почему шизоиды чаще астеники, а циклоиды — пикники, почему все-таки у добродетели и у черта нос острый, а при юморе толстый, он не смог, тем более что это далеко не всегда так.

Но рациональное зерно прорастает. Современный американский последователь Кречмера, биолог и пси­хиатр Шелдон, стремясь очистить проблему «телосло­жение — характер» от угнетающей связи с патологией, предлагает очередную схему типов, оснащенную со­лидным математическим аппаратом. Идет он при этом в буквальном смысле от яйца, от зародышевых перво­начал.

Основа, сколок внешнего облика, по его мнению, зависит от того, в каком отношении друг к другу ока­зываются элементы трех главных зародышевых зачатков, из которых происходит все, что ни есть в нас.

Вот перед нами эндоморф: человек, формы тела кото­рого закруглены, полости объемисты, внутренние орга­ны больших размеров. Такой человек легко держится на воде. Когда-то разновидность такого типа описыва­лась еще под названием «пищеварительный», близок к нему и пикник. Такое телосложение получается от преобладающего развития внутренней стенки зароды­ша — энтодермы.

98

Когда сильно развивается средний слой, мезодерма, из которой происходят мышцы, кости, связки, то пе­ред нами мезоморф, человек с прямоугольными фор­мами тела, прямыми широкими плечами, квадратным лицом — словом, тип потенциально атлетический.

Если же возобладал слой наружный, эктодерма, мать кожи, нервов и самого мозга, то у человека формы тела оказываются изящными, заостренно-вытянутыми, поверхность преобладает над массой. Это эктоморф, не совсем то же, что астеник, но близко.

Все это при любых размерах, любой степени упитан­ности: «Как голодный мастифф не становится пуделем, так истощенный мезоморф не станет эктоморфом». Конечно, почти никто не являет собой чистого типа, а все какие-то смеси, порой причудливые, но можно с помощью таблиц определять индексы, соотношения.

А на психическом уровне?

Тут Шелдон выделяет три основных темперамента. Висцеротоник (в буквальном смысле: человек с «внут­ренностным темпераментом») обладает сравнительно замедленными реакциями, позы и движения его рас­слаблены, сон длителен и глубок. Он благодушен, са­модоволен, общителен, дружелюбен, ровен, терпим. Любит поесть, особенно в обществе друзей, обожает все домашнее, семейное, традиционное, предан воспоми­наниям детства. Совершенно не выносит одиночества, испытывает постоянную необходимость в привязан­ности и одобрении. При неприятностях потребность в общении у него усиливается, он ищет утешения у близких. Под влиянием алкоголя — расслабление, общительность, доброжелательность, слезливость.

Соматоник (человек «телесного темперамента») реак­ции имеет энергичные, в манерах прям, движения и позы уверенные, четкие. Шумен, агрессивен, вынослив, любит физические упражнения и разнообразную дея­тельность, спартански презирает лишения. Властен, ревнив, крут, стремится устранять конкурентов, лишен щепетильности. При неприятностях — потребность в немедленных энергичных действиях. Под влиянием алкоголя — усиление агрессивности.

И наконец, церебротоник («мозговой темпера­мент») — быстрая реакция, но в движениях скован, голос тихий. Очень подвижные глаза. Сон неустойчив, легко устает. Повышенная чувствительность к боли,

99

плохо переносит шум. В проявлениях чувств сдержан, склонен к самоанализу. Заметно стремление к интен­сивной умственной деятельности (книги, шахматы). Сопротивляется стереотипному и банальному. В обще­нии с людьми лишен непосредственности, отношение непредсказуемо. При неприятностях — потребность в одиночестве, к алкоголю устойчив.

Было бы слишком просто, если бы оказалось, что эндоморф — это всегда висцеротоник, мезоморф — соматоник, эктоморф — церебротоник. Нет, это далеко не всегда так. Но есть, как показал Шелдон, статисти­ческое тяготение... Чистых, шелдоновских темперамен­тов, конечно, тоже нет, это абстракции. У себя я, нап­ример, определенно замечаю признаки всех трех, при­чем в разных самочувствиях разные. И конечно, легко у висцеротоника заметить черты флегматико-сангви-ника и циклотимика, у соматоника — признаки холе­рические, отчасти шизотимные, а церебротоник — это в какой-то мере и шизотимик, и интраверт, и меланхо­лик...

Нового здесь почти ничего, все вертится вокруг этого уже не одну тысячу лет. Но пришла методическая чет­кость, сообразная веку.

Типология Шелдона быстро привилась в спорте, где параллели телосложения и темперамента выявляются особенно зримо. Не приходится объяснять, что «ядер­ный» тип спортсмена — мезоморф-соматоник. Но тре­неры и врачи заметили, что часть их питомцев уклоня­ется в эктоморфность, а часть — в эндоморфность, и это оказывает серьезное влияние на спортивную судь­бу.

Эктоморфы, стройные, гибкие ребята, очень ловкие, обладают прекрасной реакцией, но недостаточно силь­ны и выносливы, им не хватает спортивной злости, они чересчур «замкнуты на себя». Им нет равных в некоторых игровых видах спорта, например в настоль­ном теннисе, они могут стать неплохими легкоатлета­ми, особенно прыгунами, но в больших атлетических соревнованиях на них рассчитывать трудно.

Другое дело — эктомедиал — нечто среднее между эктоморфом и мезоморфом. Это сухощавый, жили­стый спортсмен, добивающийся иногда поразительных результатов за счет колоссальных вспышек энергии и высокого спортивного интеллекта. Но тренеру трудно

100

работать с ним из-за капризности, индивидуализма (церебротония?). В команде такой спортсмен — солист, но не дирижер.

При чистой мезоморфности и соматонии перед нами универсальный спортсмен — медиал, сильный и неуто­мимый, мужественный и находчивый. Он строен и крепок. Избыток спортивной злости компенсируется у него хладнокровным расчетом, собранностью. Медиа-лы — лучшие капитаны. У них особая жадность к раз­ным видам спорта, они резко удовлетворяются чем-то одним. Такие спортсмены — великолепные многобор­цы.

И наконец, мезоморф с эндоморфным уклоном — коренастый и добродушный атлет, с мощными мыш­цами и довольно солидным подкожным слоем, облада­ющий медвежьим упорством, несколько медлитель­ный, но с хорошей координацией движений, прекрасно уживающийся в команде. Это главным образом тяже­лоатлеты, метатели, ватерполисты, борцы тяжелых весовых категорий.

А вот переброс на другой уровень. Недавно один американский социолог, анкетируя несколько тысяч студентов, выяснял, как они представляют себе идеаль­ную работу.

Получилось три основных типа:

1) «Податливые». Озабочены отношением к себе ок­ружающих. Легко подчиняются указаниям (хотя и предпочитают распоряжаться). Ценят возможность быть полезными, склонны к гуманитарным професси­ям (преподавание, медицина).

2) «Агрессивные». Озабочены достижением успеха (успех важнее независимости или человеческих отно­шений). Любят командовать. В отношении человечес­кой природы скептичны: «Если ты сам о себе не поза­ботишься, тебя обманут». Предпочитают торговлю, бизнес, рекламу, юриспруденцию.

3) «Отрешенные». Превыше всего ценят самостоя­тельность («быть свободным от надзора») и творчес­кий, оригинальный характер труда. К человеческой природе отношение неопределенное. Тяготеют к искус­ству, архитектуре, естественным наукам.

Эти три социо-психотипа вполне соответствуют шел-доновским телесно-органическим темпераментам. ..А какой я?.. А я тип, знаете ли, везучий.

101

ЭГО. Вагон № 13.

Письмо с дороги, ноябрь 197... год.

(Интермедия)

— Ну-с, доложу я вам, дьявол, черт или как его там, гнался за мной по пятам, как обманутая невеста, аж до самого места, где в знак протеста отстал. А мес­то оное — Пицунда, где помножается секунда на снег, сосновую иглу и на распятие в углу. Благодать, ребя­тушки, несусветная, море еще купальное, птицы поют, как весной, горы синеют бархатные в белых шапках, а в воздухе ангельский смех над мрачно-вонючей Москвой.

Но, знаете ли, что такое 13-й вагон? Аварийный, сумасшедший вагон. Хотел я уконтрапупить радиоточ­ку, глядь, а на уже сломана, сломана навсегда — во включенном положении: дикий ор в ухо 38 часов подряд. Я сказал: по пятам гнался. Где-то не доезжая Таганрога поезд повернул в ОБРАТНУЮ СТОРОНУ, ибо за час или два перед тем на пути нашем было КРУШЕ­НИЕ, самое натуральное — столкнулся пассажирский с товарным. Сколько там народу угрохалосъ, неизвестно. Поехали в объезд, а вагон, как я уже сказал, аварийный. Никогда еще в таком не ездывал: рессор — никаких, качка — направо-налево-вверх-вниз... А стуку! Если бы Гаргантюа записался в стукачи, он бы так стучал. Казалось, вагон взламывает чья-то рука со стороны туалета, который не работал (другой туалет тоже не работал, оттуда ревело и гукало титаническое приви­дение). В этом вагончике абсолютно все оказалось сломанным: все замки, запоры, закрутки, задвижки, титан, отопление — ни тебе чаю, ни кипяченой водич­ки, не побреешься, а верхний свет гас и зажигался по совершенно иррациональной программе. Наши бедные проводницы, такие добренькие вначале, очень быстро превратились в двух клокочущих ведьм, тем более, что какой-то буй буянил всю ночь и блевал, его всю-то ноченьку били проводники-грузины из соседних вагонов, а под конец засунули в топку, после чего отопление чудесным образом заработало, но он, мерзавец, перед этим успел так загадить оба прохода в соседние ваго­ны, что мы оказались намертво отрезанными от ос­тального мира. Чудовищные толчки и вибрации спихива­ли сверху то один, то другой бебех, так что спать можно было только привязавшись к потолку. Во время

102

одного из прыжков меня ухнуло потолком по темени, погас свет. В следующий миг, когда свет возжегся, я обнаружил себя на жене соседа, который понимающе улыбался. Жена не сопротивлялась. Репродуктор пел: «Зеленый-презеле-е-ный, как моя звезда...» Вышел отды­шаться в тамбур. Глядя сквозь заматеревшую стекло-вину в мимобегущую тьму, ощутил внутреннее подмиги­вание. Шаг назад — ив этот самый миг с адским грохотом обрушилась толстенная железная крышка, закрывавшая в стенке тамбура нишу неизвестного наз­начения (вероятнее всего, для транспортирования расч­лененки) — обрушилась как раз на то место, где толь­ко что должна была находиться моя голова. Да, брат­цы, главное все-таки вовремя двинуться. Ну, и в довер­шение, уже иссякнув, кто-то снаружи вздрогнул бу­лыжником в коридорное окно, но пробил только одно стекло. Это было уже утречком. Облачность уже разлагалась на глазах, как капитализм, флюиды струи­лись сквозь позвоночник. Последний мелкий прихвостень еще пытался посадшпь меня не в тот автобус, я даже уплатил сорок копеек, но ЧТО-ТО МНЕ ЗДЕСЬ НЕ ПОНРАВИЛОСЬ, и он сдался.

Умолкаю на неопределенное время — а именно на доделку книги, не беспокойтесь. Пишите часто, но помногу.

Ваш

P. S. Перечитывая эту бодягу, вдруг понял, почему женщинам кажется, будто у Алешковского громовой голос. На самом деле у него тихонький тенорок, но он с таким убеждением изрекает мат, что возникает эф­фект психологического усиления, хорошо знакомый по театральному шепоту. Если бы шепотом сказать Брежневу при народе «пошел...»,— у присутствующих лопнули бы барабанные перепонки.

20. Про щитовидную железу, баскетбол и о том, за что любят длинноногих

Медленно, но верно мы все же подбираемся к глубин­ным мосткам между обликом и характером. Вот гормоны.

103

Па своей известности,-^.медицине они уступают раз­ве что витаминам. Я назвал бы их чрезвычайными и полномочными послами самих генов — послами, кото­рым надлежит оказывать влияние на все и вся в орга­низме, от волос до почек. Мы еще не знаем точно, сколько их; признанные поставщики — эндокринные железы, но в последнее время все более подтверждается правота старых физиологов и врачей, которые утверж­дали, что каждый орган, каждая ткань, каждая клетка обладают внутренней секрецией.

Гормоны — это рост и пропорции, полнота и худоба, мужественность и женственность. Это глаза, волосы, кожа. Это статика внешности, но также и тонус психи­ки, влечения, и интеллект, и подвижность. Это апатия и жизнерадостность, раздражительность и боязливость, агрессивность и дружелюбие — все, что выявилось в исследованиях эндокринной патологии и гормональ­ных препаратов и что в самом открытом и грубом виде наблюдаем мы у животных, повинующихся своим ес­тественным циклам.

Химические мосты, связывающие все со всем,— они в крови, в тканях, в каких-то ничтожных дозах, но сколь могущественны!

Если развитие организма позволительно назвать гормональной симфонией, то генотип — ее партитура, а среда — и дирижер и аудитория. Периоды жизни — части симфонии, в которых ведущие партии постепен­но переходят от одних инструментов к другим.

Ребенок: главную партию исполняет «железа детства», вилочковая. От нее, видимо, эта феноменальная под­вижность детской психики, эта непоседливость. Все прочие железы тоже работают: и гипофиз, мозговой придаток — верховный эндокринный главнокомандую­щий, заведующий ростом, и надпочечники, и щито­видная. Половые — тоже, но как бы под сурдинку, приглушенно до поры до времени.

Можно уже определить общий психофизический склад, увидеть ярких пикников и астеников. Однако «автра все может перемениться: коротыш вытянется, длинненький остановится, раздастся, тихоня станет забиякой, драчун /притихнет.

Если какая-то железа серьезно, хугстадт, это уже чад­но: «едостаточиоа»! щитовидной *— вялость, тусклый взгляд, какая-то. ,даекладцая полдота, весь из тупых

104

обрубков; если слишком сильно приторможены поло­вые — тоже ожирение, но другого типа.

Подросток: начинается могучее крещендо гипофиза, который вздымает весь эндокринный оркестр, только вилочковая железа сникает. Быстрые, резкие перемены внешности и психики. Первую скрипку некоторое вре­мя играет щитовидная железа: и вот возбужденность, взрывная раздражительность, обидчивость, упрямство и резкие немотивированные смены настроения. Длин­ная шея, длинные руки и ноги, тощий, какой-то дра­ный, и глаза немного выпученные. В бурных гормо­нальных звучаниях столько диссонансов...

Очень многие подростки и юноши проходят через стадию, которую можно назвать временной астенич-ностью,— когда преобладают вытягивание, худоща­вость. Конституциональных астеников можно считать как бы зафиксировавшимися в этой стадии. Щитовид­ная железа у них обыкновенно звучит очень сильно, всю жизнь, и это, видимо, играет существенную роль в происхождении нервозности, во многих проявлениях шизотимности. Да, многие, если не каждый, проходят, пусть мимолетно, через стадию шизоидности, весна человеческая чревата шизофренией, но не стоит пу­гаться, черный плод вырастает редко.

Вот постепенно устанавливается гармоничность об­лика, и все отчетливей и мощнее звучит партия поло­вых желез. Пока она звучит фортиссимо, пока щито­видная еще сильна, а вилочковая не окончательно смолкла — это юность и молодость; когда щитовидная успокаивается, когда вилочковой уже не слышно сов­сем, а половые входят в умеренный ритм — это зре­лость телесная.

В это время наращивают свою деятельность парные надпочечники, главные железы второй половины жиз­ни; они часто в значительной мере берут на себя фун­кции угасающих половых желез. Особенно большую работу выполняют надпочечники у пикников. Но пос­тепенно их мелодия заканчивается, и вся программа симфонии сходит на нет.

Среда — интерпретатор — может ускорять или замед­лять темп исполнения отдельных частей, регулировать громкость, выразительность, выявлять оттенки во не может вносить в партитуру никакой отсебятины. На это решаются только эндокринологи.

105

Впрочем, насчет отсебятины еще вопрос. Есть такие сильные вещи, как микроэлементы. В местностях, где в воде и почве большая нехватка йода, у людей плохо работает щитовидная железа (йод входит в ее гормон), растет зоб, развивается кретинизм.

Местноклиматические влияния мощны и таинствен­ны. Там, где живут пигмеи, много карликовых живот­ных и растений. Одна из гипотез: нехватка цинка в почве. Не станут ли потомки пигмеев быстро расти в новом климате?

Японцы, выросшие в США, особенно на западе стра­ны, по росту и пропорциям лица и тела сильно отлича­ются от своих родителей-азиатов, приближаясь к типу долговязых американцев. Климат? Или питание?

Сходным образом действует на детей и молодых людей пребывание в Прибалтике: там худеют и вытя­гиваются. Два брата-близнеца, совершенно одинако­вые, отправились служить оба во флот, но один в Прибалтику, другой на Дальний Восток. Тот, что слу­жил в Прибалтике, вырос на шесть сантиметров и прибавил в весе два килограмма: дальневосточник, наоборот, вырос на два сантиметра, а прибавил шесть кило. После возвращения вес братьев вскоре сравнял­ся, в росте же осталась разница в 2,5 сантиметра (полтора дальневосточник все-таки нагнал).

А знаменитая акселерация? Так и неизвестно пока, почему каждое новое поколение растет все выше, раз­вивается все быстрей. В последнее время произошло просто-таки наводнение этой длинной порослью: то изящно-плоские, то здоровенно-тяжелые, они в 15 лет смотрят сверху вниз на родителей, которые считались когда-то высокими, и телесно уже вполне готовы стать папами и мамами. Питание? Радиация? Может быть. А может быть, и ранний избыток впечатлений, который через сердцевину мозга, гипоталамус, действует на гипофиз.

Никто ни дня, ни часа не остается тем же, но у одних облик в основном готов уже с детства, чуть ли не с рождения, и всю жизнь только «редактируется», другие же проходят через множество... Год-другой — и их уже трудно узнать, а потом вдруг надолго останавливаются в каком-то одном качестве. Или, наоборот, устойчивый облик вдруг с какого-то момента начинает резко ме­няться.

106

Есть самая общая схема композиции, но у каждого гормональная симфония звучит на свой лад. Сильно ли, слабо ли, долго ли, коротко ли у одного звучат одни инструменты, у другого другие. Порой какая-то партия звучит фальшиво, а то и весь оркестр играет кто в лес, кто по дрова.

Гигантский рост, громадные тяжелые конечности, крупные черты лица при гипертрофии мозгового при­датка; карликовость при атрофии. Лунообразное лицо, особая вздутая полнота, чрезмерный волосяной покров при повышении функции надпочечников; дряблая ху­доба, смуглость, обильные родимые пятна при пони­жении; щитовидное пучеглазие с застывшим выраже­нием ужаса... Вид евнуха при недоразвитии половых желез...

Это крайности, а сколько бесчисленных переходов, образующих текучую область нормы, сколько ничем не примечательных, примелькавшихся обликов, скрываю­щих субпатологию.

Худощавый человек с бледной нечистой кожей, вздернутой верхней губой, бесформенным носом... Только специалист высшей квалификации разглядит в этом облике врожденную недостаточность секреции маленьких околощитовидных железок. Это недостаточ­ность не той степени, чтобы привести человека в кли­нику, но ее вполне хватает на многие неприятности: дрожат руки, мелко подергиваются различные мышцы. А его признавали то ипохондриком, то неврастеником.

Здесь множество неизученных тонкостей, такая мас­са индивидуальных нюансов. Важно не только количес­тво и качество гормонов, но и реакция на них тканей-адресатов. Похоже, что при некоторых видах шизофре­нии мозг перестает должным образом реагировать на гормоны; быть может, этим же объясняются и некото­рые случаи извращений...

В крови у мужчины всегда наряду с мужскими есть некоторое количество женских гормонов, у женщины соответственно наоборот. Но индивидуально, как выяс­нилось, такие соотношения могут быть самыми разно­образными: при среднем содержании мужских (у муж­чин) — повышенное содержание женских, или чересчур много и тех и других, или чересчур мало, и так далее... Естественно, все это должно как-то влиять и на облик и на поведение. Как?

107

Если бы знать, если бы были однозначные соотноше­ния... Мы можем заметить, что некоторые мужчины весьма или несколько женственны, иногда только чуть-чуть, в каких-то поворотах, в неуловимых движениях; немало и женщин с той или иной примесью мужест­венности. Далеко не всегда это неприятно. Мне кажется даже, хотя, возможно, я ошибаюсь, что именно такая чуть повышенная примесь начала другого пола (при достаточно сильной выраженности своего собственно­го) причастна к повышенной одаренности и что типы крайне односторонне мужественные или женственные имеют мало шансов на интеллектуальную незауряд­ность.

К спорту гормоны тоже имеют серьезное отношение. Не будем касаться вопроса о спортсменках-женщинах, скажем о мужчинах. Тренеры баскетбольных команд, разыскивающие сверхдвухметровых гигантов, которые не бросают, а вкладывают мяч в кольцо, много бы дали, чтобы сделать своих добродушных питомцев поживее и порасторопнее. Увы, это не просто, ибо гормональный тип этот отличает нервно-психическая замедленность.

В самом деле, зачем таким великанам еще и спе­шить? Поэтому, вероятно, они так редки: в природной борьбе проигрыш в скорости слишком серьезен, и в отдаленные времена отбор их, надо думать, не мило­вал. Умственные способности таких гигантов часто оставляют желать лучшего, но могут быть и нормаль­ными, иногда даже повышенными. Свою медлитель­ность они могут компенсировать точностью.

(К этому типу принадлежал один наш известный хирург, недавно умерший. Росту в нем было 2 метра 3 сантиметра. Это был человек эпически, феноменально добрый. Студенты и больные его обожали. У нас в стране он был пионером переливания крови. Я видел, как он оперирует: необъятные ладони его накрывали чуть ли не весь операционный стол, и под ними все происходило само собой.)

Иная картина, когда сверхдеятельность гипофиза сочетается с повышенной щитовидной функцией. Та­кие гиганты для баскетбола клад: щитовидный гормон ускоряет реакции. Изумительные, стройные великаны-атлеты. Высокая возбудимость, подвижность. Но — раздражительность. Постоянное внутреннее беспокой-

108

ство, какая-то глубокая, странная для таких размеров неуверенность в себе. Они самоутверждаются в интен­сивной деятельности. Внешнее поведение может быть сверхуверенным и спокойным, они находчивы и иног­да достигают удивительного самообладания. Интеллект бывает чрезвычайно высоким.

К этому типу, в крайнем его выражении (я отвлека­юсь от спорта), принадлежал Петр I: рост 2 метра 4 сантиметра, очень выпуклые «щитовидные» глаза. Маяковский, которого кто-то из друзей назвал «воло­оким»... Таких гигантов и субгигантов мы находим среди выдающихся деятелей многих областей: от поли­тики до искусства, от Линкольна до Станиславского. Они олицетворяют собой красоту человеческой мощи, и все же где-то в самом основании своей душевной организации несут нечто детски наивное, беззащитное.

Гормон щитовидной железы химически близок адре­налиновому семейству, непременному участнику всех баталий нервного напряжения. Избыток гормона щи­товидной железы рождает богатейшую палитру повы­шенного эмоционального тонуса: от приятной ожив­ленности до страшного возбуждения, от легкой нервоз­ности до неугасимой тревоги.

В бурных сценах, происходящих в общественных местах, когда кто-то обвиняет кого-то в безобразии, активной стороной нередко оказывается женщина со «щитовидкой»: она нападает, кричит, возмущается, она нетерпелива, она спешит...

Щитовидная раздражительность вспыхивает как хво­рост и всегда направлена на какое-нибудь конкретное, сейчас происходящее безобразие, которое необходимо немедленно прекратить... Не такова раздражительность человека с недостаточностью околощитовидных желез: это недовольство более глубокое, постоянно загоняемое внутрь, у него нет энергичного «щитовидного» выхода.

У надпочечников — целый букет гормонов; кроме нервного топлива, адреналина, они выделяют еще груп­пу гормонов с совсем иным назначением и иной хи­мической структурой — стероидные. К этой группе относятся и половые гормоны. «Стервоидные» — так иногда называют коллеги эти гормоны, очевидно, по той причине, что их избыток может вызвать сильную агрессивность и несдержанность влечений. Но в не­большой степени перепроизводство этих гормонов,

109

напротив, способствует хорошему тонусу и психичес­кой уравновешенности.

Гормональную «норму», вообще говоря, установить вряд ли возможно. Всегда тонкий индивидуальный баланс. Какой-то инструмент начинает фальшивить — и все идет прахом: психоз, сосудистые неприятности, опухоль... Личная норма может оборачиваться внеш­нею ненормальностью: то, что было ненормальным в один период жизни, дальше может оказаться спаси­тельным.

Крепкая старость, долгожительство, когда даже в неважных внешних условиях сохраняются и подвиж­ность и более или менее ясная голова,— это прежде всего эндокринная мощь, гармония гормонов. Однако и среди таких стариков я в последнее время пытаюсь различать, чисто зрительно и умозрительно, индивиду­альные варианты: кто на чем держится. Вот эта старая женщина с какой-то удивительной моложавостью и во внешности и в поведении — явно на щитовидке, кото­рая в молодости, наверно, причиняла ей неприятности. А это уже другое: семидесятилетний старик, бодрый, свежий и энергичный, женится на молодой, появляют­ся дети, а у него еще и увлечения, жена ревнует. И курит, и от рюмки не откажется, и никакой диеты, и работает как паровоз. Другой от десятой доли всего этого тут же погибнет, а ему хоть бы что. Да, лет на девяносто его хватит; впрочем, кто знает: а если завтра инфаркт?

Психоэндокринные портреты можно рисовать беско­нечно: то, что мы здесь затронули,— капля в море.

Старые физиономисты, в меру своей наблюдатель­ности, кажется, ухватили что-то от психоэндокриноло­гии, но еще и сегодня мы далеки от постижения тайн этой области, где биологическое неведомыми дорожка­ми переходит в социальное. О психоэндокринных ти­пах можно с уверенностью говорить лишь как о каких-то общих эмоционально-интеллектуальных расположе­ниях, о гаммах обликов внутри широких регистров. Окончательный выход в личность слагается из пере­менных многих порядков. Как малейшее выпадение в ансамбле мимики сказывается на общем выражении лица, так химические нюансы гормональной симфо­нии могут менять глубинный настрой личности.

Но иногда и сильнейшие эндокринные сдвиги не

110

влияют на психику заметным образом, а при многих тяжелых эндокринных нарушениях мы находим и блестящий интеллект и высокую социальную полно­ценность.

Вообще можно сказать, что в организме человека все связано и все достаточно независимо — в этом угады­вается какая-то мудрая гибкость природы. Никакое соотношение, никакая корреляция признаков не абсо­лютна, все вероятно, и только современный математи­ческий аппарат освобождает, наконец, нашу мысль от обывательской прямолинейности лобовых «да» — «нет». На столько-то «да», на столько-то «нет», ну а в конкрет­ном, индивидуальном случае — давайте посмотрим.

У старой шарлатанки хиромантии родилась недавно вполне благоприличная внучка: дерматоглифика — наука о кожных рисунках. Вот, кстати, великолепная модель соотношения типического и индивидуального! Нет ни одного человека на Земле, у которого отпечаток пальцев повторил бы отпечаток другого или даже свой собственный на другой руке, и этим давно воспользо­вались криминалисты. Вместе с тем есть исчерпываю­щая шкала типов и подтипов, подробная иерархия от самого общего до уникального. Каждый может найти свое место на полочке рядом с почти двойником. А занимается дерматоглифика в медицине тем же, чем ее бабка в житейском море,— предсказаниями.

Четырехпальцевая «обезьянья» борозда на ладони иногда служит ценным вспомогательным признаком для ранней диагностики некоторых видов врожденной умственной неполноценности (у новорожденных пона­чалу трудно бывает разобраться в «хабитусе»). Но эта борозда встречается изредка и у психически полноцен­ных людей. Среди душевнобольных необычные ладон­ные рисунки (детали в виде овалов и тому подобное) встречаются в среднем в два раза чаще, чем у здоро­вых. Один английский исследователь считает, что нашел на ладони «сердечный треугольник»: у людей с таким треугольником повышен риск раннего заболева­ния сердца. Знали ли хироманты этот признак?

А что скрывается за корреляцией между относитель­ной длиною ноги и емкостью краткосрочной памяти?.. Не ее ли имел в виду Остап Бендер, когда заметил, что девушки любят молодых, длинноногих и политически грамотных?

111

21. О жаворонках и совах

Они были уже не четвероногие, но еще не двуногие, еще не двуногие, но уже не четвероногие. Издали их можно было принять за подростков-людей, а вблизи — вблизи это были странные, жутковатые обезьяны. Покрытые негустой шерстью, они быстро бегали, лов­ко лазали и с равной прожорливостью питались плода­ми и небольшими животными. Всего каких-нибудь полтора-два миллиона лет назад.

Потомки присвоили им скучное наименование авст­ралопитеков...

Но сколько же ггужно было пройти лабиринтов, сколько миновать тупиков, чтобы стать, нет, только получить возможность стать человеком. Сколько пре­тендентов на эту вакансию было безжалостно забрако­вано! На конкурс ринулась целая ватага антропоидов, но у одних оказалась слишком короткая шея, у других чересчур тяжелые челюсти, у третьих слишком плос­кие зады. Ничего смешного, есть нешуточные доказа­тельства, что если бы не особое строение большого ягодичного мускула, наши предки никогда не смогли бы укрепиться в прямохождении.

Это называют критическим периодом давления отбо­ра. За какой-то миллион лет — увеличение мозга в полтора раза, появление осознанного коллективного труда, речи, мышления. Был какой-то лихорадочный спрос на мозги: или срочно решительно поумнеть, или погибнуть (теперь или никогда!), а чем больше ума, тем больше требуется еще — и дальше, дальше...

Чтобы мозг был большим, нужно, чтобы ребенок рос долго, а для этого надо научиться любить детей и самому иметь максимум мозгов. Научиться жить вместе, научиться понимать и терпеть друг друга, смирять свой эгоизм и получать не абстрактное, а конкретное, животное удовольствие от радости другого существа. Не только сильнейший, но и умнейший самец должен был получать преимущественное право распространять свои гены.

В этот критический период, когда ковался наш вид, и был обеспечен психогенофонд на десятки и сотни тысяч лет вперед. Он выковывался, пока не было дос­тигнуто плато: эпоха культур.

Куда ни глянь, всюду человек — самый: самый ум-

112

ный, самый сильный, самый приспособленный, самый предусмотрительный, самый злой, самый добрый, самый-пресамый... Понятно: мощнейший в мире мозг, все отсюда, да и весь организм удался на славу. Вот только за всем этим самым еще не знаем мы, что же есть самое человеческое. Обучаемость, воспитуемость, говорят одни. Человек

— самое обучаемое в мире животное. Это основа всего. Человек может стать чем угодно, достичь чего угодно

— потому что жесткое наследственное программирова­ние сведено к минимуму, поведение предельно откры­то—и огромный нервный избыток. Человек «специа­лизирован на деспециализации». Человеческая всевоз-можность, человеческое разнообразие: человек самый всякий.

Самосознание, говорят другие. Рефлексия, бесконеч­ные цепи самоотчета. Выбор из собственной всевоз­можное™, зачеркивание и выбор самого себя, самосот­ворение. Свобода воли.

Общественность, говорят третьи. Единственно под­линная социальность человеческого существа, его уни­кальная психическая связь со всем обществом, со всем видом через культуру. «Культурная наследственность»

— преемственная передача всего человеческого, что накоплено и .без чего надо начинать все сначала, со страшно открытой программы.

Совесть, говорят четвертые. Осознанное чувство от­ветственности за себя, за других, за народ, за вид... Но совести надо учить... Или это инстинкт?

И то, и другое, и третье...

Как же шел отбор психических свойств? Почему человек — самый всякий?

Обратимся к частности на уровне даже не психики, а физиологии. Вот одна простая модель — гипотеза, объясняющая происхождение по крайней мере некото­рых видов бессонницы.

«Жаворонки» и «совы». Клиницисты и физиологи установили, что по суточным ритмам активности люди делятся на эти две разновидности. «Жаворонки» легко встают утром, бодры днем, к вечеру утомляются, ночью спят крепко. «Совы» только к вечеру входят в опти­мальный тонус, прекрасно работают по ночам, утром же и большую часть дня бездарно сонливы. Есть, ко­нечно, и промежуточные варианты, и привычка делает

113

свое дело, но в основном два этих типа выражены достаточно четко.

С обыденной точки зрения «жаворонки», конечно, более нормальны и приспособлены. Они гораздо мно­гочисленнее, и суточный ритм общества следует их типу. Ведь человек все-таки дневное животное. «Совы», если не заняты на специальных ночных работах, ока­зываются в положении неприспособленных: какие-то неврастеники...

Откуда же взялся этот отклоняющийся, «совиный» ритм?

Дело слегка проясняется, если обратиться к жизни некоторых обезьян. У бабуинов, живущих на земле, среди опасных хищников, вся стая никогда не спит одновременно: всегда есть бодрствующие, бдительные часовые. И не мудрено: если бы засыпали все обезьяны разом, стая была бы быстро истреблена, и в первую очередь крепко спящие детеныши, ее будущее. Трудно думать, что обезьяны специально назначают дежурных; проще предположить, что отбор сохранял лишь те стаи, где ритм сна отдельных особей был достаточно асин­хронным.

Но если так, то проникнемся уважением к нашим «совам»! Наверное, это наследники часовых древних стоянок, потомки тех, благодаря кому вид, еще, быть может, не вооруженный огнем, выстоял против страш­ных ночных врагов.

Между прочим, люди, страдающие «совиной» бессон­ницей, отличаются и некоторыми психическими осо­бенностями: в их характере много глубинной тревож­ности, их внутренняя ориентировка заметно смещена в будущее, они ответственны и предусмотрительны до чрезмерности...

Так в тумане утерянной целесообразности вырисовы­ваются смутные призраки прошлого, и мы находим оправдание некоторым человеческим странностям.

Многоголовая гидра отбора требовала и многообра­зия и единства. Индивидуальный отбор не прекращал­ся, но главной единицей отбора с незапамятных вре­мен был не человек-одиночка, а популяция. Стая, ста­до? Какой-то самый естественный, первичный коллек­тив, наиболее типичная первобытная группа.

Вот здесь и нужны были самые всякие. Первичная группа оказывалась чем-то вроде надорганизма, ему

114

нужна была универсальность, самые разнообразные отклонения, которые могли бы использоваться как запасные козыри на случай неожиданных перемен.

Психического единообразия требовалось настолько, чтобы возможно было совместное существование, но не больше. А то и меньше. Конечно, прежде всего нужна достаточная масса умеренных, средних, неопре­деленных, способных при случае ко всему, но эту мас­су тонкой бахромой должны покрывать крайние, укло­няющиеся, узкоспециализированные.

И синтонный циклотимик — это сгущение нормаль­ного коллективного человека — не тот ли благодетель­ный и необходимый тип, который цементировал под­линное человеческое единство первичной группы, единство, основанное не на власти и страхе, а на сим­патии и любви? За свою великолепную эмоциональ­ность он расплачивается циклотимией... А крайний шизоид, возможно, являет собой тип психической организации, который тогда предрасполагал к жизни охотника-одиночки, вне стада. Когда было еще куда уйти (кругом джунгли), такие отделялись — и погиба­ли, если не обладали в компенсацию какими-нибудь выдающимися способностями, позволяющими им найти свою нишу. И тогда они давали начало новой линии.

Но все это в достаточной мере абстрактные рассужде­ния, предельное сжатие вероятностей. Стихия психоге­нофонда не делает точных повторов, а дает лишь вари­ации, она обновляется непрестанно, рождая непредус­мотренное, жаждущее себя испытать...

ЭГО. Из дневника

...Откуда же, почему — жуткое убеждение, убежде­ние-чувство: невысказанность равна смерти?

А наверное — это правда.

Бездонное богатство у меня — моя жизнь. И есть связка волшебных ключей — мое слово, которое может все, моя мысль, которая любит все, моя музыка, кото­рая — всё...

Что мешает мне взять эти ключи — и... открыть­ся?..

Мешает жизнь, сама жизнь. Выходит — необходимо

115

умереть, чтобы высказаться'/.. Или и вправду разное — жизнь и душа?..

Запечатление — послание в Вечность, отчет Богу. А я?..

Упустил огромное множество характеров, сцен, ис­торий. Просто по лени. Не записывал. Пациенты — море портретов, сюжетов...

Надежда на воображение — выстроить образы из обломков памяти. Мое воображение сильнее действи­тельности. Реальность — всего лишь плагиат моих снов, журналистская версия Откровения.

Что-то стыдное чуется в записывании за действи­тельностью — нечто среднее между стукачеством и воровством. Понимаю, эта эмоция всего лишь оправды­вает мою лень. И все же — либо записывать за жизнью, либо жить, черт возьми. Ну вот, записал — вот слям-зил кусочек жизни в свою тетрадку, расписавшись тем самым, что ты в этот момент не жил, а что-то зажилил.

— Господи, пошли мне озарение. Господи, сними с души моей пелену, дай мне увидеть, что нужно делать, только увидеть — и силы придут...

22. Украли личность

По натуре вы доверчивый человек, но жизнь научила вас осторожности. Лишь одному-двум людям вы реша­етесь доверить самое сокровенное, но и при этом всег­да испытываете чувство невысказанности. С некоторых пор вы поняли, что по самому большому счету человек безысходно одинок, но вы уже почти смирились с этим и рады, что есть по крайней мере немногие люди, с которыми об этом можно забывать.

Вы довольно-таки упрямы, но ваша воля иногда вам отказывает, и это сильно переживается. Вам хотелось бы быть более уверенными в себе, в некоторые момен­ты вы просто презираете себя за неуверенность — ведь, в сущности, вы понимаете, что не хуже других. Бывае­те раздражительны, иногда не в силах сдержаться, осо­бенно с близкими людьми, и потом жалеете о своих вспышках.

Нельзя сказать, чтобы вы не были эгоистичны, иног­да даже очень, но вместе с тем вы способны, забывая о

116

себе, делать многое для других, и если взглянуть на вашу жизнь в целом, то она представляет собой, пожа­луй, во многих отношениях жертву ради тех, кто рядом с вами. Иногда вам кажется, что вас хитро и деспотич­но используют, вас охватывает бессильное негодова­ние. Много сил уходит на обыденщину, на нудную текучку, много задатков остается нереализованными, да что говорить...

Вы уже давно видите, сколько у людей лжи, сколько утомительных, никому не нужных фарсов, мышиной возни, непроходимой тупости — все это рядом, и сами вы во всем этом участвуете, и вам противно,— а все же где-то, почти неосознанно, остается вера в настоящее, нет-нет и прорвется.

Вы самолюбивы и обидчивы, но по большей части умеете это скрывать. Вам свойственно чувство зависти, вы не всегда в нем сознаетесь даже себе, но вы способ­ны от души радоваться успехам людей, вам близких и симпатичных.

Ну хватит. Узнали себя? Да, да, именно вы, читаю­щий сейчас эти строки. Как я все о вас выведал? Види­те ли, с помощью небольшой телепатической штучки. А если серьезно, то взял и списал с первого попавше­гося человека, догадайтесь, с кого. Нет, я вас не знаю, клянусь. Просто написал, что мне в голову пришло, имея перед глазами единственную модель — ну, если хотите, себя. Или не себя, это все равно.

Это можно назвать эффектом неопределенности, или, если угодно, таинством демагогии. Есть такие растя­жимые слова и фразы — они многозначны, а потому почти ничего не значат, но в личной адресовке вдруг, как губки, начинают пропитываться значением, стано­вятся просто магическими, человек верит, что это только о нем, только ему. Это та самая блистательная неопределенность, которая так эффектно работает на самых разных уровнях. Так пишут стихи. Так прорица­ют. Так соблазняют.

Недавно подсунули мне помятую рукописную копию астрологического календаря, составленного будто бы знаменитым дипломатом Яковом Брюсом, сподвижни­ком Петра. Взглянул на свой гороскоп и схватился за голову: вот это да, все совпадает.

«В большинстве самолюбивы, горды и властолюбивы. Умеют при надобности подавлять свои вспышки...

117

Красотой не отличаются... В угоду наслаждениям и чувственным удовольствиям допускают злоупотребле­ния здоровьем...»

Посмотрел гороскопы нескольких знакомых: батюш­ки, все верно. Показывал — подтверждают, удивляют­ся, правда, кое-кто говорит: ерунда, знаем мы эти штучки.

Ставили и такой опыт. Сотрудникам некоего учреж­дения, нескольким десяткам, разослали личные пись­ма, в которых предлагали под сугубым секретом узнать по почерку характер: «Вышлите образец почерка, мы вам пришлем вашу характеристику». Все, естественно, выслали. Через некоторое время каждому прислали один и тот же стереотипный ответ, составленный из общих фраз: тираду, наподобие той, которую читатель только что прочел. Просили ответить, верно или невер­но определен характер. Ответ «верно» в 70 процентах. Солидно!

Может быть, и в самом деле все мы в чем-то так одинаковы, так похожи. Или это внушение и самовну­шение — человеку просто навязывается какой-то взгляд на себя, он невольно так и смотрит, так и ви­дит — ведь во всяком есть всякое. А может быть, дело в этом проклятом дефиците информации по отноше­нию к самому себе — каждый так плохо себя знает и у каждого такой психологический голод, что готов про­глотить любую дешевку, любую нелепость? И не толь­ко по отношению к себе. Этакая девственная неосве­домленность. Но ведь я тоже клюнул, хотя и не считаю себя круглым невеждой в психологии и, кажется, дос­таточно копался в себе.

Да... Ну бог с ним! Сейчас вот я начинаю думать, что напрасно об этом заговорил здесь, преждевременно. Что лучше было отнести это в «Исповедь гипнотизера», которая впереди, там ведь речь пойдет о внушении вплотную... А вот теперь приходится нудно требовать от читателя, чтобы он это запомнил,— этот эффект демагогии, потому что мы к нему еще вернемся, а сейчас взяли его совсем в другом повороте...

Дело в том, что эффект неопределенности всегда присутствует и требует исключения в тестовой ситуа­ции.

Снова зашевелились признаки Лафатера, Галля и китайских гадальщиков...

118

23. Как рождаются мягкие интеллигенты

Первое столкновение Человека и Теста происходит в том возрасте, когда Человек учился играть в прятки. Известная считалка:

На златом крыльце сидели:

царь,

царевич,

король,

королевич,

сапожник,

портной —

кто

ты

такой —

представляет собою, конечно, один из первых тестов, рожденных человечеством.

Было обследовано семь детей в возрасте от 2 лет 8 месяцев до 12 лет.

Среди них оказалось:

царей — 3,

королевичей — 2,

сапожников — 1 (2 года 8 месяцев).

И один (8 лет) спросил: «А химика среди них не сидело?»

В дальнейшем тест подстерегает человека в самых неожиданных местах.

— Назови быстро (!) нечетную цифру в пределах десятка!

— Один!

— Гений!! _ ц

— Это тест.

— А другие?

— Три — дурак, пять — талант, семь — посредствен­ность, девять авантюрист.

Чушь! — радостно кричит гений и в тот же вечер испытывает процедуру еще на пяти знакомых. Неотразимые в своей глупости, эти простенькие быто­вые психологизмы пощипывают самолюбие и достав­ляют моменты щекочущего торжества над ближним: ведь в тот миг, когда испытуемый задумался над отве­тов, он уже во власти оракула, и ничто не отвратит приговор.

119

Нарисуйте на бумаге шесть кружков по кругу, вот так:





Скачать 4,22 Mb.
оставить комментарий
страница5/15
Дата30.09.2011
Размер4,22 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх