Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах icon

Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах



Смотрите также:
Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах...
Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах...
Www koob ru Р. С. Немов психология втрех книгах...
Р. С. Немов психология втрех книгах...
Www koob ru Р. С. Немов психология втрех книгах...
Леви-Брюль Л
Www koob ru Р. С. Немов психология Втрех книгах...
Библиотека психологии Р. С. Немов психология Втрех книгах...
Владимир Владимирович Личутин Раскол. Роман в 3-х книгах...
1 Человек и культура...
Книга рабби Леви Ицхака из Бердичева «Кдушат Леви»...
Владимир Леви



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
вернуться в начало
скачать

Мы обычно следуем за нашими склонностями напра­во и налево, вверх и вниз, туда, куда влечет нас вихрь случайностей. Мы думаем о том, чего мы хотим, лишь в тот момент, когда мы этого хотим, и меняемся, как то животное, которое принимает окраску тех мест, где оно обитает. Мы меняем то, что только что решили, потом опять возвращаемся к оставленному пути; это какое-то непрерывное колебание и непостоянство... Мы не идем, а нас несет, подобно предметам, которые уносятся течением реки то плавно, то стремительно, в зависимости от того, спокойна она или бурлива...

...Не только случайности заставляют меня изменять­ся по своей прихоти, но и я сам, помимо того, меня­юсь по присущей мне внутренней неустойчивости, и кто присмотрится к себе внимательно, может сразу же убедиться, что он не бывает дважды в одном и том же состоянии.... В зависимости от того, как я смотрю на себя, я нахожу в себе и стыдливость, и наглость; и

53

целомудрие, и распутство; и болтливость, и молчали­вость; и трудолюбие, и изнеженность; и изобретатель­ность, и тупость; и лживость, и правдивость; и уче­ность, и невежество; и щедрость, и скупость, и расто­чительность...

Мы все лишены цельности и состоим из отдельных клочков, каждый из которых в каждый момент играет свою роль. Настолько пестро и многообразно наше внутреннее строение, что в разные моменты мы не меньше отличаемся от себя самих, чем от других...»

Я бы подписался под этим — но это написал Мон-тень четыреста с лишним лет назад. За это время схематические типологии людей — характеров, лич­ностей, темпераментов — плодились не переставая, и конца им не видно. Кречмеровские шизотимики и циклотимики — тоже «большие абстракции», которыми психология, кажется, уже сыта по горло. Все эти под­разделения слишком широки, потому что под одну рубрику подпадает великое множество совершенно различных людей, и слишком узки, потому что ни один человек никогда ни в одну рубрику целиком не укладывается, тип всегда прокрустово ложе.

И тем не менее... Тем не менее без типологий не обойтись. Они нужны, потому что все-таки помогают как-то прогнозировать человека, помогают мыслить, пока мы помним об их искусственности и условности. При взгляде на человека «поперек» это просто необхо­димо.

Человек — как дом; с высоты полета можно опреде­лить обший тип строения; на земле, в непосредствен­ной близости, видны архитектурный стиль и черты индивидуального решения, если они есть. Для тех же, кто живет в этом доме, он всегда уникален и не срав­ним ни с какими другими...

Короче, что же мы все-таки скажем насчет того, что у черта и у добродетели нос острый, а при юморе тол­стый?

11. Удивительное изящество

Ко мне пришел старый товарищ, навещающий меня довольно регулярно. На сей раз я ему понадобился профессионально.

54

В чем дело?

А вот в чем: на данный момент он превратился в зануду с толстым носом. Так по крайней мере он сам себя воспринимает.

— Сам себе противен. Жуткая лень.

— Но ты всегда был ленив, сколько я тебя помню.

— Не то. Приходишь домой, валишься на диван. Лежал бы целый день.

— Устаешь.

— Раньше работы было больше, приходил как огур­чик.

— Переутомился, накопилась усталость.

— Уставать не с чего.

— А что?

— Да не знаю сам. Повеситься охота.

— Я те дам.

— Серьезно.

— Я тебя сам повешу, давно собираюсь.

Вижу, что серьезно. Не настолько, чтобы класть в клинику, но лечить надо. Переменился, голос стал надтреснутым. И весь он притушенный какой-то или придушенный. И я знаю, на этот раз у него ни дома, ни на работе, ни в сердечных делах ничего не переме­нилось к худшему, все в полном порядке. Эта штука, депрессия, в нем самом, и это меня не удивляет.

(Что-то подобное было две или три весны назад, когда он тоже сник, скис на некоторое время без вся­ких видимых причин, но все незаметно само собой обошлось.)

— Ясно, доктор.

Он покладист. Он всегда был покладист, за исключе­нием эпизодических вспышек взбалмошного упрямст­ва. С ним всегда легко поладить и договориться. Вот и сейчас, я уверен, он не обидится, если узнает себя в этом портрете под другим именем, он поймет, что мне это надо, и этого довольно. Я не должен ему объяснять, что и себя при случае использую, что нельзя упускать экземпляры. А он экземпляр: классический кречмеров-ский синтонный пикник. (Сейчас расскажу, что это такое.) И притом он чертовски нормальный человек, настолько нормальный, что это иной раз меня раздра­жает, и я, причисляющий себя к средним по кречме-ровской шкале, рядом с ним иногда чувствую себя почти шизофреником.

55

— При этом ты недалек от истины,— острит он, или что-нибудь в этом духе.— Так что я там, говоришь, пикник?

Когда он садится в кресло, это целая поэма, это непередаваемо, это очаровательно, это вкусно. Как он себя размещает, водружает и погружает! Но сейчас, квелый, он и садится не так.

«Пикник» — это «плотный», «синтонный» — «созвуч­ный». Плотный и созвучный.

Конечно же, он толстяк, добродушный толстяк осо­бой породы. Особенность породы состоит в чрезвычай­ной органичности, естественности полноты. Женщина-пикник — это пышка или пампушка. Такие толстяки толсты как-то не грубо, они толстые, но не жирные, тонкой фактуры. Даже при очень большой тучности пикник сохраняет своеобразное изящество, может быть, потому, что руки и ноги остаются сравнительно худощавыми — впрочем, не всегда, но у Мишки имен­но так. Голова объемиста, кругла, с наклонностью к лысине, шея коротка и массивна, широкое мягкое лицо с закругленными чертами. У пикников не бывает длин­ных, тонких, хрящевато-острых носов! А если нос та­кой — это уже не совсем пикник.

Когда я увидел портрет Кречмера, умершего несколь­ко лет назад, я понял, кто был первым изученным экземпляром.

Комплекция пикника крайне изменчива, он может быть даже худощав и все же оставаться пикником. Мой Мишка сбросил в армии двадцать три килограмма, то ли от напряжения, то ли от прибалтийского климата: ел он там раза в три больше, чем дома. Вернувшись, потерял аппетит, но за пару месяцев восстановил свой центнер.

Главная же причина столь странного изящества, несомненно, заключается в особого рода двигательной одаренности. Движения синтонного пикника округлы, плавны и согласованны, хотя в них нет мелкой точнос­ти. Он действительно легко несет свой вес: позы целе­сообразны, непринужденно меняются, осанка естест­венна, хотя, может быть, и недостаточно подобрана; речь хорошо модулирована, с разнообразными, выра­зительными интонациями (среди них немало превос­ходных артистов).

Соответственный вид имеет и почерк (это показал в

56

специальном исследовании наш психиатр Жислин) — плавный, равномерный, слитный, с волнистыми лини­ями и закругленными буквами, с сильными колебани­ями нажима: видно, что мышечный тонус меняется быстро и своевременно, и вместе с тем чувствуется поток, единое, связное течение. Такой «циклоидный» почерк был у Баха, Гёте, Пушкина, Дгома-отца, Купри­на... Ну и Мишка попал в эту компанию. Правда, у него в буквах чересчур много зазубрин и каких-то неоконченных хвостов, но этому легко найти объясне­ние: он учится на заочном, и у него вечно что-нибудь не сдано. А может быть, виноват и комплекс неполно­ценности, который у него, безусловно, есть.

Но что же такое в конце концов синтонность?

Это сложное понятие и весьма важное. В общем-то никто толком не знает, что это такое, хотя синтонного человека определить легко. Кречмер, как и в другом, поступил тут сообразно собственному темпераменту: бросил отличный термин, чуть копнул и помчался дальше, а вы додумывайте.

Психиатры обычно называют синтонными тех, с кем легко общаться. Такой человек легко настраивается на вашу волну или вы на его. Трудно понять, от чего это зависит, но в присутствии синтонного человека вы чувствуете себя легко и естественно, точно так же, как и он в вашем. Контакт будто на подшипниках, никакой напряженности, и даже вроде настроение улучшается. Вы только что познакомились, но он вас давно знает, а вы его, у вас понимание с полуслова и без всякой фамильярности, хоть за гладкостью этой может не стоять ровнехонько ничего.

Может быть, это просто антитеза занудства. Предель­ная синтонность — это, кажется, и есть обаятельность. Впрочем, нет, обаяние — свойство иного порядка. Но это и не простая легкость, не быстрота реакции, а именно что-то лично направленное. Можно быть син-тонным и в медленном, флегматическом темпе. Пред­сказуемость? Да, пожалуй. И именно приятного свой­ства. Какое-то особое ощущение взаимопонимания, может быть (и скорее всего), не соответствующее дей­ствительности...

Так вот, Кречмер решил, что среди людей синтонных часто попадаются пикники, а среди пикников — син-тонные, хотя такое сочетание ни в коей мере не обяза-

57

тельно. И эти самые синтонные пикники часто имеют наклонность к циклотимии... Или так: родители, оба или один, яркие пикники, никакой циклотимии, но она прослеживается у потомков, хоть они и не отлича­ются пикническим сложением. Или у пикников рожда­ются не пикники, но синтонные. Словом, какое-то тяготение. И опять непонятное.

Что же мой Мишка?

Дадим немного продольного измерения.

В детстве он был худеньким, востроносым и не осо­бенно добродушным; временами это был даже малень­кий дьяволенок; собрал, например, однажды ораву сверстников-первоклашек, чтобы отлупить «профессо­ра» из своего же класса, который стал потом его люби­мым другом. Это был поступок, рожденный завистью: «профессор» был какой-то инакомыслящий, рисовал зверюшек.

Класса с пятого, однако, Мишка начал быстро расти, толстеть и добреть. Однокашники — въедливая мелюз­га,— заметив это, начали его поддразнивать и, видя, что отпора нет, стали доводить, пока не распсихуется, и тогда — спасайся, кто может: гнев его был страшен, кулаки тяжелы. С одним таким доводилой, которого все боялись, с Ермилой-третьегодником, он три раза серьезно стыкался и три раза пускал ему кровь из носу. Это была безраздельная победа. Мишку стали после этого больше уважать, но доводить не перестали, толь­ко делали это еще изощреннее: например, били сзади «по оттяжке», поди узнай кто, или стреляли из рогатки в ухо. Уж очень соблазнительным он был козлом отпу­щения.

Тут бы ему в самый раз стать озлобленным, раздра­женным, угрюмым, так нет: он все добрел, толстел и, несмотря на все измывательства, становился общи­тельнее и симпатичнее. Все словно отскакивало от него, злопамятства никакого: отлупив обидчика на одной перемене, на следующей он мог за него заступиться, и крепко.

Но вот измывательства наконец прекратились, ме­люзга подросла. В девятом и десятом это уже общий любимец, большой толстый Мишка, душа-парень. У него два-три очень близких друга, которым он искрен­не предан, но вообще-то он знает всех и все знают его, потому что он очень хороший парень. И любит он всех,

58

почти всех, кого знает, и знает всех, кого любит, и любит не всех вообще, а каждого в отдельности. Каждо­го он каким-то необъяснимым образом понимает, с каждым находит не то что общий язык, а какую-то общую тональность, иногда вызывая этим глухую рев­ность у бывшего «профессора», который в те времена был совсем не таков.

Завидовать Мишка уже не умеет (потом опять нау­чится), а радоваться чужому успеху мастер, и тайну хранит, хоть и трепло. Он поразительно участлив, живет делами друзей, каждому, не колеблясь, спешит на выручку, не думая о себе, и, когда надо, в ход идут его здоровенные кулаки.

Учится он слабо из-за расхлябанности и лени, всегда масса глупейших ошибок в диктантах, но способный, схватывает на лету, некоторые экзамены сдает блестя­ще. Чтобы хорошо учиться, ему не хватает честолюбия и этой чудовищной способности отличников концент­рировать внимание на том, что неинтересно, внушая себе, что это интересно.

Для меня и сейчас загадка — это столь неожиданное, стихийное проявление человеколюбия, пусть прими­тивного, но такого действенного и земного. (Правда, со школьных лет оно претерпело некоторые метаморфо­зы.) Ведь он имел полные основания вырасти и само­влюбленным, черствым эгоцентриком: младший ребе­нок в семье, над которым беспрерывно кудахтали мама, няня, сестра. Слепая любовь могла другого испортить, но ему она вошла в кровь и плоть. Его школьный комплекс неполноценности сказался, я полагаю, лишь в том, что в десятом классе он пошел в секцию бокса; боксировал он смело, но не хватало резкости и быстро­ты, прогресса не было, и он оставил это занятие.

Обыкновенное, в высшей степени обыкновенное ра­ботящее семейство... Иногда истеричное переругива­ние, слезы: «Мишка не учится...» Да, в семье витал дух какой-то физиологической доброты, осмелюсь так ска­зать. Его сестра и мать тоже пикнички. Покойный отец, скромный бухгалтер, никому в жизни не сказал обидного слова. Это был, как я понимаю теперь, насто­ящий меланхолический циклотимик: малообщителен, но не замкнут, пессимист, но доверчив и в самой глу­бокой печали умел ценить шутку. Этот уютный человек был не прочь выпить в тесном кругу близких. Он был

59

неудачник, но в своих неудачах винил только судьбу да себя самого. Он мог быть ворчуном, но не мизантро­пом.

«Все эксцентричное, фанатическое им чуждо»,— пи­сал Кречмер о таких людях. «Неморализующее умение понимать особенности других». Какая-то особая жиз­ненная теплота, непроизвольное сочувственное внима­ние ко всему живому, к детям особенно, какая-то очень естественная человечность. Они отзывчивы, но не из общего чувства долга или усвоенных понятий о спра­ведливости, которых как раз может не быть, а по не­посредственному побуждению, здесь и сейчас. Я бы назвал это альтруистическим инстинктом, если бы альтруизм, правда, совершенно иного рода, но не ме­нее, а, может быть, более действенный, не был свойст­вен и многим представителям другой стороны оси. И если бы среди самых что ни на есть синтонных цикло-тимиков не встречались и самые эгоистические мер­завцы.

Это уже иное измерение, но представители каждого из полюсов входят в него по-своему.

12. Дальнейшие похождения толстого дьявола

Из трех разновидностей циклотимного темперамента, которые различал Кречмер: живой тип, тихий, самодо­вольный тип, меланхолический тип,— моего Мишку нельзя отнести ни к одной, а вернее, можно ко всем трем сразу. Когда он в своей депрессии, то это тип тихий и малохольный (слово это, хоть и далеко от научной терминологии, наиболее точно передает Мишкино состояние, и заменить его мне нечем). В это время он становится особенно похожим на своего отца, весьма неважно относится к собственной персоне и особенно высоко ставит других. При депрессиях у циклотимиков это закон, в тяжелых случаях дело дохо­дит до пышного бреда самообвинения; у депрессивных шизотимиков такое бывает редко, скорее речь идет об общем разочаровании.

Но вот депрессия постепенно проходит, и Мишка вступает в фазу, которую можно назвать промежуточ­ным тонусом. Скверное самоощущение покидает его, он делается благодушным, но еще вялый. Теперь это,

60

пожалуй, спокойный юморист, одна из разновидностей тихого, самодовольного типа, а по старинной термино­логии — флегматик. «Удобный муж, философ по крови, даже при обычной дозе разума», по определению Кан­та. Мишку можно в это время назвать и толстокожим рохлей и отдаленным потомком Обломова.

Всеобщему принципу избыточности флегматик про­тивопоставляет торжество экономии: прежде всего ничего лишнего, тише едешь, дальше будешь. Это стайер жизненных дистанций, гений отсрочек: не тер­пит, но ждет, не превозмогает, но игнорирует. Он не баловень судьбы, как сангвиник, которого она иногда для острастки крепко наказывает, он не холерик, чтобы вырывать ее милости силой, незнакома ему и хрони­ческая невезучесть меланхолика: судьба относится к нему с почтительным равнодушием, точно так же, как и он к ней. Если он ваш друг, то дружба с ним — проч­ный гранит; он обволакивает своей флегмой горести и заботы, он охлаждает горячие вихри сумасбродных, идей. Если он гениален, то гениальность его кротка, если он зауряден, его заурядность величественна и окружена ореолом трезвого консерватизма. Если это художник, то он наивный эпический чудак, раз и нав­сегда успокоенный в своем удивлении. Это Пришвин, мудрый ведун, хранитель загадки жизни.

При всей своей темной скрытности меланхолик в конце концов понятен; флегматик же — истинная вещь в себе, непроницаемая прозрачность, непостижимая самодостаточность.

До такого мой Мишка, конечно, не дотягивает, флег­матичность для него, повторяю, переходный этап. В хорошем своем тонусе, который обычен, это живой и, я бы сказал, весьма самодовольный тип (хотя мала­хольные нотки все же есть). Он приходит всегда с анекдотом, который еле доносит, проделывает виртуоз­ный пируэт в кресле и начинает болтать.

Болтовня его, к чести пикнического сословия, никог­да не утомляет. Он всегда уместен, не праздничен, но согревает. Конечно, он тут же выложит последние но­вости про общих знакомых, жизнерадостно сообщит, что с кем-то полаялся, чем-нибудь хвастанет, но с обязательной самоиронией, отпустит пару терпких, но добродушных шпилек в адрес хозяина, моментально войдет в курс его теперешних дел, предложит одно,

61

другое, всегда конкретно и реально. Попутно выяснит­ся, что он кому-то что-то устраивает, кого-то выручает, кому-то помогает переехать на новую квартиру... Все это без тени надрыва и самопожертвования, с оттенком бравой беспечности. У него есть одна поразительная особенность: появляться в нужный момент. Он может год не давать о себе знать, но случись несчастье, и он тут как тут. Телепатия?

Этот бескорыстный блатмейстер, подвыпив, произно­сит человеконенавистнические речи и грозится стать бюрократом. Оказывается, далее,— хотя об этом он болтает меньше,— что и на работе он тоже что-то проворачивает и пробивает, не журавля в небе, но синицу в руки, что-то вполне достижимое, отчего и дело сдвинется, и всем будет хорошо, и прогрессивка. Он, конечно, никуда не лезет, его не дергает бес прод­вижения, но как-то само собой получается, что его затягивает в водоворот все новых дел и людей, в орга­низационное пекло.

Это его стихия: тут надо переключаться, быстро сооб­ражать, перестраиваться на ходу, и ему нравится. Это не то что сидеть и изучать сопромат — ух-х!..

Я отдаю себе отчет в том, что и наполовину не рас­крываю здесь личность Мишки: все идет только через призму его темперамента, так сказать, снизу. Ни Мишку, ни других представителей этого человеческого полюса я ни в коей мере не собираюсь идеализировать.

Если на мгновение попытаться взглянуть «сверху», то оказывается, что именно естественная, интимно-эмо­циональная привязанность к людям, к конкретному и сегодняшнему, мешает им подниматься над своею средой, даже если у них есть к тому интеллектуальные основания. Они, может быть, в большей мере, чем кто-либо, оказываются психологическим продуктом непо­средственного окружения. Отсюда при «физиологиче­ской», раз от разу легко пробуждающейся доброте — жизненные установки, далекие от идеалов добра, рас­четливость, соединяющая цинизм со своеобразной стыдливостью, приверженность суетным мнениям, сте­реотипам, некритическая внушаемость.

Смачное остроумие Мишки меня тонизирует, повы­шает аппетит, но меня удручает его решительное игно­рирование (не скажу — непонимание) так называемых высоких материй. Ах, как непробиваем он в вопросах

62

эстетики! Выше текущей политики не летит, стокило­граммовый ползучий эмпиризм тянет его вниз. Я по­нимаю, что нельзя с одного вола драть три шкуры, но, зная потенциальную вместимость его мозгов, я не могу смириться с этим самоограничением, мне непонятно это упрямое отчуждение от умников...

Но это уже другой разговор.

Так кто же он в своем лучшем тонусе?

До неприличия нормальный человек — раз. «Энер­гичный практик» — разновидность живого типа на циклотимной палитре Кречмера — два. Но также и «беспечный, болтливо-веселый любитель жизни». (Уж это точно, любитель, хотя и далеко, далеко не утончен­ный.) Экстраверт по Юнгу — три... Прошу прощения, забежал вперед. Но и по-традиционному, от Гиппокра­та до Павлова — конечно, сангвиник. Но не такой, как этот:

«Руффин начинает седеть, но он здоров, со свежим лицом и быстрыми глазами, которые обещают ему еще лет двадцать жизни. Он весел, шутлив, общителен, беззаботен, он смеется от всего сердца, даже в одиноч­ку и без всякого повода, доволен собою, своими близ­кими, своим небольшим состоянием, утверждает, что счастлив; он теряет единственного сына, молодого человека, подававшего большие надежды, который мог бы стать честью семьи, но заботу оплакивать его пре­доставляет другим; он говорит: «У меня умер сын, это сведет в могилу его мать», а сам уже утешен. У него нет ни друзей, ни врагов, никто его не раздражает, ему все нравятся, все родные для него; с человеком, которого он видит в первый раз, он говорит так же свободно и доверчиво, как с теми, кого называет старыми друзь­ями, и тотчас же посвящает его в свои шуточки и историйки; с ним можно встретиться и расстаться, не возбудив его внимания: рассказ, который начал пере­давать одному, он заканчивает перед другим, заступив­шим место первого».

Нет, это не Мишка. Этот субъект, запечатленный острым взглядом превосходного наблюдателя характе­ров Лабрюйера (XVIII век), являет собой крайний вариант сангвиника, возможно, тот самый, по свойст­вам которого русский психиатр Токарский отнес его к разряду патологических. За легкомыслие, или, лучше сказать, легкочувствие. На это вознегодовал Павлов:

63

ведь по его физиологической классификации сангви­ники - это как раз самые приспособленные: и сильные, и уравновешенные, и подвижные.

Тут, конечно, смотря как подходить. С одной сторо­ны, этот Руффин вроде бы, в самом деле, здоровее и счастливее всех; он начисто лишен отрицательных эмоций. Благодаря какому-то фокусу своего мозга он находится в том раю, к которому прочие столь безус­пешно стремятся самыми разными способами. Он превосходнейшим образом приспособлен к действи­тельности, приятен в обществе. С другой же стороны, это настоящее психическое уродство, какое-то недораз­витие центров отрицательных эмоций, родственное столь редкостному отсутствию болевой чувствитель­ности; только там опасности подвергается сам инди­вид, а здесь...

По какой-то ассоциации вспоминаю, что встретил однажды человека, который прогуливал на одной це­почке пса, на другой — кота. Все, конечно, подходили и спрашивали, как это на цепочке оказался кот. Хозяин, обаятельный, уже довольно пожилой человек с арти­стической внешностью, рассказывал (видно, уже не­считанный раз, но с прежней словоохотливостью), что кот этот ученый, пределывает немыслимые штуки, знает таблицы логарифмов и систему йогов, что он обеспечил своему владельцу квартиру и много других жизненных благ, что однажды в Одессе его (кота) дол­жны были снимать в' очередном фильме, а он сбежал ночью в форточку и пропадал четыре дня, а деньги-то за простой шли, и пришлось кота посадить на цепь и кончились для него гулянки.

Кот между тем мрачно мочился.

Обаяние хозяина улетучивалось. Удовлетворенные отходили, появлялись новые слушатели (дети, старуш­ки), а владелец кота уже с азартом рассказывал о своей жене, которая тоже дрессированная, потому что двад­цать лет в одной комнате со зверьем — это надо иметь терпение, а у него еще жил австралийский попугай, который заболел вшивостью и подох, после того как врач-кожник намазал его ртутной мазью, и маленький нильский крокодильчик, которого ему невесть как привез знакомый. Крокодильчика держали в детской ванночке, а когда ванночка стала мала, продали за хорошую цену знаменитому профессору медицины, и

64

тот поместил его у себя в приемной, в специальном бассейне, и к нему перестали ходить пациенты.

Впрочем, тин Руффина в чистом виде, вероятно, весь­ма редок. Ибо, как заметил Кречмер, «многие из этих веселых натур, если мы с ними поближе познакомим­ся, оказывается, имеют в глубине своего существа мрачный уголок».

13. Смотри в корень

В царстве рая, среди безоблачной легкости, в искрис­том веселье, в беспрерывной смене деятельностей и удовольствий — уголок ада, в котором остановилось время.

А может быть, он и царит? Исподволь, где-то там, в глубине. Может быть, вся эта веселость, и блеск, и лег­кость — великолепная постройка на шатком фундамен­те, испытанный способ убегания от себя?

Острый глаз клинициста уловил на каждом из полю­сов характерную «пропорцию» тонусно-эмоциональных свойств. Пропорцию не количественную, а качествен­ную, и как одномоментное соотношение, и как колеба­ние во времени. Циклотимик: между веселостью и печалью, между радостью и тоской (колебания эмоци­онального тона) и между бодростью и вялостью (коле­бания активности). Шизотимик — между чувствитель­ностью и холодностью, между обостренностью и ту­постью чувства, между экзальтацией и апатией (коле­бания тонуса и чувственной интенсивности).

Пропорции эти — ив одном лице и между многими представителями полюсов — в неравномерном распре­делении.

Теперь обо всем этом можно уже пытаться мыслить и на нейронном уровне. И рай и ад открыты физиоло­гически и анатомически как системы мозговых нерв­ных клеток. Они составляют самую сердцевину мозга, вместе с системами, которые можно назвать тонус-ными. От них зависит уровень бодрствования, актив­ность, внимание, острота восприятия, переключение с одной деятельности на другую... Работа ада — это неу­довлетворенность, боль, страх, тревога, ярость, тоска... Рай — это удовлетворение, благодушие, эйфория, ра­дость, счастье как состояние.

65

3 В. Леви, кн 3

Конечно, дело здесь обстоит не так просто, как, нап­ример, с центрами кашля или чихания. Райскоадские и тонусные возбуждающе-тормозные системы связаны со всем и вся, пронизывают всю работу мозга, сверху донизу, вдоль и поперек. Какими-то еще не вполне понятными интимными механизмами они связаны между собой, одно без другого немыслимо, двуедино. В их взаимодействии есть что-то от маятника: после интенсивного бодрствования — глубокий сон, после сильной работы рая — «отмашка» ада... «Всякий зверь после наслаждения печален»,— заметил еще Аристо­тель.

Опыты с вживлением электродов в мозг и химичес­кими препаратами показали, насколько могуществен­ны эти системы. Если воздействие на них достаточно сильно, в одно мгновение может перемениться не толь­ко самочувствие, но и мироощущение, и отношение к людям, и даже личная философия, основная стратегия существования.

Очень похоже, что вариации темпераментов зависят прежде всего от свойств этих сердцевинных систем.

Психохимия вмешивается в их ритмы, сбивает внут­реннее равновесие. Насколько выпивший человек оста­ется самим собою? Это зависит в первую очередь от химии его мозговой сердцевины, во вторую — от того, как он воспитан. Огромное таинство — стимуляторы, успокоительные. По сути на какое-то время мы созда­ем искусственный, химический темперамент, но пока еще с малым успехом, почти вслепую.

То же могут делать, и гораздо естественнее, свежий воздух, движение, пища; старые доктора замечали, что меланхолики в деревне иногда превращаются в сангви­ников.

Может быть, Мишкины депрессии берут начало сов­сем не в мозгу, а где-нибудь в надпочечниках, где срываются поставки какого-то тонизирующего гормо­на. Может быть, это просыпается атавизм зимней спячки, но угнетение мозга не равномерно, засыпает, к несчастью, рай, и ад поднимает голову. (Мой цикло-тим проявляется, кроме прочего, в зависимости от погоды: к ясной и теплой я становлюсь более чем сангвиником, к холоду и слякоти — меланхоликом и того хуже.)

А почему так непропорциональна природа? Почему

66

так несправедлива? Почему радость жизни дается од­ним в таком солнечном избытке, другим — кро­хотными просветами, а третьим — в виде сплошно­го затмения, когда о солнце остается только догады­ваться?

14. Кое-что о лошадиной натуре

Прирожденный гипоманьяк, бурлящее средоточие бодрости, оптимизма и деятельности, попал в поле зрения психиатров уже после Кречмера, причем вни­мание привлек главным образом шизотимный его вариант. Но я скажу несколько слов и о циклотимном, как об одном из самых жизнеспособных человеческих типов.

(Маньяк в привычном значении — человек, охвачен­ный каким-то неистовым безумием, манией,— к гипо-маньяку не имеет никакого отношения. В психиатрии термин «мания» проделал сложную эволюцию; в совре­менном смысле «мания», «маниакальность» — состоя­ние, противоположное депрессии: возбужденность с повышенным настроением. Гипоманиакальность — состояние повышенного тонуса, промежуточное между обычным и маниакальным. Прирожденный, или кон­ституциональный, гипоманьяк — человек, для которого такое состояние — норма.)

Таких людей мало, но они столь заметны, что кажет­ся, будто их много. Человек, которого много. Когда говорят, что у кого-то «большой жизненный темпера­мент», чаще всего имеют в виду именно этот тип. Рядом с ним представитель обычного темперамента ощущает себя лодчонкой, попавшей в кильватер гро­мадного корабля. Дыхание неостановимой машины чувствуется во всем: это мотор, за которым нельзя угнаться. Он бешено тратит себя, но у него всегда остается избыток, его хватает на все и на всех. Энергия сочетается у него с сибаритством, чудовищная трудо­способность — с жадной погоней за наслаждениями.

Кого привести в пример? Они всегда на виду, их энергия прорывается сквозь любое занятие, на любой социальной ступени. История пестрит именами таких людей. В сочетании с талантом, даже небольшим, это нечто праздничное, феерическое.

67

Может быть, один из самых ярких — Дюма-отец, гигантский толстяк-сатир, сочно и точно нарисован­ный пером Моруа. Посмотрите на его портрет в книге «Три Дюма», вы согласитесь, что Кречмер был превос­ходным наблюдателем, особенно после того, как срав­ните нос отца с носом сына, сурового моралиста. (Все-таки и в носах писателей можно кое-что разглядеть.) Какой явный сдвиг в сторону шизотимности и в обли­ке, и в творчестве, и в рисунке всей жизни! Уксус — сын вина...

Блестящие реплики, находчивость, мгновенная наб­людательность, фейерверк остроумия, непрерывные рассказы, анекдоты, выдумки... На таких людей можно приглашать, они держат компании и аудитории, запол­няя собой любое помещение на неограниченное время. В больших дозах они просто непереносимы; к счастью, они никогда не задерживаются в частных домах надол­го.

Здесь можно говорить об эксцентричности, но экс­центричности естественной и органичной, идущей от переизбытка, от широты, от веселой, порой циничной самоуверенности. Черчилль, ярко выраженный пикник, принимал не слишком официальных посетителей оде­тым лишь в сизое облако сигарного дыма. Я мог бы привести и другие, более близкие примеры, но лучше оставить простор для читательских ассоциаций. Каж­дый наверняка сам может вспомнить кого-либо из представителей подобной психофизической организа­ции. Гипоманьяк вездесущ: производительность и выносливость, быстрота ориентировки, общительность нередко выносят его на высокие ступени социальной лестницы. Конечно, ему помогает в этом незаурядная способность ладить с людьми и располагать их к себе; если это подлецы, то это обаятельнейшие подлецы.

Завоевать для него легче, чем удержать, и поэтому он идет все дальше, все выше, а если падает вниз, снова начинает с ничего. Зато эти люди быстро проявляют себя в организации новых, рискованных предприятий, где широк простор для инициативы. В ситуациях борь­бы, полной неожиданностей, где требуется быстрая ориентировка, непрерывное напряжение, мгновенные смелые решения, наиболее способные из них иногда вырастают в настоящих вождей и приобретают громад­ную популярность.

68

Они блестящие ораторы. Магнетизм их энергии за­ряжает массы, они действуют на свое окружение почти физическим обаянием. Правда, способность быть вож­дем относится уже скорее к среднему и шизотимному варианту, а в особенности к эпитимному (это после-кречмеровское измерение ганнушкинской школы, бе­рущее человека в его отношении к эпилептическим свойствам): вот где Цезарь, Наполеон, Петр Первый — все эпилептики.




Скачать 4,22 Mb.
оставить комментарий
страница4/15
Дата30.09.2011
Размер4,22 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх