Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах icon

Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах



Смотрите также:
Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах...
Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах...
Www koob ru Р. С. Немов психология втрех книгах...
Р. С. Немов психология втрех книгах...
Www koob ru Р. С. Немов психология втрех книгах...
Леви-Брюль Л
Www koob ru Р. С. Немов психология Втрех книгах...
Библиотека психологии Р. С. Немов психология Втрех книгах...
Владимир Владимирович Личутин Раскол. Роман в 3-х книгах...
1 Человек и культура...
Книга рабби Леви Ицхака из Бердичева «Кдушат Леви»...
Владимир Леви



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
вернуться в начало
скачать

37

Кто музыки не носит сам в себе,

Кто холоден к гармонии прелестной,

Тот может быть изменником, лжецом,

Грабителем. Души его движенья

Темны как ночь, и как Эреб черна

Его приязнь. Такому человеку

Не доверяй...

К сожалению, есть и меломаны-человеконенавистни­ки, и добрые, тонкие люди, абсолютно к музыке глу­хие...

7. Норма сочувствия

Чтобы воспитание человеков сдвинулось, наконец, с многовековой мертвой точки, надо внимательно, с ледяной головой изучить психофизиологию сочувст­вия. Надо точно, научно понять, как становятся воз­можным равнодушие, жестокость, садизм не только извне, но и изнутри, от мозга. Ибо люди, что бы ни говорили, в своих изначальных расположениях не одинаковы.

Да разве только люди? У 10-15 процентов самок любых животных отсутствует родительский инстинкт, и вместо любви к детенышам — равнодушие, а у хищ­ных и каннибальство.

Инстинкт убийства мышей распределяется между кошками неравномерно. У некоторых котят инстинкт этот жестко наследствен, у большинства зависит в примерно равной мере и от наследственности и от обучения, у третьих отсутствует. Уже знакомая нам оптимальная формула популяционного спектра любого качества: гибкая середина с бахромой крайностей.

Природа старается быть ко всему готовой, а ситуация выбирает из генофонда. Исчезнут с земли крысы, мыши — род кошачий не пропадет, выживет за счет тех, кому можно и хлебом обойтись, есть такие полу­травоядные коты, толстые и мордастые.

Какие-то зачатки садизма у многих есть — эта страш­ная способность, эта возможность испытывать удо­вольствие от мук другого существа. Наряду с полной способностью сочувствия и даже в какой-то двойствен­ной связи с ней...

У сильно вооруженных хищников "вид сохраняет

38

себя от чрезмерной взаимной жестокости специальн­ыми приспособлениями, похожими на сочувствие: волк подставляет победившему сопернику самое уязви­мое место, и тот, вместо того чтобы кусать, мочится. Побежденный кот падает на спину и истошно орет, вы­зывая рефлекторную остановку карающей десницы... Разошедшегося человека так легко не остановить.

Дети часто предаются мучительству. Терзают муху... Пауку-косиножке оторвали ножки... И пустили по до­рожке.. Издеваются над толстым, нескладным, бьют слабого, робкого, травят чужого, чудного...

Смирим на секунду воспитательский порыв, подой­дем поближе, посмотрим внимательно.

Мучат по-разному, из разных побуждений, по раз­ным механизмам.

Этот еще просто не научился чувствовать, не ощуща­ет, не представляет, что другому существу может быть больно. Еще не срабатывает эмоциональное эхо, а может быть, недоразвито... Бессознательно полагает, что чувствует только он один, живой центр мира, а все остальное как бы и не живое. Забавляется и исследует... Так младенец тычет пальчиком в глаз матери — любо­пытно!.. Стихийное, эмоциональное невежество остает­ся уделом многих: не понимают, что бьют — движени­ем, словом, молчанием.

А вот этот понимает! Чувствует! У этого — острое удовлетворение муками жертвы! корчами! криками! судорогами! — Наслаждение властью! — Тихо... Внима­тельно посмотрите: маленький палач вершит возмез­дие, он мстит мухе за то, что его унизили, не пустили, побили; сегодня муха — это отец, спьяну давший опле­уху, а послезавтра мухой будет очкарик из соседнего подъезда...

Но это не самое страшное. Это, в сущности, обыкно­венно.

Самое страшное — вон у того, который мучает просто так и испытывает удовлетворение не моральное, а физическое, испытывает сладострастие. Это палач по призванию, настоящий садист. Извращено эмоцио­нальное эхо: сигналы чужого ада подаются ему на рай.

..Маленькие дурачки пошли вместе с гаденышем на

чердак и повесили на проволоке кота, громадного,

пушистого, и он дергался, бился, потом сразу затих;

. им было и жалко и интересно, а главное, стыдно друг

39

перед другом и перед гаденышем показать какую-ни­будь дрожь. А потом они разбежались, и всем, кроме гаденыша, стало муторно и захотелось быстрее за­быть... Один дурачок и вправду забыл и готов снова идти с гаденышем," другой не может забыть, но хорохо­рится и, назло самому себе, совершает новые жесто­кости, чтобы совсем задушить это эхо, из которого происходит совесть...

А третий, едва добежав домой, дает себе клятву: ни­когда больше, и спешит обратно, чтобы скорей снять кота. Но роскошный кот уже мертв, и он хоронит его и рыдает, а потом подбирает и выхаживает самых дох­лых заморышей и кормит их, всех кормит и защища­ет, и никогда не охотится...

Есть и те, кого уже изначально никакими силами к мучительству не склонить. Есть! Мало их, слишком мало. Кто они: ненормальные или сверхнормальные? Почему они готовы отдать все, тут же пожертвовать собою, чтобы оградить от мучений другое существо, слабое и беспомощное, даже не человека — щенка, цыпленка! Почему это для них такое острое, глубокое наслаждение — кормить, защищать? Кто их к этому приохотил?

Этого — добрый человек. А этого — никто, сам. Это антисадист. Он не может мстить даже за смертельную обиду, хотя и не трус, и умеет драться. Он приведет противника в состояние беспомощности и остановит­ся, не воспользуется, не добьет. Напротив, подымет, и чаще всего на свою голову. Великодушие? Нет, если хотите, эгоизм. Побежденный для него уже не враг, ему уже стыдно за победу. Чужой ад — всегда и его ад.

Непредсказуемы движения чувств. Крайности питают друг друга: самые жестокие бывают и всех нежней, фашисты часто сентиментальны. Некоторым постигать добро приходится через кошмар.

Но ничто не поможет человеку, лишенному способ­ности эмоционального предвидения — предвосхище­ния эмоций других. Это совершается здесь и сейчас, в душевном взаимодействии, а также в реальности но­мер два — в воображении. (Может быть, это как раз реальность номер один.) Высшие уровни предвосхище­ния чувств: художническое перевоплощение и врачеб­ная интуиция, сравнимая с материнской: искусство не мешать подсознанию.

40

ЭГО. Пунктир небесный

Это уже совершенно ясно, любимые: уничтожение радости на этом свете было бы окончательной побе­дою дьявола. Царство ледяной тьмы, вечная ночь.

Почти так уже, но я здесь, видите? Я к вам Ра­достью послан, и я прошу, умоляю: верьте в лучеспо-собностъ Гармонии.

Помиривший двух детей — спас человечество. Прими­ривший две мысли — открыл Вселенную. Добившийся перемирия двух взрослых, заматерелых врагов — хоть на минутку — даст шанс выжить и состояться своим детям и внукам.

Плотность взаимосвязей в богоприродном мире, про­низанном человеком, уже такова, что ни одна песчинка всем прочим не безразлична; все за всех отвечают, живем всеединой жизнью.

Не уставайте вылавливать всех чистых детей из всех грязных вод. Кое-каких при этом нечаянно можно и утопить — а потому спасайте и грязных тоже.

8. Ещё раз о морде лица

Эскалатор... Всю жизнь в Москве, но не привыкну. В толпе, на улице можно отключиться от лиц, смотреть в небо или под ноги, а здесь — некуда. Неостановимо. Сколько встреч и — это чудовищно! — никакого обще­ния. Нет, неправда, вот кто-то оглянулся, оглянулись и вы... О, догнать бы, заглянуть бы в лица-мысли, лица-судьбы тех, что скрылись в тесноте на ступенчатом хребте...

Долго, пристально, бесконечно смотреть друг на дру­га люди могут лишь очень редко. Обычно же глаза, встретившись, по какому-то негласному уговору торо­пятся разойтись: задержаться немного, еще чуточку — и врозь, по делам, по магазинам, на потолок. И вообще избегают люди смотреть друг другу в глаза. Почему?

Да просто некогда. Ни к чему. Взору нужна подвиж­ность. Фиксация — тяжелая нагрузка, насилие над вниманием — вызывает оцепенение, гипноз.

Почему так тягостен, так неудобен чей-то чужой, неотрывный взгляд, почему чувствуется даже спиной, почему вызывает недоумение, неприязнь, раздраже-

41

ние? Неуютно, хочется спрятаться, вас пронизывают, ощупывают...

Хотя у некоторых животных взаимное созерцание тоже входит в ритуал любви, в основном оно не озна­чает ничего хорошего. «Я тебя сейчас съем».— «А это посмотрим, кто кого».— «Посмотрим».— «Посмотрим». Когда застывают друг против друга два петуха или два кота,— ситуация напоминает эпизод из известного фантастического романа, где два гипнотизера, добрый и злой, вздувая на лбу жилы и обливаясь потом, сцеп­ляются взглядами в мертвой схватке: кто кого пере­гипнотизирует. Точно так ведут себя, выясняя свои муж-ские отношения, самцы гориллы. Кто-то из со­перников не выдерживает и опускает голову, признавая себя подчиненным. Все интеллигентно, без физическо­го насилия. С гориллой можно прекрасно поладить, если не смотреть ему в глаза, он этого не выносит.

Звери боятся человеческого взгляда, не зря боятся... Самого злобного пса можно усмирить, если поймать его взгляд и с абсолютной уверенностью двигаться прямо на него... Мне случалось так успокаивать разо­шедшихся злыдней; но трудно сказать, что же на них действует — взгляд или...

Еще неизвестно, насколько собака различает выраже­ние человеческого лица. Собака редко фиксирует взгляд, для нее это нецелесообразно, она ведь пресле­дователь движущегося. Если собака на что-то долго смотрит, то впадает в оцепенение — род гипноза, за­фиксированный у некоторых пород в стойке. А вот кошки, животные-поджидатели, те могут смотреть долго, кота не пересмотришь. Кошки и на добычу, и друг на друга долго глядят, завороженно.

Мы опять подошли к физиономике.

Чем выше по эволюционной лестнице, чем ближе к человеку, тем больше сигнальное значение физионо­мии, тем тоньше различается выражение глаз. Уже в конце первого месяца жизни маленький гамадрильчик различает выражение физиономии своей мамаши, а если воспитывается людьми — то людей. Скорчите ему гримасу, покажите «морду лица» — испугается. В пять месяцев он уже знает, что смотреть на «морду лица» вожака нельзя. А что делает человеческий малыш, испугавшись или застеснявшись? Отводит глаза. Пря­чет лицо!

42

Младенец, как и обезьяныш, реагирует на физионо­мию уже с конца первого месяца жизни, пытается общаться и с куклами, если их физиономии достаточ­но напоминают человеческие. Нормальный малыш четырех месяцев ответит улыбкой на улыбку или доб­рое выражение и заплачет, если посмотреть на него строго. Это, конечно, чисто инстинктивная реакция. По моим наблюдениям, младенцу нравятся движения рта (он пытается им подражать) и не нравятся движения бровей и век. Если вы стояли у клетки макаки или шимпанзе и эти особы пытались вас напугать, вы поймете, в чем дело.

Мимика, особо глазная, играла в первобытном обще­нии огромную роль. В нашем общении она оттеснена речью, смещена в безотчетное, но богатство ее сохра­няется и живет. Мимическое обучение и тренировка идут всю жизнь, и уже трудно разобрать, что здесь врождено и инстинктивно и что — результат усвоения, передачи. Будет ли итальянец, выросший в Норвегии, оживленно жестикулировать? Представители взаимо­удаленных культур при встрече первое время испыты­вают трудности в понимании мимики. У некоторых индейских племен в обычае полное подавление мими­ки, маскообразность. У японцев — загадочные ритуаль­ные улыбки. Китайцы, глядя на европейских туристов, удивлялись, почему те все время сердятся: так они толковали поднятие бровей, европейский жест удивле­ния. А белые миссионеры приходили в ужас от «черно­го смеха», которым некоторые племена Африки выра­жают свой гнев...

Когда мы разговариваем с кем-то в присутствии постороннего, то в моменты особенно эмоциональные, например, при смехе, бросаем взгляды в сторону этого присутствующего, словно приглашая его разделить наши чувства или проверяя, разделяет ли он их. А тот, поймав такой взгляд, обычно делает взглядом тот же ответный знак участия, какую-то неопределенную мину: мол, вижу и в общем одобряю, хоть и не знаю, что... Или, наоборот, старательно замыкается... Все это загадочно!

Вот вы случайно встретились с глазами напротив сидящего, задержались чуть дольше обычного — и уже на принцип, уже гляделки: а вот возьму и не отведу, а вот кто кого... Смотрим... Да, настоящий маленький

43

психологический поединок, до крайности глупый, но исполненный тайного смысла. При победе — пустяко­венькое, но торжество. Опытные тренеры учат боксе­ров: смотри сопернику прямо в глаза уже при рукопо­жатии, в бою не отводи глаз...

Смотреть друг на друга — значит выяснять отноше­ния.

9. Закон наглости. Психология поединка

— Не люблю людей уверенных,— признался мне од­нажды человек математического ума, сильно чудакова­тый, о котором решительно никогда невозможно ска­зать, уверен он или нет.

— Почему?

— Интегративно-транзитивная функция.— (Не руча­юсь за точность передачи этого математического руга­тельства.) — Парадоксальный минимакс. По достиже­нии предела импонирование минимизируется, транс­формируясь в максимум антипатии.

— Ты хочешь сказать, что самоуверенный нахал да­вит на твою психику?

— Не совсем. Я принимаю локальную уверенность, но отрицаю глобальную: у меня возникает маразм принципов.

— Теперь понимаю: ты просто самец с неустойчивым положением в иерархии стада...

Последовала беседа о животной социологии, об этих иерархиях и рангах, о чинопочитании, которое у всех (и у сверчков, и у коз, и у обезьян, и у амеб). Об Альфе, который клюет всех, ест первый и владеет все­ми самками; о Бете, который клюет всех, кроме Аль­фы, и вплоть до Омеги, которого клюют все... О вели­ком законе наглости: среди наглейших побеждает силь­нейший, а среди сильнейших — наглейший. А также о том, что самый нахальный Альфа теряется, попадая в чужое стадо или на чужую территорию, и самый пос­ледний Омега становится Альфой в своем гнезде. О том, что коровы из одного стада, едва их разделят в хлеву на две группы, начинают вести себя как пред­ставители двух враждующих политических партий: «Мы-ы и они».

Самое любопытное здесь, конечно,— каким образом

44

узнается ранг. У сверчков или ос вроде понятно: по числу щетинок или яйцевых трубочек, по песне. А у коров? У мышей? За что один хомяк уважает другого? Ведь далеко не всегда Альфой оказывается самый круп­ный и физически сильный.

По наглости?..

Об этом знаменитом опыте много писали, и я в том числе. Расхаживает по своей территории Альфа-мака­ка, и подчиненные перед ним лебезят и снимают с него вошек, не смея взглянуть в глаза. Но вот через изящные вживленные электродики с помощью радио­сигнала подается тормозной импульс в миндалевидное ядро мозга. В Альфе что-то меняется... Секунда... дру­гая... И вот уже всем все ясно, и бунт — дело правое. Альфа искусан, исцарапан, оплеван, он уже ниже Оме­ги. Воцаряется Бета. Снова импульс — и Бета низвер­гнут, на троне Гамма, и так до последнего.

Но вот импульсы прекратились. Альфа опомнился, яростно вскакивает и все становится на свои места.

Мы не макаки, но...

Иерархия в детских группах устанавливается очень быстро, обходясь минимальным числом поединков. Вопрос, кто кого сильней, среди мальчишек всегда актуален, и самый сильный — это прежде всего самый смелый и непррклонный. Смещение вожаков происхо­дит редко.

Но вот что важно: наряду с иерархией по доминиро­ванию в детских группах есть и другая — по симпатии. Положение каждого может быть охарактеризовано ко­личеством выборов со стороны других (дружить или не дружить, сидеть вместе или нет — то, что последовате­ли Морено называют социометрическим статусом). И здесь свои Альфы — «звезды» и Омеги — «отвержен­ные». Альфы по симпатии могут быть Омегами по силе, и наоборот. (Соотношение того и другого еще не совсем ясно.)

Чем выше умственный уровень группы, тем более принцип симпатии вытесняет принцип силы, и уже в старших классах школ он обычно преобладает. Какие-то зачатки иерархии по симпатии, судя по всему, есть и у собак и у кошек. Определенно, некоторые из них, не отличающиеся с виду никакими достоинствами, ни силой, ни агрессивностью, оказываются более притяга­тельными для своих сородичей — не корыстно и не

45

сексуально, а просто так. С ними хотят дружить. Мо­жет быть, они сами излучают доброжелательство?..

В общении животных одного вида делаются ставки на разные принципы, ведутся разные игры.

Маленький молодой необстрелянный Бонапарт, при­водивший в трепет матерых боевых генералов, на все 100% использовал закон наглости. Хороший дресси­ровщик легко поймет, в чем тут дело, и, конечно, гип­нотизер тоже. В нас прячется эмоциональная вычисли­тельная машина. Эмоция доверяет эмоции.

Властные жесты и интонации, уверенность, агрессив­ные проявления — это ведь только видимость. Может быть, ткнуть его пальцем — и свалится! Н невольное прогнозирование работает по элементарной логике: что видишь, то есть; как есть, так и будет. Ведет себя уверенно, значит, имеет основания. Значит, много раз уже побеждал или обладает секретным оружием... Если натиск так яростен, значит, сил много... Если такой сильный, то лучше не связываться...

Вся эта логика свернута в простую животную тру­сость, и все решают какие-то доли секунды. Степень агрессивности (трусости), уверенности (неувереннос­ти) — и у противника и у себя оценивается мгновенно. У агрессивного в ответ на свирепость противника аг­рессивность подскакивает, у трусливого — падает... Но вот появляется молодец, против которого тот моло­дец — овца, и овца, против которой та овца — молодец. Настоящий молодец — тот, для которого отступление исключено, — но таких почти нет: отбор давил на них беспощадно, такие быстро убивали друг друга...

На этом зиждется психология поединка. Тактика деморализации, всевозможные приемы запугивания имеют целью создать у противника непроизвольный эмоциональный прогноз поражения, который, если прием удается вполне, руководит поведением.

Но разве речь только о драке?

...Это может делаться мягко и незаметно, интел­лигентно, особенно женщиной: железная ручка в бар­хатной перчатке. В жизненной заурядице это то, что называют умением себя поставить. Как немного и как много! «Ну, с этим можно не особенно церемониться...» Сколь многим блестящим людям не хватает какой-то одной нотки, чтобы заставить с собою считаться. Тай­ная война чувств — даже в нежнейшей дружбе...

46

— Так вот,— говорю я упомянутому чудаку,— атавик несчастный. Срабатывает у тебя банальный эффект супрессии.

— А?..

— Помещают в одну клетку двух шимпанзе. Один — малый способный, но по линии наглости — зауряд­ность среднего ранга. Другой — тупой, но нахальный, шимпанзейский, стало быть, Альфа, генерал Бонапарт. И вот оказывается, присутствие Бонапарта у интелли­гентного шимпанзе интеллект отшибает, он впадает в кретинство, маразм принципов.

Он опять стал ругаться и что-то спрашивать. Я ра­зобрал только:

— Какова степень необратимости?

— Если убрать генерала, интеллект восстанавливает­ся, но после нескольких ошибок возникает невроз, а иногда и инфаркты. Приходится менять клетку. А самое лучшее лечение — поместить интеллектуала в одну клетку с Омегой. Дать самоутвердиться. Понятно?

— Вот это здорово,— обрадовался он.— Я и сам заме­чал...

Мне вспомнился пациент Н. Этого человека одолева­ли патологические сомнения. Он размышлял и рас­суждал по любому поводу, не мог ни на что решиться: работать или поступать в аспирантуру, развестись или продолжать семейную жизнь, которая по одним моти­вам его устраивала, по другим — нет. Делать ли по утрам гимнастику или отпускать бороду?.. Дошло до маразма принципов и полного паралича действий. Н. ни за что не решился бы обратиться ко мне, но его привели, так получилось. Психотерапия была безус­пешной, потому что он глубоко сомневался, стоит ли в принципе верить врачам.

И вот рядом появляется М. Все в сравнении: состоя­ние М. было в десять раз хуже. Он сомневался в собст­венном существовании...

Недосмотр: обычно таких пациентов стараются раз­делять. Чудо не замедлило: Н. стал выздоравливать. Он превратился в рьяного психотерапевта, собственные его проблемы померкли. «Надо переубедить этого чудака». В интонациях и движениях появилась уверенность. «Я понял, к чему шел. Надо уметь сметь».

М. лучше не стало, но кто знает, что было бы, слу­чись по соседству кто-нибудь потяжелее...

47

Открыто давно: лучший способ лечиться психиче­ски — самому лечить.

Смена ролей, взгляд на себя другими глазами... Ста­рый педагогический прием: чтобы отстающий подтя­нулся, надо назначить его ответственным над другим отстающим. Руководящая работа как психотерапевти­ческий фактор. Об этом не думают ни рьяные учителя, ни сверхопекающие родители, ни сверхзаботливые друзья, ни — увы — доктора-психологи, особливо из тех, чьи мотивы в профессиональной деятельности недоосознаны, а, стало быть, и недоочищены. Сколько хищного самоутверждения, граничащего с вожделени­ем, в глазах иных психотерапевтов, как набрасываются они на своих пациентов, какие Альфы и Бонапарты!..

Слышите, человеколюбцы?.. Благодарите несчастных, больных, глупых, плохих, мерзких, немощных и урод­ливых — всех, всех Омег возблагодарите за то, что они низкой своей бытностью дарят вам чувство собствен­ной высоты и нрава на жизнь.

Благодарите — но так, чтобы они об этом не догада­лись...

ЭГО. Из дневника

Дни сыплются в пропасть. Мне уже...

Закончил очередную подцензурную книгу. Вдруг стало ясно, что вся литература, все вообще написанное — не более и не менее как разговоры мертвых с живыми. Буквы — крючки, которыми мы цепляемся за Вечность. Эй вы, слышите? Мы хотим быть! Не хотим исчезать! Не дайте пропасть, ребятушки, пообщайтесь, ну хоть чуть-чуть прикоснитесь, вдохните дух...

Закон выживания — там, на полках — тот же, что и тутошний, телесно-мирской: кто живее, тот и живет. Кто любвеспособнее, тот умножится.

Эй, слышите? Не бойтесь, мы ничему вас не научим. Нам просто хочется поговорить...

10. Здоровье другими средствами

«Черт простого народа большей частью худой, с тонкой козлиной бородой на узком подбородке, между тем как толстый дьявол имеет налет добродушной глупости.

48

Интриган — с горбом и покашливает. Старая ведьма — с высохшим птичьим лицом. Когда веселятся и гово­рят сальности, появляется толстый рыцарь Фальстаф с красным носом и лоснящейся лысиной. Женщина из народа со здравым рассудком низкоросла, кругла как шар и упирается руками в бедра.

Словом, у добродетели и у черта острый нос, а при юморе — толстый. Что мы на это скажем?»

Таким игривым вступлением начал свою серьезную книгу «Строение тела и характер» Эрнст Кречмер, немецкий психиатр. В двадцатые годы, когда Фрейд штукатурил и конопатил здание психоанализа, а Пав­лов завершал постройку системы условных рефлексов, этот энергичный врач, гипнотизер-виртуоз, оригиналь­ной и изящной концепцией соединил психиатрию и психологию с антропологией, эндокринологией и гене­тикой.

И физиономика была тут как тут. Но самым сенса­ционным было то, что Кречмер впервые соединил душевную болезнь со здоровьем. Из его взглядов выте­кало, что болезнь, как война в политике, есть продол­жение здоровья другими средствами.

Имея дело, как и всякий психиатр, с нескончаемой вереницей пациентов и их родственников, Кречмер поначалу задался целью всесторонне сравнить предста­вителей двух главных «больших» психозов — шизофре­нии и маниакально-депрессивного, или циклотимии.

Шизофрения — буквально «расщепление души» — психическая болезнь с разнообразной и сложной симп­томатикой. Основными симптомами считают наруше­ние эмоционального контакта с окружающими и свое­образные расстройства мышления. Многие психиатры, в том числе автор этой книги, считают, что под назва­нием «шизофрения» скрывается не одно, а множество психических заболеваний различной природы. Цикло­тимия — буквально «круговое настроение» — болезнь, для которой характерны в первую очередь сильные колебания, подъемы или спады настроения и общего тонуса.

Кречмера поразило, что не только и не столько симп­томы болезни, сколько общий склад личности боль­ных, их телосложение, характеры родственников, пси­хологическая атмосфера в семьях оказывались проти­воположными.

49

Шизофрения и циклотимия в своих типичных про­явлениях как будто избегали друг друга. Кречмер кро­потливо исследовал родословные, прослеживал судьбы линий и поколений, и логика наблюдений уводила его все дальше за пределы узкого клиницизма. Постепенно выкристаллизовались два больших типа психофизи­ческой организации: словно два полушария, в которых обе болезни оказывались полюсами. Он увидел, что психическое здоровье не имеет никаких абсолютов, что клиника — прибежище крайних жизненных вариантов, не могущих приспособиться, что психоз вбирает в себя, как в кулак, то, что разбросано в текучей мозаике темпераментов и характеров.

И вот знаменитая ось «шизо — цикло».

Если в середине поставить обычного, среднего чело­века, каких масса, рассуждал Кречмер, то можно счи­тать, что у него радикалы «шизо» и «цикло» находятся в относительном равновесии. Иными словами, он имеет приблизительно равные шансы (весьма и весьма небольшие) заболеть тем или другим. Дальше, по одну сторону оси стоит шизотимик (тимос — по-гречески «чувство»; шизотимик — буквально: человек, чувствую­щий на шизофренический манер, но это звучит слиш­ком шокирующе), субъект вполне здоровый, в психо­эмоциональном складе которого, однако, есть некий шизофренический «рудимент» (шизорадикал). Это еще область чистой нормы, равновесие вполне устойчиво, психика шизотимика может быть даже стабильнее, чем у среднего человека. Но если ему по тем или иным причинам все же суждено психически заболеть (ска­жем, в результате упорного пьянства), то вероятность появления шизофренических расстройств у него выше.

Дальше — шизоид. Это уже грань: у этого человека при неблагоприятных условиях и самопроизвольно легко могут вспыхнуть реакции шизофренического типа или сама шизофрения, болезненный процесс, меняющий личность. Это носитель предрасположен­ности. Но и он совсем не обязательно должен заболеть! И он может быть психически устойчив! В семьях шизотимиков и шизоидов, однако, чаще, чем в сред­них, можно встретить настоящих больных шизофре­нией. Но, повторяю, к шизофрении как болезни шизо­тимик и шизоид могут не иметь никакого отношения.

По другую сторону оси стоят соответственно цикло-

50

тимик и циклоид. Здесь повышается вероятность появ­ления волнообразных колебаний тонуса-настроения и понижаются шансы на шизофрению (что все-таки не исключает, как заметил и сам Кречмер, развития шизофрении у циклоида и циклотимии у шизоида). Граница между «-тимиками» и «-оидами», конечно, условна и четко не определима, так же как грань между «-оидами» и больными... Представители обоих полю­сов, в том числе и тяжелобольные, могут иметь любую степень интеллекта, одаренности, социальной ценно­сти.

Это в общем элементарное подразделение было быс­тро подхвачено. Посыпались исследования, и скоро уже нельзя было разобрать, что принадлежит Кречмеру, что попутчикам и последователям. Ганнушкин, глава рус­ской психиатрии тех лет, нашел кречмеровский подход плодотворным: он совпадал с его идеями «пограничной психиатрии», и вскоре в школе Ганнушкина самостоя­тельно были описаны эпилептоид, истероид и некото­рые другие типы, весьма жизненные и вместе с тем родственные соответственным патологическим фор­мам.

Разумеется, не обошлось и без критики, в которой было много и справедливого и несправедливого. С какой это стати мы должны считать каждого потенци­альным шизофреником или еще кем-то? Неужели здоровье — просто смесь задатков всевозможных бо­лезней, как белый цвет — смесь всех цветов радуги? А в конце концов, как писал один оппонент, «понятие шизоид просто подставляется вместо понятия человек, и все сводится к тому, что и у шизофреников есть некоторые общечеловеческие черты».

М-да... Не знаю, когда влияние Кречмера было пло­дотворнее: когда я своими глазами видел и лечил пред­ставителей описанных им типов или когда с разочаро­ванием убеждался в его неправоте, в неприменимости подхода. (Был ли кто-нибудь из тех, кто пытался по­нять человека, до конца прав? Был ли кто-нибудь не одно-сторонен?)

Всего более будят мысль несовершенства, поспеш­ности и незаконченности. Кречмер сделал попытку перескочить через свое время, попытку с негодными средствами, но тем и привлекательную. Я с увлечением прослеживал его радикалы у самых разных людей и у

51

самого себя: это ввело некое новое измерение в мое понимание людей, мне стало легче предугадывать (предчувствовать) некоторые важные стороны их пове­дения. И в то же время в этих попытках, столь же часто бесплодных, сколь и успешных, мне стало особенно ясно, какое многомерное существо человек и как плос­ко наше обыденное мышление.

Сколько уже веков пытается человечество запихнуть самого себя в различные классификации и типологии, и из этого ничего путного не выходит. Вместо типов в конце концов получаются стереотипы, вроде всем из­вестных «школьных» темпераментов — меланхоликов, холериков, сангвиников и флегматиков. Я написал было о них целую главу, где хитрейший и циничней-ший наполеоновский министр Фуше как флегматик попал на одну доску с добрейшим Иваном Андрееви­чем Крыловым. Античный герой Геракл оказался од­ной породы с тем злополучным павловским псом, который чуть что мочился под себя,— оба оказались меланхоликами. В сангвиники попали Николай Рос­тов, святой Петр, Дюма-отец, Ноздрев, Леонардо да Винчи, Остап Бендер. В холерики... Словом, глава сама себя зачеркнула.. И это несмотря на то, что классичес­кую четверку мне удалось опознать и в типологии девушек, которых великий Брама создал на радость мужчине (смотри индийский трактат о любви «Ветвь персика»), и в описаниях поведения новорожденных младенцев.

На человека можно смотреть по-разному.

Можно следовать за нитью его жизни, от начала и до конца, и мы увидим, как он идет по ней, оставаясь самим собою и не оставаясь.

Мы увидим кинофильм памяти.

Это будет человек вдоль, человек во времени и прос­транстве своего развития. Судьба, биография, траекто­рия личности. У одного она напоминает параболу, у другого — подобие синусоиды, у третьего — хаотичес­кий путь молекулы в броуновском движении.

Но на любой точке линии жизни можно остановить­ся и провести исследовательский разрез. И тут перед нами встает реальная личность как факт на сегодня.

Можно прокрутить кинопленку с бешеной скоростью, сжав ее до одномоментной фотографии. Можно ста­вить человека в бесчисленные ряды сопоставлений с

52

себе подобными и не подобными. Ребенок — в сравне­нии с другим ребенком, с обезьяной, с машиной, со стариком. Это будет человек поперек, человек насквозь. Когда говорят о типах, то обычно берут человека в таком вот поперечном измерении.

В жизни же мы видим людей и продольно и попереч­но, но никогда ни в одном измерении — до конца, ни­когда — исчерпывающе. Всегда — провалы, пробелы. Всегда меньше, чем есть, и больше, чем можем осмыс­лить. И дефицит информации и избыток.

Возможно, нам следует заранее примириться с тем, что любое суждение о человеке в той или иной мере и ошибочно и верно.

«Величайшая трудность для тех, кто занимается изу­чением человеческих поступков, состоит в том, чтобы примирить их между собой и дать им единое объясне­ние, ибо обычно наши действия так резко противоре­чат друг другу, что кажется невероятным, чтобы они исходили из одного и того же источника. Мне часто казалось, что даже лучшие авторы напрасно упорству­ют, стараясь представить нас постоянными и устой­чивыми. Они создает некий обобщенный образ и, исходя затем из него, подгоняют под него и истолко­вывают все поступки данного лица, а когда его поступ­ки не укладываются в эту рамку, они отметают все отступления от нее...




Скачать 4,22 Mb.
оставить комментарий
страница3/15
Дата30.09.2011
Размер4,22 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх