Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах icon

Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах



Смотрите также:
Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах...
Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах...
Www koob ru Р. С. Немов психология втрех книгах...
Р. С. Немов психология втрех книгах...
Www koob ru Р. С. Немов психология втрех книгах...
Леви-Брюль Л
Www koob ru Р. С. Немов психология Втрех книгах...
Библиотека психологии Р. С. Немов психология Втрех книгах...
Владимир Владимирович Личутин Раскол. Роман в 3-х книгах...
1 Человек и культура...
Книга рабби Леви Ицхака из Бердичева «Кдушат Леви»...
Владимир Леви



страницы: 1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15
вернуться в начало
скачать

Живы ли?...

«Искры — еще не пламя, но обещают?..»

По опыту: одна-две строчки из неудавшегося стиха могут вспыхнуть, способны иногда вдруг, как побег из пня, дать начало чему-то жизнеспособному. Техноло­гия дела и состоит отчасти в отлове таких вот зароды­шей; неудавшиеся стихи не стоит уничтожать, а через год-другой-третий просматривать с холодным азартом утильщика. Стишонок мертворожденный сам себя похоронит.

271

«Поэт или не поэт?„»

Поэзия в Вас живет, но в слово пока не пробилась — искусством еще не стала. Можно иметь гениальную душу и при этом попросту не уметь писать. И можно быть квалифицированнейшим стихотворцем, мастером формы и при этом не быть поэтом — не иметь духов­ного своеобразия.

«Как достигнуть?..»

Поэзия начинается там, где кончается «я».

«Никак» — было бы ответом самым надежным, ста­тистически точным, но все же не совсем верным. В том-то и искушение, то и дразнит, что в некоем неуло­вимом проценте... Да!.. Из массовой безнадеги, из бес­конечности одинаково сереньких гадких утят с их не­отличимыми синими дымками — вдруг нет-нет да и лебедь, подчас только под старость...

(Чаще обратное: ранний лебедь, стяжав лавры, гусе-ет.)

Сказать просто: «иметь дар» — значит только пере­назвать тайну.

Попробуем прошептать иначе: учиться выходить из себя — в смысле, противоположном общеизвестному.

Выходить из себя — и входить в строку.

Заблуждение, будто кому-то нужны наши чувства и переживания, будто быть искренним — значит уже и быть истинным или хоть интересным. Искренне и корова мычит. Читателю нашему (как и нам) интерес­ны только его собственные чувства, это надо твердо и яростно зарубить себе на носу. А стиху? — какое дело стиху до каких-то там наших чувств?.. Творя, мы сжигаем все собственное, и в своем творении, к завер­шению ближе, должны уже вовсе НЕ УЗНАВАТЬ СЕБЯ.

Поэзия нам не принадлежит — она знает нас, но знать не желает.

Искусство — единственная область, где ложь о себе обретает святость, если только сливается с правдой большей, чем «»я».

Все стихи УЖЕ ЕСТЬ, только не все написаны.

„.«Как же быть, как настраиваться, на что надеяться, не надеяться?» Писать или не писать?,.»

Волевого решения быть не может. Стихи — род бо­лезни, они нами пишут, а не мы их пишем. Какого бы

272

качества ни бьши, если идут, останавливать не надо — опасно, я не шучу, можно сойти с ума.

Если на 1000 никуда не годных родится вдруг один настоящий, уже вся бодяга того стоила. Как есть «композиторы одной пьесы», так есть и «поэты одного стихотворения», и они живут в вечности наравне с необъятно-плодоносными гениями. Чудесно, если кто-то скажет спасибо хоть за одну строку. Но притязания на оценку — другое.

Если Вас не будут печатать, если не примут в проф­союз, беды не случится: живая строчка и в одном эк­земпляре дойдет до цели.

Самая большая угроза как раз в том, что Вас могут начать печатать, не требуя роста. Хорошо, если в этом случае Вас настигнет стыд. А если самоослепление, наркотическая некритичность, равная сумасшествию? Либо самое страшное — профессиональное охлажде­ние, ремесленническое выхолащивание? Об этом я даже не хочу думать. Уверен, Вы предпочтете остаться хорошим слесарем и быть БОЛЬШЕ своей профессии, чем получить лычки поэта и быть МЕНЬШЕ.

Поэзия — жесточайшее из явлений природы...

Так называемый простой народ не был простым ни­когда.

Не было никогда человека, не загруженного историей и не искривленного современностью. Были охотники, земледельцы, ремесленники, бьши рабы и рабовладель­цы, мужики и дворня, бьши образованные и необразо­ванные — но не было бескультурных. Необразованные несли из века в век свою культуру. Это бьши прежде всего местные люди.

Индустриализация перетапливает их в повсеместных.

Время стремительно погребает остатки «почвы». Ос­таются общечеловеческие начала, общечеловеческие болезни и безымянные духи Вечности.

Сегодня «простым человеком» мы можем считать разве что ребенка до полугода. Далее перед нами уже человек современный и сложный. И этот вот сложный и современный во множественном числе и образует массу недообразованных, недоинтеллигентных, не помнящих родства дальше первого-второго поколения,

273

не имеющих ни сословных, ни профессиональных, ни духовных традиций, даже при наличии формального исповедания.» Все более повсеместных по культуре и все более местных по интересам.

И внук крестьянина, и потомок царского рода имеют ныне равную вероятность осесть в категорию тех, за кем русская литература еще с прошлого века закрепила наименование обывателя. Он практически одинаков и в Китае, и в Дании, и в Танзании, и на Аляске.

Он занят собой —'■ своими нуждами, своими пробле­мами. Маленький человек, он, как и в прошлые века, мечется между духовностью и звериностью, рождает и свет, и тьму».

...Не так, мой мальчик — я не перестал быть слабым и не стал сильным, я просто открыл в себе силу, ничего этим не прибавив и не убавив, а лишь восполь­зовавшись. Дух мой подвержен все той же слабости, что и раньше. Слабость никуда не ушла и уйти не может. Достижение только в том, что я теперь этой слабости НЕ ВЕРЮ. Я теперь ЗНАЮ, что эта сла­бость — лишь часть меня, что она меня не исчерпывае-ет. Зная о своей слабости — принимая ее трезво как часть реальности, которая есть я,— ВЕРЮ ТОЛЬКО СВОЕЙ СИЛЕ, которая есть другая часть этой реаль­ности,— вот и все. Зол, как и прежде, но знаю, что добр тоже — и злости своей стараюсь не верить. Ленив — но верю в обратное, и поэтому удается работать...

Господи, для чего Тебе этот сумасшедший мир? Как попускаешь?» Дерутся все: негры с белыми, арабы с евреями, коммунисты с капиталистами, коммунисты с коммунистами, арабы с арабами, евреи с евреями, негры с неграми, христиане с христианами. Боже! Зачем?

Бывают моменты черной тоски от тщеты усилий, а именно — человеческих усилий, направленных на че­ловека же.' На читателей, на зрителей, на пациентов. На детей, на потомков. На себя самого.

274

Все зря, все не впрок. Не в коня корм!

Историческая оскомина. Сколько вдохновения и тру­да, сколько мученичества, страстного убеждения.» И все зря, все — на круги своя. Как издревле — убива­ют, обманывают, пьют, калечатся и калечат. Непроби­ваемая порода.

... Или не зря?.. Или все-таки не зря?.. Ведь при всем бессилии обратить массу — что-то все-таки остается у единиц? Что-то передается, как-то срабатывает?.. Эста­фета — от лучших к лучшим, но вдруг — и НЕ ТОЛЬ­КО к лучшим?..

Существенно: что удается — то не намеренно, а как-то побочно, само собой. В этом чуется воля Высшая™ Никто еще не проник вглубь, все на поверхности, вра­чеватели душ не ведают, что творят.

Приходишь к мистической надежде, к молитве. Но надо действовать, действовать вопреки...

Кто же ты, сделавший эту хрупкую плоть вулканом своей энергии? Сколько, о, сколько ее пронеслось уже через слово и через клавиши — океан, Вселенная, мощь разрывающая. Дай же, Господи, изойти, пошли нестер­пимое!..

Не отпустишь, знаю. На службе. Не для того ли ос­тавляешь меня, вопреки всему, молодым, свежим, как будто сегодня только начинающим жить. Как благоде­тельно насилуешь волю, как снисходителен к потугам самонадеянного умишки. Слышу небесный смех — вот он ты, дурачок — удивляйся, живи!

О, легче...

...Проснулся от сновидения. Видел маму, листал какой-то альбом, повествующий о ее болезни, с большим количеством цветных вкладышей. Текст был давно знакомый, я был кем-то вроде научного консультанта и, холодно комментируя, вдруг заметил живое, иска­женное болью выражение одной из фотографий — глаз будто вывернут... Ужалила жуть, проснулся с криком раздираемой пуповины — Мама!.. Зовешь?.. Я скоро, еще чуть-чуть...

275

КАСАНИЯ

(1)

Еще раз умирая, еще раз попытаюсь сказать вам о

вас и о себе — вам, любимые, друзья, дети, вам, души родные, кого не встретил, но знаю, кого люблю, не узнав. Вам, Ваше Превосходительство (титул в самом буквальном смысле) — мой неведомый Продолжатель.

(2)

Тайна мира познается только исследованием души. Как называется исследующий — художником, писате­лем, музыкантом, ученым, врачом, философом, богос­ловом или вовсе никак — не имеет значения — мы все вокруг одного, все в Едином.

(3)

Я был одним из исследующих. Я к чему-то прибли­зился, но, как и все, Самого Главного не успел достиг­нуть. До Откровения иногда оставалось совсем чуть-чуть, казалось даже, что оно посещало, но не успевал впиться...

(4)

Может быть, я теперь уже весь в Этом. Может быть, это Тот, Кого зовут Богом — не знаю — но Это являлось, снова и снова — и улетало, и было Главным, и было невыносимо прекрасно и невместимо. Но что же нового я сказал?

(5)

Мы приходим только к известному. Но да будет известно, что известное не известно. Ибо «известное» и есть Тайна, всякой душе предстающая. Тайна мира — тайна души — является нам то как вдохновение, то как выводы беспристрастного размышления, то как долг, то как совесть, то как любовь.

Мне дано было все это испытать.

Но не имел счастья — СПОЛНА.

(6)

Не примите за ненасытность. Не о краткости срока, отпущенного мне, сожалею, но лишь о безответствен­ности в использовании. О душевной лености, трусости; о бессилии порвать путы сует и соблазнов; о недоста­точной напряженности воли; о недостатке отваги в любви и вере, о лживости, далеко зашедшей; о темной глупости эгоизма; о своей недостойности самого себя.

Поверьте, не поза кающегося и не мазохистическая

276

гордыня — нет, нет. Простое старание быть точным.

(7)

Я хочу, любимые, чтобы вы узнали и о том, чего я касался — вернее, что касалось меня, к чему имел пос-ланность, что обещалось... Я хочу, чтобы вы знали о чуде, которое было мной,— хоть и только как недовы­полненное обещание. И это затем лишь, чтобы вы смогли ближе узнать СВОЕ — каждый свое. Всю жизнь я и рвался к вам вот за этим — чтобы помочь прибли­зиться каждому — к самому себе. И больше всего мешал, конечно, я сам. Жаждал восхищения вашего, да, кололся им, восхищением, как наркотиком, не мог жить без него и сию минуту все еще дожигаюсь на этой энергии. Но, видит Бог, не могу себя упрекнуть и в отсутствии дара восхищаться другими. С этим тоже не мог совладать, до самозабвения. Восторг, восхище­ние дарованьем соперника побеждали во мне и за­висть, и ревность, сами по себе страшно сильные. Именно восхищение, то и дело ослепляя (а потом...) — восхищение и мешало всю жизнь любить истинно, то есть трезво.

(8)

В моей жизни — именно в жизни, а не в той ее искусственно выкусываемой частности, которая людо­едски именуется «творчеством» — было всего лишь два основных метода, которыми я и сделал, и стал, чем стал. Топтался на месте, но все же какие-то шажки и прыжки удавались...

Методы эти испытаны и общечеловечны — но быть может, в моем рассказе мелькнет что-то свежее.

(9)

Один метод назову — приблизительно, заимствуя термин: интроспекцией, В-себя-смотрени-ем. Близко, какими-то боками: «интуиция», «медита­ция», «интроверсия», «вслушивание», «предзнание», «ясновидение»... О последнем, может быть, успею пого­ворить отдельно.

Никого и ничего в своей жизни не видел, не чувство­вал и не сознавал, кроме себя. Хотя и не могу сказать, что никем больше не интересовался, не изучал, не любил. Но воспринимал — только себя, вернее, только ЧЕРЕЗ себя — в том числе и в таких, казалось бы, далеких от самосозерцания деятельностях, как гипноз,

277

музыкальные медитации или рисованье портретов. Как раз здесь интроспекция бывала наиболее напряженной и приносила, случалось, плоды в виде точного по­падания в другое существо — ПРОНИКНОВЕН­НОСТИ. Для другого это было смотрением в него. Все, что есть живого, любовного, точного, угадывающего в моих книгах, рисунках, музыке, стихах,— вытащено, выловлено, высмотрено из себя.

(11)

Даже в моем глуповатеньком общественном аутотре­нинге — все, что есть более или менее стоящего, все, что помогало — отсюда же, из меня. Лучшее я откры­вал себе — неучу.

(12)

Глядя в себя, и художественно, и научно описывал всевозможные личности, типы, характеры, персона­жи — списывал со своих внутренностей. Сочинял многих пациентов, писал за них письма. Много таких Я-пациентов, Я-человеков, Я-докторов...

(13)

Но — небесный пунктир! — Очень часто случалось так, что моя выдумка являлась мне вопло­щенной — в виде самой что ни на есть реальности, это внушало иногда мистический ужас. Вот и К., обожжен­ную без лица, описанную в одной из моих книг псев-додокументально, повстречал на другое утро после ее «сочинения» — в метро, на станции, где живу, идущую на меня прямо такую в точности, как мне пригрези­лась — в той же одежде, того же роста, с той же поход­кой и ВЫРАЖЕНИЕМ... Содрогнулся, хотя .и не в пер­вый уже раз...

(14)

Совпадения? Просто совпадения, каких уймы, самых фантастических совпадений?.. Согласен: да, совпаде­ния. Но вот только что это просто совпадения — с этим не соглашаюсь. Ничего не значащих совпадений не может быть — каждое совпадение О ЧЕМ-ТО дает нам знать. Я не смогу сейчас выразить это более четко, но верю, что это будет доказано Тео­рией Сверхизмерений, которая объяснит телепатию и ясновидение.

(15)

Люблю живое в литературе — дыхание, голос, смех, пульс, мускул, запах строки.

278

Непереводимое, недолговечное» Не долго, но вечное!

Часто ловил себя на поразительной внутренней ПУСТОТЕ, совершеннейшем отсутствии какого-либо содержания — в голове, в душе_. Казалось, что я и всегда такой. Что нет во мне ничего, не было и не будет.

Но переполненность ИНЫХ мгновений, когда, нао­борот, слишком плотно!!!

Дошло, наконец. Пустотность есть свойство внутрен­него наоборотного зеркала: заглядываешь — изображе­ние исчезает.

(16)

В сфере идей (не путать с идеологией) я всегда был отъявленным коммунистом — не признавал никакой собственности, просто не чувствовал. Спокойно и ра­достно брал чужое и позволял брать свое. Мечтаю быть разворованным до последней ниточки. Собственничес­кий инстинкт в сфере духа должен быть вытравлен, иначе придется остаться зверьми. Чем духовней, чем выше — тем меньше частного. Кто, в самом деле, осмелится утверждать свою собственность на Бога? Есть, однако, такие универсально ревнивые личности, которые и к Богу относятся как к персональной зубной щетке.

Отсюда и идеал Анонимности Добра, к которому я пришел путем множества откровенных духовных краж.

(17)

Но — возвращаясь к Интроспекции — совершенно необходимо, чтобы заимствуемое уже было с в о -и м. Пушкин весь состоит из заимствований, обворо­вал всех и вся, но у него нет ничего чужого, ни капель­ки. Мысль или чувство, выраженные другим, его слово, его острота, его сумасшествие, его глупость — все это и любое прочее должно давать, при правильном воспри­ятии, некий знак тождества. Знак может иметь подобие восторга, благоговения, смеха, спокойного согласия, ужаса — много разных, в том числе зависть, белая или в крапинку. И вот, когда он только появля­ется, этот знак — всё: это твое, пользуйся как душе угодно. В худшем случае будет вторичность, которой то и дело грешили и величайшие — а в европейской поэ­зии, наверное, все после Гомера. Но если нет знака — а ты все-таки хапаешь из практических соображений, то тогда ты есть вор, плагиатор, подлец, душегубец — и

279

всего того хуже — бездарь. Случись чудо, что кто-нибудь по-своему напишет «Евгения Онегина» — мы должны пасть ниц перед небесами. Только честность перед собой, не проверяемая никем, кроме Бога, может дать санкцию на присвоение или отказ. Идея — особа эмансипированная; горе тому, кто попытается ее при­ковать.

(18)

Был ли я сам всегда в этом смысле честен? Думаю, не всегда — начинал мелко, опасливо, конъюнктурно, косился по сторонам, и наверняка, не припомню где и когда, приворовывал мимоходом и не свое. Слава Богу — свое все-таки вытащило — головами многих и многих. Сейчас вряд ли стоит в этом копаться, но если кто-нибудь из вас, мною любопытствуя, вдруг наткнется на эдакое дерьмецо — трижды плюньте, сделайте милость. Засекаюсь на этом так дотошливо потому, что хочу перейти к описанию второго своего жизненного метода — противоположного. Обращен­ность не к своему, ак Другому.

(19)

Но сперва надо попрощаться с собой.

Жажда запечатления, неутолимая жажда, детские рисунки на песке вечности!

Вот чем я болел и болею, вот что унес...

Выпарились волоски честолюбия, эти скок-поскок на ступеньки, это «гений — не гений» («ну конечно, гений, о чем разговор» — «ну # ладно, ну и не гений, начхать, много их и так развелось») — со смехом, с остываю­щим зудом — одним гением меньше. Место на лесенке больше не вопрос. Но остервенелая жажда, но безумная ненависть к небытию! — здесь, сейчас, среди вас — и дальше — хочу остаться! Хочу быть, смеяться, хамить, рычать, изображать!.. Ну что поделать, если отсутствие так беспредельно противно моей природе?..

Всю жизнь пытавшийся быть затворником, имею в виду отсутствие не физическое. Но и физическое тоже — в том, что относится к духовному существу. Вот моя физиономия, пока еще не страшная. Ее очень скоро не будет, ее нет уже, только эти вот плоскенькие фотографии, кинопленки... Ну что?.. Жалко — вот и все, что скажу вам — жалко, как и вон того, совсем маленького, которого не стало еще раньше. Это не сен­тиментальность, любимые, это восстание. Не знаю, как

280

этот, сейчас бредово строчащий, а вон тот, маленький, за пианино, за книжкой — заслуживает ВСЕГДА БЫТЬ.

Наша истинная любовь к себе — любовь грустная.

Тот, маленький, успел подарить вам несколько ри­сунков. И я прошу вас за него — их сохранить, иногда рассматривать и показывать, кому интересно. Особен­но две картинки — одну карандашную, где много зве­рюшек (нарисована в 5-6 лет) и другую — акварель, где то ли закат, то ли восход, и грустный человек в лодке (нарисована в 10 лет). Это настоящее. Никакое не творчество.

(20)

Живая прелесть, стремительная сладость умирания, пронзительное очарование! — Кто чувствовал это, как я, тот понимает и смертную ярость. Уберечь, дать жить дальше, запечатлеть хоть как-нибудь! — при чем здесь честолюбие? Простой трепет агонии. Все свое и все не свое — ибо ты умираешь. Любовь к себе священна в той мере, в какой красива.

Цветение агонии. Я был создан, чтобы видеть, слы­шать, вдыхать, мыслить, двигаться, изобретать, обни­мать. Я не был карточным игроком. Какие-то лишние, может быть, клетки, какая-то сверхпроводимость... Видимо, во мне отсутствовали или были ослаблены свойственные большинству природные ограничители, эта легкая примесь здоровой тупости, делающая су­ществование более или мнее переносимым. Не умел ни к чему привыкать, уравновешивался только за счет разума, ненадежно. И вот почему я так долго БОЯЛСЯ живых цветов — некоторые думали, что я их не люблю, я же просто НЕ МОГ ВЫНОСИТЬ, меня пронзали эти крики умирания красоты, и одна роскошная роза выз­вала однажды что-то вроде эпилептического припадка. Только с помощью табака, убийцы обоняния, я стал, наконец, более или менее спокойно общаться с цвета­ми; но и теперь мне нужно, что бы их было КАК МОЖНО МЕНЬШЕ — на каждое замкнутое помеще­ние один, самое большое — три цветка или строгих букета...

(21)

Господи, за что одному столько?

Куда девать невместимое?

Возьмите у меня, все возьмите — все это ваше. Раз-

281

дарить — что еще можно успеть?.. Я в слезах сейчас, потому что не успеваю выразить благодарность, всех помню. Но чтобы назвать, кому я обязан жизнью и счастьем, нужна еще одна жизнь, еще одна бесконечная жизнь...

...Шелестящее шевеление дубовых листьев на люстре... Прошлой осенью пристроил их там, еще не увядшие, чтобы наглое электричество не рвало глаз.

Никогда не опасался сквозняков, наоборот, приветст­вовал, даже сам устраивал. Но сейчас дует непонятно откуда, сию минуту все было смирно.

Сквозняк усиливается, качается уже откровенно люс­тра, начиная дребезжать; взлетела и разметалась по углам, как стая летучих мышей, копирка, выплюнулся из пепельницы пепел с окурками, ухнуло что-то в кухне, как всегда бывает при набегах грозы, заверещал обалдело будильник...

Надо все-таки высунуться, а вдруг...

Ни облачка. Зажглись кое-где окна, фонари еще медлят. Над дальней рекламной крышей троица уток пересекла розовеющий сверхзвуковой хвост, это селез­ни-холостяки летят на ночевку обычным своим марш­рутом, на Порфирьевские пруды. Антициклон обязался стоять недвижно до полнолуния.

.„Ну, вот оно, наконец-то!.. Ветер мечется по всем направлениям, ходит ходуном, дует из стен, из мебели, из-под пола и с потолка, главное, с потолка... Лопнула лампа, еще одна, люстра грохнулась. Сизая змея с искрами обвинтилась вокруг комбайн-системы Видео-Стерео-Люкс, непринужденным рывком смешала все в планомерную кучу, подняла к потолку, потолкала там и вышвырнула в окно — телевизор, впрочем, вернулся обратно, еще не совсем выключенный, произнес чьим-то знакомым голосом:

^ ЗАГАДОЧНЫЙ ГАД, ГАДЯЩИЙ НАУГАД...

ШТЕПСЕЛЬ ШИКАРНЫЙ ШАРАХНУЛО ШО­КОМ... — и разлетелся вдребезги.

Все понятно: домашний смерч — сквозняк всесторон­ний, спиральный взрыв энтропии, пробив измерений.

Покуда дубленка расправляется с чайной посудой,

282

пока чайник с отбитым носом кончает с собой в унита­зе, как и было давно задумано, а в ванной бьется в судорогах душевой шнур, шипящей петлей удушая пиджак, сузившимися глазами взираю на неотвратимо надвигающуюся со стороны санузла пенную мутно-коричневую жижу с растворяющимися в стиральном порошке чеками, сберкнижками, телефонными счета­ми, дипломами, почетными грамотами... Все нормаль­но, потоп как потоп. Приглашение на заседание ред­коллегии «Трезвость и воспитание»... Повестка в това­рищеский суд...

Снизу уже давно стучали по радиатору, сразу в четыре раскаленных стука, звонили и барабанили в дверь. Надрывался, как и тысячу лет назад, телефон. Воздух остановился.

Доктор Павлов. Антонове дерево.

Лыткин пруд, за Сокольниками, мало кто знает это название. Возвышение, холмики небольшие. Пруд маленький, но так расположен, что кажется морем, с той точки.

Дерево не знаю какое. Большое. Ствол не очень тол­стый, но как бы это сказать... Всегдашний. Теплый даже в мороз. Слегка наклонен, а корень приподнят снизу, так что если встать, спиной прислонясь, само держит, обнимает со всех сторон.

С этой точки вода сливается с небом, взгляд раство­ряется, шумы уходят.

Особенное пространство, отдельное. Такие места есть всюду, даже на Садовом кольце. Их проходят, проезжа­ют, заплевывают, а им ничего не делается, они есть. Вы замечали, может быть? Иногда вдруг на самом людном месте посреди улицы сидит себе кошка и никто не гонит, или ребенок играет, а вокруг как бы прозрачное ограждение... Первичные существа чувству­ют точно, границы ясные. Это, как Антон говорил, естественные противосуетные ниши: пространства ка­сания с тонким миром.

Мы ходили туда изредка, вечерами, постоять в живой неподвижности. Антон медитировал, а я просто отклю-

283

чался, но не совсем, потому что дерево это что-то сообщает.

Одиннадцатого ноября приехал к нему после работы. Не изменил своей привычке — заглушив мотор, секунд пять посидеть в машине, даже если спешу. Вылезаю. Стемнело уже, небо ясное, сухо, свежо. На душе спо­койно как никогда. В окне антоновом легкий свет, как и обычно, горит настольная лампа.

И вдруг откуда-то сразу знание, что этот свет одинок.

Поднимаюсь, шагов не чувствую, какая-то невесо­мость и ощущение, будто это он поднимается, а меня нет.

Ключ от его квартиры всегда со мной, открываю. Сразу втянуло внутрь, как пылинку, и сразу к лампе. Записка, одно слово:

там

...Ехал невероятно медленно, бесконечно, хотя везде попадал на зеленый и жал на полную, обогнал две ско­рых, свистели постовые, на полукруге у Сокольников занесло, вырулил на сантиметр от автобуса...

Он стоял там, как всегда.

Упасть нельзя, дерево держит.

Я не сразу подошел.

Надо было еще постоять.

Потом я сказал: «Ну, давай». Подошел.

Дотронулся до дерева. Теплое. Шелохнулось что-то наверху, упал кусочек коры.

Дальше все было просто.

Рисунки на шуме жизни

Стихи

В некотором царстве, в некоем государстве

есть остров,

где текут параллельные реки с параллельными

берегами

в параллельных долинах,

и параллельные горы параллельными линиями поднимаются к небу с параллельно плывущими

звездами. У деревьев на этом острове параллельные ветви

и листья,

у цветов параллельные лепестки. Дождевые капли, как и везде, впрочем,

падают параллельно, так же как и снежинки, а люди

строгую параллельность при ходьбе соблюдают в движениях ног и рук. Параллельно работают магазины, радиостанции,

телепрограммы; параллельно пишут писатели, выходят газеты,

мыслят мыслители; у ослов

параллельные уши. Параллельные взгляды на один и тот же предмет не сходятся, ибо, как им и полагается, идут мимо. Пересекаться нельзя. На концертах музыка и аплодисменты следуют

параллельно, так что слушатели и исполнители не мешают друг

другу.

На этом острове не бывает транспортных катастроф. Злятся и ссорятся в результате одних и тех же параллельно влияющих атмосферных событий. Мамы пугают капризных детишек: «Вот придет Лобачевский, отдам тебя Лобачевскому!» И детишки

с параллельно остриженными головками делают параллельно что полагается, параллельно текущими зелеными слезками плачут, никогда ни одна слезинка не пересечется с другой.

286

Каждый смеется над чем-то своим.

Это напоминает мне одно замечательное заведение

в наших краях. (Где иногда происходит,

в порядке исключения, параллельное кое-что. Например, футбол). Влюбленные любят друг друга непересекающейся любовью.

Один только раз, говорит легенда,

какие-то двое,

нарушив закон,

слились —

и раздался взрыв:

погибли, родив

Вселенную.

Остров, однако же, уцелел,

хотя

были выбиты абсолютно все стекла.

^ I. ПАМЯТЬ ЗЕРКАЛ

Залив,

а может быть, река,

не знаю.

Были облака,

их больше нет —

горит заря,

но где-то там,

а здесь — не знаю,

откуда свет,

благодаря

какому чуду...

...Вспоминаю:

он светит сам,

да, светит сам,

но он обязан

и жемчугу

своим экстазом,

и изумруду...

287

Здесь я был

тому назад всего лишь вечность.

Я плыл,

я видел оконечность

полувоздушной суши — мыс,

себя теряющий,

как мысль,

и эти скалы —

их оскалы

прикрыл покладистый песок,

а где не вышло — как лекала

лишайник лег наискосок

и лбы украсил сединами...

И это дерево — я был им,

боговетвистым,

солнцекрылым,

я плыл сквозь воздух, я пылал

спокойствием —

мои стрекозы

и птицы — я их целовал,

дарил плоды, цветы и слезы,

а ветер — ветер веселил

мне волосы, венки сплетая

и расплетая — и спросил,

страницы снов моих листая,

однажды: «что такое смерть?»

Я отвечал: «Как посмотреть.

Вот небо. Небо убивает».

— «Ты шутишь. Смерти не бывает».

— «Шучу, конечно. А земля сегодня любит ноту «ля».

— «О, это пустяки. А можно тебя погладить осторожно?»

— «Как хочешь. Только не усни. И ветку к ветке прикосни...»

— «А что такое сон?» — «Работа, но у нее другая нота.

Два дуновения, и ты

пройдешь сквозь ближние кусты,

вздохнешь,

травинку потревожишь,

волну к губам своим приложишь,

волна уснет,

288

но полный сон

бывает только в унисон...»

И он летел на дальний берег, где камень камню слепо верит. (Кому светлей, кому темней, не знают камни или знают, но спят и духов заклинают).

Там оборот ночей и дней иной, короткий, а шепчущий отшельник в лодке — мой медиум.,.

18 ноября

Мой хлещущий ноябрь,

раздетый, проливной,

в такую непролазь подстать в тюрьму садиться. Как пухнут облака, как будто из пивной, и каждое тебе на голову садится, мой стынущий ноябрь...

Февральский Водолей,

тебе в противовес, зыбучими снегами

стремится замести скоропостижность дней

и растворить, и смыть безумными слезами.

Роди меня, роди — и проходи скорей,

мой слепнущий ноябрь...

(Венецианский дож

представился мне вдруг, гондолы и шпионы

в монашьих клобуках). О, как нещаден дождь,

святая благодать!..

Так плачут Скорпионы,

когда, не торопясь, зима в гнездо ползет

прищуренной змеей — хозяйкой, а не в гости.

Послушники любви, зачем вам не везет

и злой осенний яд пронизывает кости?

289

О В. Леви, кн 3

Ты смеялся и плакал. Ты долго работал, дожидаясь меня, и уже перед сном я тебя посетил, спохватившись, и подал поздний завтрак и чашу с холодным вином.

Сколько раз я тебе изменял, наверное,

не припомнится,

дух мой бедный, затравленный мой господин. Ты прощаешь мне все, словно я не слуга,

а любовница, или ведаешь, что не дожить до седин.

Спорю с зеркалом. Две морщины на переносице нарисованы нежно. Пока еще жив. Сокровенное шепчет. Сокровенное просится и уходит, ответа не получив.

К зеркалу я подхожу, чтобы оставить свое лицо, а там видно будет.

Осторожнее с зеркалами, пожалуйста,

зеркала ранимы, беспомощны,

не обижайте их,

не одаривайте своими проблемами,

у них хватает своих.

Зеркала, вы наверное знаете, населены

всякой всячиной, и чего только нет в их пространстве,

лишенном времени: диспуты, вечные поцелуи, нескончаемые рукопашные, слезы... У зеркала,

даже самого мутного, есть одна черта абсолютного совершенства: бессмертная, неуничтожимая память.

Самое лучезарное я увидел в нотариальной конторе: чисто вымытое, сумасшедшее.

290

Оно предъявило мне дарственную от двоюродного

прадедушки

на предметы (перечисление): понт,

цепочка от понта, коньки фигурные, бородавка.

Тот, другой — там, напротив — изменник, изменяющий верностью — да, тот пожизненный твой современник, твой двойник, двоянин, двоенет.

Как он точен. Как здраво и зрело

устраняет останки стыда.

Ну, а часики справа налево,

и другой коленкор у монет.

Как он прав. Но где право, там лево,

а где лево, там право всегда.

Он смеется: «Да в этом ли дело?

Разве это не твой кабинет?

Ну и что ж, что где лево, там право?

Разбираться не стоит труда:

справа яма, а слева канава,

посредине играет кларнет».

Замечает твою слабонервность.

Терапия нежна и тверда:

«Не печалься: где верность, там ревность,

а где ревность, там верности нет.

Все эмоции связаны как-то

с несомненною пользой вреда:

роковой перевертыш инфаркта —

милый доктор, веселый брюнет».

«Но ведь полк же не клоп,— ты лопочешь,-и ведь клоп же не полк».— «Ерунда, мне без разницы. Если захочешь, для клопов мы напишем сонет». Он смеется — ты тоже смеешься, он напьется — и ты хоть куда, отвернется — и ты отвернешься, тень без тени и след без следа...

291

..Л потом ты опять один.

Умывается утро

на старом мосту,

вон там, где фонтан как будто

и будто бы вправду мост,

а за ним уступ

и как будто облако,

будто бы вправду облако,

это можно себе представить, хотя

это облако и на самом деле,

то самое, на котором мысли твои улетели,

в самом деле летят.

..А потом ты опять один. Есть на свете пространство. Из картинок твоей души вырастает его убранство. Есть на свете карандаши и летучие мысли, они прилетят обратно, только свистни и скорее пиши.

..А потом ты опять один.

Эти мысли, Бог с ними,

а веки твои стреножились, ты их расслабь,

это утро никто, представляешь ли,

никто, кроме тебя,

у тебя не отнимет.

Смотри, не прошляпь

этот мост, этот старый мост, он обещан,

и облако обещает явь,

и взахлеб волны плещутся, волны будто бы

рукоплещут, и глаза одобряют рябь.

А потом ты опять один.

292

Музыка к кинофильму

Нет грусти. Хруст костей. Кадят реторты. Кавалергарды громоздят гробы на грудь горбуньи. Грумы-септаккорды стремглав промчались на призыв трубы.

Игра остра. Магистр-администратор, затраты страсти сократив, срастил гротеск и пастораль, и страх кастратов соединил с безумием горилл.

А в партитуре дротики и копья,

и колоколу некуда упасть,

и драит хвост дракон, и шлет Прокофьев

ему бемоль в разинутую пасть.

Я садился в Поезд Встречи. Стук колес баюкал утро. Я уснул. Мне снились птицы. Птицеруки, птицезвуки опускались мне на плечи. Я недвижен был, как кукла. Вдруг проснулся. Быть не может. Как же так,

я точно помню.

Я садился в Поезд Встречи. Еду в Поезде Разлуки. Мчится поезд, мчится поезд сквозь туннель

в каменоломне.

Кто ты такой? Незанятое место. Сквозняк. Несвязных образов поток. Симфония без нот и без оркестра. Случайный взгляд. Затоптанный цветок.

Толпа сырая собственной персоной: слияние святого, подлеца и сироты — под оболочкой сонной потертого гражданского лица.

293

А глаз твоих седых никто не видит и это тело как бы не твое, и душит чья-то боль, и бьет навылет чужих зрачков двуствольное ружье.

Как важно знать, что ничего не значишь, что будучи при всем, ты ни при чем, что душу превратил в открытый настежь гостиный дом с потерянным ключом.

Кто здесь не ночевал, кто не питался, кто не грешил?.. Давно потерян счет. А скольких ты укоренить пытался, уверенный, что срок не истечет?

Казалось иногда, что жизнь приснится — еще чуть-чуть — и сам себя простишь, но сны в глаза вонзались, как ресницы, когда под ветром на горе стоишь,

и мчались облака, летели дроги сквозь мельтешенье знаков путевых, и гнал толпу всесильный Бог Дороги, не отличая мертвых от живых.

Инициал

В бытность студентом-медиком

на обязательной практике

под руководством На-Босу-Голову,

преподавателя гинекологии,

носившего лысину девственной чистоты,

а на ней шапочку, смахивающую на ботинок

короля Эдуарда, помните? —

был король,

только не помню чей

и не помню был ли,—

так вот,

под присмотром На-Босу-Голову

я делал аборты.

294

Во всех прочих случаях, объяснял нам

На-Босу-Голову,

искусственное прерывание жизни называют убийством. А самых маленьких можно.

Я их выковыривал

штук по пять, по шесть в сутки,

иногда по десятку.

Уже на второй день я стал виртуозом.

«Музыкальные руки,— сказал мне На-Босу-Голову,—

у тебя музыкальные руки».

В то время я увлекался геральдикой

и поэзией Шелли,

любил Пушкина,

Рильке,

а они шли,

разноликие, разнопышные,

разношерстные,

ложились под мясорубку,

веером раздвигали ляжки.

(Потом накидывали простыню.

Шелест поникших крыльев...)

Я ничего не видел

кроме

я ничего не видел

кроме

я ничего не видел,

но там, в пространстве, там цель была — там творился Инициал, подлежавший...

Сперва вы чувствуете

сопротивление плоти,

отчаянное

нежное

сопротивление —

плоть не хочет впускать железку,

но вы ее цапаете востроносым корнцангом,

плоть усмиряется,

295

вы раоотаете.

Странно все же,

как целое человечество

умудрилось пройти сквозь т&сое

тесное естество.

«Ни одного прободения,—

удивлялся На-Босу-Голову,—

ну ты даешь, парень,

ты вундеркинд, ей-богу,

хорошо, что тебя не выковыряли».

После сорокового я это делал

закрыв глаза.

Самое главное — не переставать слышать звук

работающего инструмента:

хлюп-хлюп,

а потом... Простите,

я все же закончу:

сперва хлюп-хлюп,

а потом скрёб-скрёб,

вот и все, больше не буду.

«Уже в тазике,

уже в тазике,—

приговаривал добрый На-Босу-Голову,

утешая хорошеньких,—

у тебя была дочка,

в следующий раз будет пацан,

заделаем пацана».

Я ничего не слышал

кроме

я ничего не слышал.

Но один раз кто-то пискнул.

В теплом красном кишмише

шевелился Инициал.

Он хотел выразить идею винта

формулой музыкального тяготения,

его звали

Леонардо Моцартович Эйнштейн.

296

Я есмь —

не знающий последствий слепорожденный инструмент, машина безымянных бедствий, фантом бессовестных легенд. Поступок, бешеная птица, слова, отравленная снедь. Нельзя, нельзя остановиться, а пробудиться — это смерть.

Я есмь —

сознание. Как только уразумею, что творю, взлечу в хохочущих осколках и в адском пламени сгорю.

Я есмь —

огонь вселенской муки, пожар последнего стыда. Мои обугленные руки построят ваши города.

Вселенная горит. Агония огня рождает сонмы солнц и бешенство небес. Я думал: ну и что ж. Решают без меня. Я тихий вскрик во мгле. Я пепел, я исчез. Сородичи рычат и гадят на цветы, кругом утробный гул и обезьяний смех. Кому какая блажь, что сгинем я и ты? На чем испечь пирог соединенья всех, когда и у святых нет власти над собой? Непостижима жизнь, неумолима смерть, а искру над костром, что мы зовем судьбой, нельзя ни уловить, ни даже рассмотреть...

Все так, ты говорил — и я ползу как тля,

не ведая куда, среди паучьих гнезд,

но чересчур глупа красавица Земля,

чтоб я поверить мог в незаселенность звезд.

297

Мы в мире не одни. Бессмысленно гадать,

чей глаз глядит сквозь мрак на наш ночной содом,

но если видит он — не может не страдать,

не может не любить, не мучиться стыдом...

Вселенная горит. В агонии огня

смеются сонмы солнц, и каждое кричит,

что не окончен мир, что мы ему родня,

и чей-то капилляр тобой кровоточит...

Врачующий мой друг! Не вспомнить, сколько раз

в отчаяньи, в тоске, в крысиной беготне

ты бельма удалял с моих потухших глаз

лишь бедствием своим и мыслью обо мне.

А я опять тупел и гас — и снова лгал

тебе — что я живу, себе — что смысла нет,

а ты, едва дыша,— ты звезды зажигал

над головой моей, ты возвращал мне свет

и умирал опять. Огарки двух свечей

сливали свой огонь и превращали в звук.

И кто-то Третий — там, за далями ночей,

настраивал струну, не отнимая рук„.

Мы в мире не одни. Вселенная плывет сквозь мрак и 1густоту — и, как ни назови, нас кто-то угадал. Вселенная живет, Вселенная летит со скоростью любви.

^ П. ЗАЧЕРКНУТЫЙ ПРОФИЛЬ

Вечная мерзлота обняла меня. «Жди» — услышалосъ. Льдинкой застыло эхо.

Стихи докажут все —

ах, верить только

в возможность быть любимым,

298

лишь возможность, не более.

Любому идиоту

дано такое,

да, но он

не верил,

нет,

в свою возможность

не верил, только знал, как любят

по-настоящему.

Он знал,

как любит сам — такой любви,

он знал,— ни у кого («...как дай вам Бог...»),

но быть любимым...

Ах, верить только

в возможность...

Нечаянная клякса на строке обогатилась бюстом. Вышла дама при бакенбардах, в черном парике и с первородным яблоком Адама, известным под названием «кадык». Небрежные штрихи и завитушки. «И назовет меня всяк сущий в ней язык...» Автопортрет писал художник Пушкин.

Сенатская площадь. Кресты на полу. Пять виселиц тощих и профиль в углу.

А тот, с завитками, совсем не такой. Душа облаками, а мысли рекой.

Среди кудрей и ломких переносиц хрустел ухмылкой новенький диплом, где красовался титул «рогоносец». Но в этот миг он думал не о том. Рука чертила долговые суммы, носы тупые, сморщенные лбы,

299

кокарды, пистолет... Но эти думы не совмещались с линией судьбы.

Под листом пятистопного ямба, с преисподней его стороны шелестит аладдинова лампа, пифагоровы сохнут штаны. Между тем, безымянный отшельник поспешает, косою звеня, расписать золоченый ошейник вензелями последнего дня.

На площади пусто. Потухший алтарь. Горящие люстры. Танцующий царь.

Потребует крови, как встарь, красота. Зачеркнутый профиль и пена у рта.

Искусники элиты и богемы

к тебе приходят, как торговцы в храм,

неся свои расхристанные гены

и детский срам.

Все на виду: и судорога страха,

и стыд, как лихорадка на губе,

и горько-сладкая, как пережженый сахар,

любовь к себе.

Поточность откровений и открытий. Живем по плану. Издаем труды. Седой младенец крестится в корыте, где нет воды.

И хоть мозги тончайшего помола и гениально варит котелок, потусторонний мир другого пола — наш потолок.

300

Припомнишь ли? Он думал не о лучшей, тот первый, полный ревности пастух. Он тосковал о слабой и заблудшей, но ты был глух.

Заботы, как тараканы, в дом заползают неслышно, осваиваются, наглеют — и в чашки, и в хлеб,

и в суп.

Я их морил весельем. Вот что из этого вышло: куча долгов и дети. Потом разболелся зуб.

Я выводил их стихами. Я обложил их штрафом в пользу литературы. Они присмирели. И вдруг ночью сломалась машинка. Услышал шорох

за шкафом. Встал. Подошел. Увидел компанию старых подруг.

Вылезли. Причесались. Изволили сесть и послушать музыку. Далее кофе. Мясо а ля натюрель. Потом сказали спасибо и сразу полезли в душу с ногами. Почти не глядя. Как в собственную

постель.

Не помню, как отбивался. Бодал. Телефоном трахал. Люстра свалилась метко. (Вмятина на голове.) Стало темно и тихо. Рваные уши метафор ветер разнес той ночью со свистом по всей Москве.

Как медленно заносят нас метели.

Как медленно теряем мы себя

в глубоком сне на ласковой постели.

Как медленно, пронзая и знобя,

и мысль,.и совесть уменьшая в росте,

ночные холода глодают кости,

и время, как сапог испанский, жмет,

и в темноту летят немые птицы,

и зреет в клетках ненависть, как мед,

и жалость жалит — не успеть проститься..

301

Осколки слез. Бессмысленность погонь. Молчанье звезд.

А мы с тобой хотели

сгореть —

сгореть, в полете на огонь

не замечая медленной метели...

Она так близко иногда. Она так вкрадчиво тверда. Посмотрит вверх. Посмотрит вниз. Ее букварь составлен из

одних шипящих.

Разлуки старшая сестра. Вдова погасшего костра. Ей бесконечно догорать. Ей интересно выбирать

неподходящих.

Пощупай там, пощупай здесь.

Приткнись. Под косточку залезь.

Там пустота, там чернота. Обхват змеиного хвоста:

не шевельнешься. А если втянешься в глаза, вот в эти впадины и за,

то не вернешься.

Нет небытия, есть забвение.

Обвиняю себя в черной неблагодарности

последней моей учительнице,

понимания ждущей,

единственной,

свет без тени дарящей.

Боюсь не тебя, только пути к тебе, Возлюбленная Неизвестность.

Небытия нет, есть неведение.

302

Страх мой лжет.

Мерзкий скелет —

это и есть мой страх в облике искаженной

жизни,

не ты это, нет,

знаю:

себя покинув,

не кончусь —

начнусь с неведомого начала —

небытия нет,

есть безверие.

Есть небытие в другой жизни,

в другой боли,

в другом сердце,

вот здесь, вот она, смерть —

равнодушие,

в этой смерти живу,

мертвой жизнью казню себя.

Иногда кажется — осталось чуть-чуть,

и стена прорвется,

из плена выйду

и всеми и всем

снова сделаюсь.

Звериная тяжесть не дает мне узнать себя.

Небытия нет,

есть безумие.

Возлюбленная Новорожденность,

научи быть достойным тебя,

научи.

Знаю,

почему трепещу.

это стыд,

душа не готова,

не постигла и малой крупицы твоей науки.

Иду,

дай мне время.

303

Седьмая фуга

(Посвящается тебе)

Приснилось, что я рисую.

Рисую себя — на шуме,

на шуме... Провел косую

прямую — и вышел в джунгли.

На тропку глухую вышел

и двигаюсь дальше, дальше,

а шум за спиною дышит,

и плачет шакал, и кашель

пантеры, и смех гиены

рисуют меня, пришельца,

и шелест змеи...

Мгновенный

озноб.

На поляне — Швейцер.

Узнал его сразу, раньше,

чем вспомнил, что сплю, а вспомнив,

забыл.

(Если кто-то нянчит

заблудшие души скромных

земных докторов, он должен

был сон мой прервать на этом).

Узнал по внезапной дрожи

и разнице с тем портретом,

который забыл. Но руки

такие же, по-крестьянски

мосластые, ткали звуки.

рисующие в пространстве

узор тишины.

— Подайте, прошу вас, скальпель... Все, поздно... Стоять напрасно не стоит, у нас не Альпы швейцарские, здесь опасно, пойдемте. Вы мне приснились, я ждал, но вы опоздали. (Стемнело).

Вы изменились, вы тоже кого-то ждали?.. Не надо, не отвечайте, я понял. Во сне вольготней молчать.

304

(Мы пошли).

Зачатье

мое бьшо в день субботний,

когда Господь отдыхает.

Обилие винограда

в тот год залило грехами

Эльзас мой. Природа рада

и солнцу, и тьме, но люди

чудовищ ночных боятся

и выгоду ищут в чуде.

А я так любил смеяться

сызмальства, что чуть из школы

не выгнали, и рубаху

порвал и купался голым.

Таким я приснился Баху,

он спал в неудобной позе...

Пока меня не позвали,

я жил, как и вы, в гипнозе,

с заклеенными глазами.

А здесь зажигаю лампу

и вижу — вижу сквозь стены

слепые зрачки сомнамбул,

забытых детей Вселенной,

израненных, друг на друга

рычащих, веселых, страшных...

Пойдемте, Седьмая фуга излечит от рукопашных.

Я равен любому зверю

и знанье мое убого,

но скальпель вонзая, верю,

что я заменяю Бога.

Иначе нельзя, иначе

рука задрожит, и дьявол

меня мясником назначит,

и кровь из аорты — на пол...

{Стоп-кадр. Две осы прогрызли

две надписи на мольберте:

«Рисунки на шуме жизни».

«Рисунки на шуме смерти».)

А истина — это жало,

мы вынуть его не осмелились.

305

Скрывайте, прошу вас, жалость, она порождает ненависть. Безумие смертью лечится, коща сожжена личина...

Дитя мое, человечество, неужто неизлечимо?

Пицунда

(Вариация)

Вике Чаликовой

Любовь измеряется мерой прощения, привязанность — болью прощания, а ненависть — силой того отвращения, с которой мы помним свои обещания.

Я снова бреду по заброшенной улице

на мыс, где прибой по-змеиному молится,

качая права, и пока не расколется,

качать продолжает, рычит, алкоголится,

и пьяные волны мычат и тусуются,

гогочут, ревут, друг на друга бросаются,

как толпы поэтов, не втиснутых в сборники,

не принятых в члены, но призванных в дворники.

Стихия сегодня гуляет в наморднике,

душа и природа не соприкасаются.

Любовь измеряется мерой прощения, привязанность — болью прощания, а совесть, как требует упрощение, всего лишь с собою самим совещание.

На пляже не прибрано. Ржавые челюсти, засохшие кеды, скелеты консервные, бутылки, газеты четырежды скверные. Ах, люди, какие вы все-таки нервные, как много осталось несъеденной прелести на взгляд воробья — и как мало беспечности. Модерные звуки как платья распороты, а старые скромно подкрасили бороды и прячутся в храме — единственном в городе музее огарков распроданной вечности.

306

Сегодня органный концерт — возвращение забытого займа, узор Завещания. Любовь измеряется мерой прощения, привязанность — болью прощания.

Ночные мотыльки летят и льнут

к настольной лампе. Рай самосожженья.

Они себя расплавят и распнут

во славу неземного притяженья.

Скелеты крыльев, усиков кресты,

спаленных лапок исполох горячий,

пыльца седая — пепел красоты,

и жажда жить, и смерти глаз незрячий...

Смотри, смотри, как пляшет мошкара в оскале раскаленного кумира. Ты о гипнозе спрашивал вчера.— Перед тобой ответ земного мира.

Закрыть окно? Законопатить дом? Бессмысленно. Гуманность не поможет, пока Творец не даст нам знать о том, зачем Он создал мотыльков и мошек, зачем летят живые существа на сверхестественныи огонь, который их губит, и какая голова придумала конец для всех историй любви... (Быть может, глядя в бездну бездн, Создатель над Собой Самим смеется. Какая милость тем, кому дается искусство и душевная болезнь!..)

Летят, летят... В агонии счастливой сгорают мотыльки — им умереть не страшно, а с тобой все справедливо, не жалуйся, дуща должна болеть, но как?

307

^ III. СОЛНЕЧНЫЙ УДАР

Из акварели вышла ты. Означились размывом

жидким

голубоватые белки, нерастворенных губ пружинки, и синей жилки на руке болезненная симпатичность, и строгая асимметричность упругой ямки на щеке — все это было как во сне, где был калейдоскоп

с картинкой,

которой не было еще, подобье куколки с личинкой, которой нет уже, и вдруг

все это удалилось за, не в Зазеркалье, а в засонье

зачем-то

почему

слеза

ДАВАЙ-ДАВАЙ ДАВАЙ-ДАВАЙ поезд страсти моей летел ВПЕРЕД -РЕЛЬСЫ РВАНЫЕ РЕЛЬСЫ РВАНЫЕ

я был мальчик еще страстным я был мальчишкой ВСТАВАЙ ПОРАНЬШЕ ГОТОВЬ УРОКИ ВСТАВАЙ ДАВАЙ

она была опытной женщиной была опытной была о-о-о

ДА-БЕРИ-О-ДАВАЙ-О-ДАВАЙ-О-БЕРИ-

^ ООО ВОТ-КАКОЙ -

О-КАКОЙ----------

ОИКАКОЙАХКАКОЙЙЙИИИ-----------------------------

я был занят своим стыдом и страстью был занят стыдом и страстью

308

^ А ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ ЧТО ДАЛЬШЕ ЧТО ДАЛЬШЕ

ЧТО

сердцеее стучалостучалосердце НЕ ЗАБЫВАЙ

Я долго убивал твою любовь. Оставим рифмы фирмен­ным эстетам — не «кровь», не «вновь» и даже не «свек­ровь»; не ядом, не кинжалом, не кастетом. -Нет, я повел себя как дилетант, хотя и знал, что смысла нет ни малости вязать петлю как карнавальный бант, что лучше сразу придушить из жалости. Какой резон ре­бенка закалять, когда он изначально болен смертью? Гуманней было сразу расстрелять, но я тянул, я вдох­новенно медлил и как-то по частям спускал курок, в позорном малодушии надеясь, что скучный господин по кличке Рок еще подбросит свежую идею. Но старый скряга под шумок заснул; любовь меж тем росла как человечек, опустошала верности казну, и казнь сложи­лась из сплошных осечек. Звенел курок, и уходила цель; и было неудобно догадаться, что я веду с самим собой дуэль, что мой противник не желает драться. Я волновался. Выстрел жил лет пять, закрыв глаза и шевеля губами... Чему смеешься?.. — Рифмы нет опять,

и очередь большая за гробами.

Эн лет спустя

- Ой.

— Это ты?..

Я отшатнулся, чтобы не узнать,

но опоздал — осталось только гнать,

гнать что есть сил, гнать память — сквозь туманы,

туда, в страну обманов, в те концы,

где молодость зализывает раны,

чтоб в старости расписывать рубцы.

309

— Я в Ялте отдыхал.— А я на даче.

— Идея: не сходить ли нам в кино?..

У времени не выпросить подачек, а память можно выбросить в окно.

Париж, авто, соседка слева...

Ржавый кипяток пропускает ток. Под крылом рыжизн держит грелку жизнь. А живу в Париже я. Знают только рыжия, женщины веселые, что короли все голые. А веснушки, ах, веснушки, шпанские шальныя мушки — результат кипения, признак нетерпения.

Я закрыл авто. Я нагрел манто, а Париж, нахал, фонарем махал.

Ночной звонок

Тогда, тогда, в тот самый миг... Усталость, как пьяный друг, приходит на ночлег и не дает уснуть, и все осталось, и плачет, и зовет, а человек отсутствует — вот в этот самый миг попалась мне одна из фотографий. (Курносый ракурс, лживый напрямик, парад намеков, конкурс эпитафий...)

Прости! — Не вызывал, не колдовал, но некий бес был чересчур нахрапист и — (телефон) — малютку разорвал крест накрест.

— Алло.

— Алло.

310

Отбой.

Возврат —

разврат, его легко себе позволить,

но как лишиться роскоши утрат.

В разломе рук, в развале средостения сгорела ты на газовой плите. В час петухов — бумаги шелестение и соль на высыхающей культе.

И каждый вечер так: в холодную постель с продрогшею душой, в надежде не проснуться, и снова легион непрошенных гостей устраивает бал_ Чтоб им в аду споткнуться!

Нет, лучше уж в петлю. Нет, лучше уж любой, какой-нибудь кретин, мерзавец, алкоголик, о лишь бы, лишь бы Тень он заслонил собой и болью излечил — от той, последней боли...

О, как безжалостно поют колокола, как медленно зовут к последнему исходу, но будешь жить и жить, и выплачешь дотла и страсть, и никому не нужную свободу...

Дедушкин романс

Подойдем к нему, подойдем. Старый, битый, корявый дуб. Мы записки в разлом кладем, в жерло черных горелых губ.

Их нельзя оттуда достать, разве только влететь шмелю. Их нельзя, нельзя прочитать. Там одно лишь слово люблю.

Кто же так бесконечно глуп? Вот уж сколько веков подряд Лупят молнии в старый дуб, И записки наши горят.

311

Он вел меня.

Пошли как раньше — к ней.

За двориком пустырь.

Остановились.

— Вот тут,— он показал,— тут свалка дней,

ночей

и снов, которые вам снились, когда я был тобой. А это боль —

вот этот камень, на который можно... Греха в том нет, оставим свой пароль, да, вивлямур, расшифровать несложно.

— Ах ты негодник. Ногу задирать на этом самом месте, и не стыдно?

— Отнюдь, отнюдь. Не расположен врать, собачья нравственность не инвалидна.

И землю лапами — назад, назад-

мокрый снег, несостоявшаяся зима, мокрый снег, хлопья хлипкие с талым коротким дыханием плачут, с талым коротким периодом полураспада, образующим

коленопреклонную слякоть, ничего не успев, еще ничего не успев ощутить, опять плачут, наощупь ища друг друга, как рифмы, слепливаясь, мокрый снег, мокрый снег, век обвисших не подымая, обреченно не

подымая век,

опять слепнет, слепнет опять от узнаваемости всего

и вся,

опять знает, знает опять, что так жить нельзя, жить нельзя но что делать.

312

Золото из воздуха на деревья выпало, засветилось выпукло, позументы выткало. Нет, не осень это, а рассада звездная — именины золота, день рожденья воздуха.

25 апреля

Я с нежностью дружил, я знал ее лицо...

Брели через дворы к Сверчкову переулку

на Чистопрудный круг, бульваром, на Кольцо

ломали пополам студенческую булку.

Остался на губах искусанный изюм,-

и горький поцелуй в неприбранном подъезде.

Пора бы сдать зачет и взяться бы за ум,

но не было на то веления созвездий,

и солнечный удар постиг нас в темноте...

О, не ропщи, не зря над нами дождь трудился,

и нам ли угадать, мы те или не те,

когда и сам Господь не вовремя родился?

Март

В случае снега

сними с неба

ватное одеяло, не бойся,

умойся

и встань небоскребом.

Снежинку номер один посели под нёбом,

а все остальные по рангу и чину.

Снег сновидению дарит причину,

состав совпадает у снега и сна,

но есть еще слезы, и смерть, и весна,

одно естество у весны и у смерти,

но есть еще случай и черти в конверте,

и капель там-там, и сосулек квинтет,

сливающий слезы и сны тет-а-тет.

И капли уже не там-там, а капелла,

пока просыпались, она закипела,

тут-тут поцелуй и там-там, отвернись,

откинь одеяло, не бойся, проснись

313

Ночная Нежная Другая назвал цветок предполагая неназванными все цветы Ночная Нежная Другая спросила взглядом не мигая зачем на свете я и ты Бог знает для какого дела одной душе нужны два тела и что должны они посметь ты все смогла ты все сумела и у последнего предела прощенья попросила смерть

Резво, лазорево, розово резали зеркало озера весла, плескаясь в блеске. Руны, буруны, бурлески... Следом за ними ныряло солнца изображение, в борт не волна ударяла — волноопровержение — розово, резво, лазорево мчались удары обратно, разорванными узорами расходясь безвозвратно.

Лодка — двухместка,

ласты и леска.

Лето

и лес впереди.

Песня и пляска

блеска и'плеска —

Господи, погляди!

314

Тебе В Забожье,

недалеком уголке, где мудрость магазинная забыта, живет костер,

и в каждом угольке встречаются глаза и строчки чьи-то, в Забожье,

где наивная трава, еще не огорошенная взглядом, и ландыши, как первые слова ребенка, очутившиеся рядом, о правилах спряжений не скорбя, беседуют негромко, но не робко, а в двух шагах,

во сне,

сама в себя

перетекает речка Неторопка и простодушно смотрит на кресты неведомая древняя деревня,

в Забожье, где забвение и ты слились в одно, и дальние деревья тем ближе, чем заметнее закат... О чем я?.. Задремал.

Вернусь назад, в Забожье...

^ IV. ДЕТСКАЯ ПЛОЩАДКА

Куколка в коконе

крылья растит многоцветные.

Близок полет.

Проснется душа — и опять себя не узнает.

315

— А бывает знаешь как? Кошки кушают собак, квасом запивают.

— А в районе потолка мухи съели паука.

— Ничего, бывает.

— А бывает знаешь что? Одинокое пальто шляпу надевает.

— А разорванный башмак прибежал в универмаг.

— Ничего, бывает.

— А бывает знаешь как? Щука едет в зоопарк, жабры разевает.

— А бандиты караси бомбу бросили в такси.

— Ничего, бывает.

— А бывает знаешь что? Все не так и все не то, хуже не бывает.

— Так бывает, если черт, отправляясь на курорт, зонтик забывает.

Слоняга

По городу слонялся Слон,

бродяга-Слон, слоняга-Слон.

Он не хотел стесняться.

Слонялся он. Хотел бы он

за кем-нибудь гоняться.

Хоть чем-нибудь, хоть чем-нибудь

хотел бы он заняться:

хотя бы дом перевернуть,

хотя бы лишний раз чихнуть

и больше не стесняться.

316

По пустырям слонялся Слон, бродяга-Слон, слоняга-Слон — и захотел смеяться. Вдруг видит: перед ним заслон. Написано: НЕ ПРИ-СЛОНЯТЬСЯ

Подумал Слон: зачем заслон? И с кем тут объясняться? А может быть, такой закон, что здесь нельзя смеяться? А может быть, все это сон, и мыши мне приснятся.

И затрубил в свой хобот Слон, бродяга-Слон, слоняга-Слон, чтобы не так бояться. Упал заслон. И начал Слон, как Крокодил, смеяться, ну точно так, как Крокодил, когда в колодец угодил и там тарелку проглотил и перестал стесняться.

Кважды ква

Лягушонок молодой как-то за обедом подружился с Головой, пожилым соседом.

— Сколько будет кважды ква? он спросил однажды.

— Ква,— ответил Голова,— ква, но только дважды.

— Ну, а если трижды ква, как заговоришь ты?

— Ква,— ответил Голова,— ква, и даже трижды:

ква.

— А четыре раза ква, это будет сколько?

317

— Ква,— ответил Голова,— Ква-ква-ква, и только.

— Пятью ква? Шестью ква, кважды семью восемь?

— Ква,— ответил Голова.— Ква, но под вопросом.

Я уже дышу едва,

так что, может быть, и хва...

Происшествие

Мистер Хрюк и мистер Хряк

загорали в луже.

К ним подходит мистер Кряк.

«Чем же я же хуже?

Ну и что ж, что мистер Хрюк

кандидат свиных наук?

Что же из того же?

Я же, может, тоже?

Ну и что ж, что мистер Хряк

недожаренный остряк?

Бултыхаться в луже —

это ж я ж могу же!»

Так подумав, мистер

свой жилет почистил

и воскликнув «кряк!»

в ту же лужу — бряк.

Но в ответ на этот звук,

словно сговорились,

мистер Хряк и мистер Хрюк

не пошевелились.

И тогда раздался кряк двадцатиэтажный: мистер Кряк ругался так, чтобы было страшно. Тут подходит мистер Вздрюк, он же мистер Гав. «Джентльмены, вы без брюк. Заплатите штраф». «Никогда,— ответил Хряк,— даже если что не так,

318

брюк мы не носили». «Никогда,— отметил Хрюк,— даже если снег вокруг, штраф мы не платили». «Дело дрянь,— подумал Кряк,-не спастись от передряг, пропадает ужин. Зря-зря-зря,— подумал Кряк,-я болтаюсь, как червяк, в гря-гря-грязной луже». Вслед за этим мистер Гав, проворчав «кр-р-ругом!» удалился, хвост задрав и загнув крюком.

И на этом, получается, происшествие кончается.

Про табачный дым

Шел веселый турок. Выкинул окурок.

Увидала курица, что окурок курится.

Подбежала, клюнула и со злости плюнула:

— Тьфу! Подальше от греха! — Угодила в петуха.

А петух прищурился, хлоп — и окочурился.

Врач пришел на консультацию и увез в реанимацию.

Ну а курица цела. Вот такие-то дела. Не курите, детки, бяки-сигаретки.

319

Январский черт

Кто еще там верит в Дед-Мороза?

Пенсия по случаю склероза,

слышали? Не велено трещать,

велено тащить и не пущать.

Взрослым — шиш под нос, а для детишек

елки-палки без затей и шишек.

Я же, братцы, неуничтожим, потому что у меня режим.

Изо всех чертей я один альбинос,

без копыт, без когтей,

а где хвост, там нос.

Но зато уж рога — как рога!

Кому хошь проткну потроха!

Эй! Сынки и дочки, берегите почки! Прячьте глотки! Я колдую. Из углов в колготки дую. Слышь? — На крыше завываю: я бываю!

Ну а кто во мне сомневается, пусть по-черному одевается и с утра костыляет в лес. Выставляйте любые кончики — превращу в ледяные пончики, чтобы змей вам под душу влез!

Подставляй, кавалер, бородку, будешь драить мне сковородку, ну, а вам, мадам, для красы окроплю серебром усы. Что моргаешь? Стряхни ресницы. Эта сказка тебе не снится, это мой снеговой народ переходит овраги вброд.

Вот пилигримы и паломники, вот крестоносцы, вот купцы, а это гномы-уголовники

320

ведут жирафа под уздцы.

А посмотри, какая курица,

какое важное лицо!

И сыч глядит, и щука щурится

на бегемотово яйцо.

Вот барана балерины приглашают на перины. А подальше от греха поразвесили меха, декольте, колье и бусы, малахаи и бурнусы, шубки, юбки, кружева — надевай, пока жива!

Что смеешься? Одеваю

щеки в пламень, реки в лед!

Я бываю, я бываю,

в январе зима не врет!

Эй, тип

в пальто!

Спрячь нос,

а то

за хвост

схвачу!

Гип-ноз!

Шу-чу!

Так-то, братцы! Рад стараться и, как всякий честный черт, после крупных операций закрываюсь на учет.

Просто так

(Песенка для Макса)

Шли однажды по дороге Чебурек и Чебурак. Не спешили по тревоге, а гуляли просто так. Не грустили, не скучали, не болтали, не молчали, ни за что не отвечали,

321

11 В. Леви, кн. 3

ничего не означали, а гуляли просто так.

Шли, ни на кого не глядя, Чебурак и Чебурек. Им навстречу строгий дядя, очень важный человек. Всеми пальцами грозя, он сказал им, что нельзя не грустить и не скучать, не болтать и не молчать, ни за что не отвечать, ничего не означать, что нельзя быть Чебураком, что нельзя быть Чебуреком, можно только человеком, да и то не просто так, потому что нарушают. Никому не разрешают на прогулки выходить без намордников! Побежали по дороге Чебурек и Чебурак, как медведи из берлоги, без защиты, без подмоги, ой-ёй-ёй, давай бог ноги!

Дальше дело было так. Очутились в Ленинграде, а навстречу строгий дядя, искупались в водопаде, а навстречу строгий дядя, всюду, спереди и сзади, в магазине, в зоосаде, в винограде, в шоколаде, на торжественном параде им навстречу — строгий дядя в наморднике.

И тогда Чебурек чебурахнулся, и тогда Чебурак чебурехнулся, и опять 'пошли гулять просто так.

322

Три считалки

Слыхал звон? Пропал слон, в вагон сел, лимон съел, романс спел, опоздать успел.

Шла Маша есть кашу. Шел сзади злой дядя. Взгляд кинул нож вынул, снял шляпу, дал драпу.

Жил да был

дед Иван.

Он любил

свой диван.

Ел да спал

целый век.

Вдруг сказал: «Кукарек!»

Тихо дышит над бумагой голос детства. Не спеши, не развеивай тумана, если можешь, не пиши.

А когда созреют строки -семь бутонов у строки — и в назначенные сроки сон разбудит лепестки,

и когда по шевеленью ты узнаешь о плоде — по руке, по сожаленью, по мерцающей звезде —

323

на закрытые ресницы, на седьмую их печать сядут маленькие птицы, сядут просто помолчать

^ V. ИЗ КНИГИ ЖИВОТНЫХ

Я ощущал зеленую упругость, самобегущих лап я принимал подачи и видел замки запахов и слышал хоралы.

Я забыл, что я им был —

способным псом с играющим загривком,

стремительным хвостом и точным лаем -

нет, я не знал, не знал, что я им был,

я был, я просто был, и я бежал

и видел замки запахов и слышал

хоралы.

Отара

Мы овцы, бараны, бараны мы, овцы, ведомы, влекомы — такие таковцы, такая судьба — пастухи нас пасут, из каждой травинки растет страшный суд.

Да здравствует стрижка, и слава стригущим, и мясо, и шкуру твою стерегущим, пусть знает собака, твой череп грызя, что быть одиноким привыкнуть нельзя.

Бараны мы, овцы мы, овцы, бараны, равнины и горы, проекты и планы, а завтра зарежут, не все ли равно, когда впереди золотое руно.

324

О вреде самосознания

— Нии-как! Нии-как

не смирится душа! Ал-лах! Ал-лах!

Почему я ишак! Ии-збавь! Ии-збавь

меня — от меня! И-и дай! И-и дай

ячменя! Ячменя!

— О мой бедный, мой вьючный, как тебя я люблю. Придорожной колючкой

я тебя накормлю. Поработай — а после угощу и овсом, лишь бы только мой ослик оставался ослом.

Но вот как предпринять столь решительный шаг, чтобы смог ты понять, почему ты ишак?

Хорошо, предположим, разобраться мы сможем, почему ты животное, в чем твоя подноготная.

Не пройдет и минуты,

злой шайтан постарается,

и тебе почему-то

быть ослом не понравится,

забрыкаешьдя ногами и ушами заколышешь,

и объявишь забастовку, заявление напишешь:

«Упираюсь. Не, желаю за других зверей ишачить».

И придется мне, Аллаху, ишаком —

себя назначить!

Нет, нельзя предпринять столь решительный шаг, чтобы смог ты понять, почему — ты ишак!

325

Поучение птенцу

Бытность птицей требует репетиций.

Каждый день начинай усильями,

не ленись махать крыльями

аккуратно,

а не то есть риск превратиться в кающееся

пресмыкающееся.

Неприятно.

Философическая интоксикация

Жизни смысл угадав, удавился удав.

Сыч сидит на ветке, кушает таблетки. Из-за мракобесия у него депрессия.

Подлетела совушка:

— Я, бедняжка, вдовушка не возьмешь ли замуж? Я тебе воздам уж!

Сыч разинул оба глаза:

— Убирайся вон, зараза! Прочь, летучая змея

с лупоглазой рожей! Мне депрессия моя в тыщу раз дороже.

326

Бред собачий

(Опыт рекламы)

Колбаса! О божественный дух! За тобою на лапах на двух побежали бы, если б могли, мы до самого края земли!

Если можно бы было в лесу каждый день находить Колбасу, мы бы все убежали в леса, и с людьми б не осталось ни псаГ

Если б мир, как у кошек усы, состоял из одной Колбасы, мы бы кошками сделались все, чтобы вечно служить Колбасе!

Но мечтаньям не сбыться вовек. Властелин Колбасы — человек. И не знает ни волк, ни лиса, что такое твой дух,

что такое твой дух,

что такое твой дух,

Колбаса!

VI. ПОЗЫ

Дождь вышел в должности вождя,

дошел до жил, до лужи дожил,

нежданно помер, не щадя

воскрес, афише плюнул в рожу,

одумался, отождествился

с прекраснодушным божеством,

от земноводья отчуждился,

восстал воздушным дождеством,

пошел, приподнимая юбки,

по дальним крышам, возроптал

и в виде дружеской уступки

себя в гражданственность втоптал:

327

— Глядите, бог ваш под ногами. Законом сим приободрясь, мелите чушь, месите грязь, и пусть ведет вас вождь с рогами!

Картинка для узнавания

Глянь-ка:

уже обросла метастазами давка

за импортными унитазами. Мятые,

жадные,

подслеповатые лица висят, как белье неотжатое. Пенится пот. Перед каждым — стена богооставленной вражеской крепости брызжет кипящей смолою — спина

мир насыщает гормоном свирепости. Это секретное свойство спины мы познаем с хвостовой стороны:

— Кто последний?

...Первый кейфует как шуба в передней.

— Сынок, а вот это очередь

самая длинная,

самая тихая.

Это, сынок, встали в очередь

книги.

Они ждут, сынок, когда же их

прочитают.

Их, сынок, обязательно прочитают,

но, яонимаешь, в. чем. дело, их

не читают.

Их, сынок, прочитают,

когда очередь подойдет.

328

Будем жить и работать

Пока не сомнут.

А до вечности

Пять с половиной минут.

Будем думать и ждать.

Под бесстыжим дождем

Ничего не видать,

Ничего, подождем.

Кто обманут однажды,

Нельзя обмануть.

А до вечности

Пять с половиной минут.

Мой редактор

Цу Кин Цын,

китайский божок из мыльного камня, стоит на одной ноге, другую поджал. Рукой свиток держит,

другая рука мне

знак подает: мол, отваливаешь, а жаль, мог бы еще взбрыкнуть. Впрочем, ладно, не жадничай, хватит жить, сколько можно. И, наконец, накладно. Дозволь добрым демонам физию твою освежить, да-да-да, видишь ли, грядет контроль, ревизия, а у тебя неучтенная непобитая физия, так нельзя. Цу Кин Цыц,

демоненок из мыльного камня, опираясь спиной о железную жердь, редактирует жизнь мою, и еще забавней, адаптирует смерть. Что там в свитке завернуто? Песенка, которая спета. Может, просто котлета^ но это не суть. Я под мышку ему вплюхал пулю из детского

пистолета, я еще поиграю, еще чуть-чуть.

329

Поэзм

Компьютер Гсишматьяго посвящает пишущей машинке Ядрянь-4

Офонарелая Венера сияла в небе как фанера. Осатанелый соловей швырял форшлаги из ветвей. В фонтане плакали лягушки. Корабль надежды шел ко дну. Я целовал твои веснушки, как дирижер, через одну. А над заливистым пожаром огнетушитель — Млечный путь — в восторге вечно моложавом кого-то вел куда-нибудь.

Перепись населения

В моем доме живут восемнадцать чертей.

Пьют-едят. Медитируют. Принимают гостей.

Черт по имени Охломон проживает в бутылке.

Два Крючка и Стукач — у меня на затылке,

Бзик — в цветочном горшке,

Пшик — в зубном порошке,

восемь Гнусиков — на плите, в горелке,

Шарлатан — не в своей тарелке.

Ну-с, кто еще?..

Небельмес — не в своем уме, а напротив,

Ноль Целых Пятнадцать Суток сочиняет наркотик,

Обалдуй — в самой красивой вазе,

а именно в унитазе.

Да, забыл еще мой любимый водопровод.

Там живет Растудыпыртырдыроксидийодмотоцикл,

но без прописки.

Об остальных сведений не имею.

330

Смерч,

самый малый,

даже просто вихрь —

смерч,

могущий послать ведро сметаны

в Австралию,

допустим, из Мытищ,

смерч, всмятку самолет размолотить способный,

и,

как рваную цепочку,

закинуть в облака товарный поезд

и наголо обрив

лесной массив,

смять самого себя —

смерч, говорю я,— это очевидно

и словом явлено, и разрывает ухо —

смерч —

это смерть,

ее не рассмотреть:

она смеется,

сметая сметы и смывая смрад

косметики — смерч, собственно, и есть

смех смерти,

из другого измерения винтом

сквозящая

пробоина —

урок прощения.

331

Распиналище

(Клинико-биографический случай)

Сидит за столом малоизвестный писатель В.

Пишет рассказ «Муки творчества». То и дело вздра­гивает, кричит: гениально!.. И правда, даже стихи маленько поперли.

В напряженке, в мандражовине Раскрутил свою подспудину, и в большой нетерпежовине хвать за хвост ее, паску дину!.. Навалил невпроворотину, задымил, заистережился, блинарем на сковородине перенедоискорежился...

Ни к чему такая выкладка, знаю сам, кругом Халтурина, но такая уж привыкладка, такова моя натурина.

Пообедамши без ужину, медитнул на всю катушину, ковырякал подноготину до седьмого до компотину, заастралился в экстазину — исподвыдавил рассказину: Шукшинягу! Левтолстовину! Мопассахемингуевину! Шедеврюгу! Гениалину! И понес ее в журналину...

Меж тем, с писком по рукописи туда-сюда бегает мышонок, хвостиком трясет. В. внимания не обращает — знает уже хорошо этих мышат, мешающих писать на пятый-шестой день запоя.

Но это был день седьмой.

Отзыв слестницыбросательный: вторсырье. Исподражательство. Современной запросятины недоперевыражательство. Выкидон. Заруб. Отказница.

332

Непройдоха. Невструевина. Всеравновина, безразница, гонорарина плюевина...

С рожками был мышонок, с копытцами.

— Уй! — ф-ф-ц! Бр-р-р-бэ-э!! — вскрикивает, швы­ряя со строки на строку некую фиговинку.

— Эй,— попросил писатель,— слышь, галлюцинация. Пошел вон. Я тебя осознал.

— Сам ты галлюцинация. Не мешай работать,— про­верещал чертик.— Тьфу-бр-а-а-чххи!

— А это что у тебя? — поинтересовался В.— Беломор?

— Что, не видишь? Дерьмометр. Прибор. Измеряет. Количество... На печатную строку (чертик не отрывал­ся от дела)... У тебя, дяденька, показатели выдающиеся, из ряда вонь. Аи, зашкалило! Бр-р-р-вай-вау!..

Цап! Ухватил В. чертика за хвост и как сдавит.

— Ах ты змий, тунеядь, гад зеленый. А ну дай сюда, вша поганая.

— Я не зеленый,— обиделся чертик.— А раз ты так — на.

Бросил прибор на метафору, цок копытцами, сгинул. Кончик хвостика сгорел синим пламенем.

Воспользовавшись трофеем, В. измерил и оценил качество своих рукописей.

Не поверил. Еще раз оценил, упал в обморок.

Ночью, легши на матрасину, голосильник мне почудился: захренятину внапрасину ты писатиной подспудился? Мух давил с редакторятиной, претерпячил рецензилище, интуикал всей фибрятиной, расхристячивал фибрилище? Не побрить тебя небритвою, не обмыть неумывалище. За какие за грехитьтвою распинался в распиналище?

В общем, братцы, я спузырился. Психоёкнулся. Завралился. Вглупаря перефуфырился и зазряйно обастралился...

333

«Ну все, можно вешаться»,— решил В., еще раз изме­рив и оценив свои творения утром.

Опохмелился и передумал. «Прибор-то на что?.. А ну-ка, еще разик...»

Его вырвало с корнем. Проблемы остались.

Подался в критики. И пошел в гору — настолько не­удержимо, что уже через год завоевал ведущую пози­цию в самом толстом журнале. О тайне его успеха не ведал никто. Но известно бьшо, что, читая очередной шедевр, подлежащий аннигиляции, он неизменно сни­мал с безымянного пальца золотой перстень с печат­кой и прикладывал к страницам рукописи там и сям. После чего внимательно нюхал.

И не бьшо ему равных по глубине и точности литера­турной оценки.

Современники его называли: Неистовый В.

Сон во время стриптиза

Позвольте маленький сюрприз: в Париже видел я стриптиз. (Париж — латиницей: Paris, но «s» французы не произ­носили с той поры, как из­менили древний свой прононс и звук пошел не в рот, а в нос.)

Я спал. В партере было тесно. На сцене раздевалась стерва. Седые чресла в жирных креслах дрожали, вытрясая сперму, меж тем, как жертвенная кошка, изображая злую течку, струилась как сороконожка, переползающая свечку. Итак, я спал. Гремел стриптиз. (Припомнил кстати: грек Парис прекрасен был как кипарис, морально слаб, как человек, и был троянец, а не грек, неважно, стало быть, стриптиз, и он решал, которой из троих богинь вручить свой приз.

334

Тот древний конкурс красоты

мы обойдем за три версты,

дабы не рухнуть носом вниз:

а вдруг нас вызовут на «бис»?

А если вдруг случится криз

гипертонический? А вдруг

бумажник выпадет из рук,

а в нем паспорт, записная книжка

с телефонами и адресами,

гостиничные счета и мало ли еще что).

Уже истерзанное платье в неистовом змеилось твисте; уже замученный бюстгальтер покончил жизнь самоубийством, и с агонирующих ляжек как ручейки текли колготки, и в срамоте крючков и пряжек дымился прах последней шмотки,

как вдруг у кого-то выпал пельмень, но я спал и не мог оказать врачебную помощь.

Выбор варианта

Каратистская притча

Тем, кто путь свой знает, помогают боги.

Встретились однажды на большой дороге молодой разбойник, с саблей востроносой, и тщедушный, старый, сморщенный философ.

И сказал разбойник: — Знаешь ли, премудрый, как получше встретить завтрашнее утро? Жалко мне глядеть на стоптанное тело. Жить тебе давно уж, видно, надоело? — Всех казнит Природа,— произнес философ,— но в делах священных важен срок и способ, как в хорошей песне правильная нота. Выбор варианта — тонкая работа.

335

— Всех казнит Природа,— возразил разбойник,— но какая тонкость, если ты покойник?

Парень я ленивый, но тебе, как другу, окажу, пожалуй, грубую yaiyiy. Хочешь ли повиснуть, поболтав мозгами, или в воду рыбкой, а на шею камень? Прикажи — прирежу. Разреши — пристукну. Придушу, как мышку, а потом мяукну?

— Всех казнит Природа,— повторил философ,— но в незрелых мыслях много перекосов. Делай, что умеешь. Делай, не смущайся,

но сперва с ногой моею попрощайся.

Так сказав, премудрый вдруг подпрыгнул ловко -

Кхек! — и отлетела темная головка.

В ад пошел разбойник, в рай — учитель строгий.

Тем, кто путь свой знает, помогают боги.

Позы

(К руководству по аутотренингу)

Итак, уважаемые, запомните навсегда: отнюдь не предосудительно

вспоминать прошлые жизни

во внутриутробной позе плода, подобрав калачиком ноги,

или думать о вечности, стоя на голове, как йоги, если даже пятки при этом выделывают антраша — уметь придавать себе разные очертания

вовсе не глупо. До чрезвычайности хороша поза трупа,

но и она не единственная из пригодных для самоусовершенствования. Зависит кой-что и от условий погодных. Для обретения вида женственного, к примеру, ночь заполярная не то чтобы очень: шубы из шкур беломедвежьих, как ни крутись,

стесняют движения,

а сбросишь, враз схватишь воспаление почек. Эскимосы, однако, читал я, находят выход из

положения

336

и в любой градус мороза достигают апофеоза.

Вообще, было бы чем заняться, найдется и поза.

А еще вот (ежели наоборот):

руки наугад, ноги назад,

уши вниз, глаза вместе —

точно в том фокусе, где находится

чувство чести,

макушка при этом закидывается до предела

(сзади шелковая тесемка, чтобы не отлетела),

живот по диагонали,

спина по спирали,

грудь сикось-накось —

в такой позе сама собой вытанцовывается

всевозможная пакость, и можно пролезть без очереди,

не боясь быть утопленным в бочке дегтя (очередь, правда, слыхал я, воспитывает чувство

локтя),

можно читать стихи, воя недужно, под бурные раздражительные аплодисменты и можно пить, даже нужно, и не платить алименты, короче, это — поза поэта.

^ VII. В ЭТОЙ ВЕЧНОЗЕЛЕНОЙ

Памяти художника Владимира Казьмина

...и этот дождь закончится как жизнь и наших лиц истоптанная местность усталый мир изломов и кривизн вернется в изначальную безвестность

все та же там предвечная река все тот же гул рождений и агоний и взмахами невидимых ладоней сбиваются в отары облака и дождь слепой неумолимый дождь

ЪЪ1

свергаясь в переполненную сушу пророчеством становится и дрожь как торжество охватывает душу

и наши голоса уносит ночь.

Крик памяти сливается с пространством, с молчанием — со всем, что превозмочь нельзя ни мятежом, ни постоянством. Не отнимая руки ото лба, забудешься в оцепененьи смутном, и сквозь ладони протечет судьба, как этот дождь,

закончившийся утром.

Мой ангел-хранитель ведет себя тихо, неслышно парит над толпой. «Спеши, торопись утолить свою прихоть, безумец, ребенок слепой-»

Он видит все — как вертится земля

и небо обручается с рекой,

и будущего минные поля,

и вещий сон с потерянной строкой.

За сумраком сумрак, за звездами — звезды, за жизнью наверное смерть, а сбиться с дороги тек просто, так просто, как в зеркало посмотреть...

В этой вечнозеленой жизни, сказал мне седой

Садовник,

нельзя ничему научиться, кроме учебы, не нужной ни для чего, кроме учебы,

а ты думаешь о плодах,

что ж, бери,

ты возьмешь только то, что возьмешь, и оставишь все то, что оставишь, ты живешь только так, как живешь, и с собой не слукавишь.

338

В этой вечнозеленой смерти, сказал Садовник,

нет никакого смысла, кроме поиска смысла,

который нельзя найти,

это не кошелек с деньгами, они истратятся,

не очки, они не прибавят зрения, если ты слеп,

не учебник с вырванными страницами.

Смысл нигде не находится,

смысл рождается и цветет, а уходит с тобою

вместе — иди,

ты возьмешь только то, что Поймешь, а поймешь только то, что исправишь, ты оставишь все, что возьмешь, и возьмешь, что оставишь.

Черновик

Я умирал.

В последний миг

вверху, над сердцем

прозвучало:

«Ты не готов. Ты черновик.

Все вычеркнуть. Начать с начала».

Проснулся в холоде. Река. (Та самая). И ночь. И лодка. И чей-то зов издалека. И неба жаждущая глотка.

Я вспомнил все. И я не смел

пошевелиться.

Я не успел. Я не сумел

осуществиться.

Был замысел: Была гора. Была попытка. Шумели ливни и ветра. Ползла улитка.

Я жертвы приносил богам натурой мертвой,

339

но я не знал, не знал, что сам назначен жертвой.

Я целый мир в себе носил и жить пытался, но благодати не вкусил, не догадался.

Я не сумел. Я не достиг.

Я отработан.

А мой убийца — беловик —

смотрите: вот он.

Его лепила та же боль,

но отличала

способность снова стать собой,

начать с начала.

Встаньте,

встаньте с колен.

Умолкните,

предоставьте себя молчанию.

Что просить вам,

если дарится океан,

а взять можете каплю,

и ту — извергая?

О чем молите бездну,

вас измеряющую?

Что вам делать с Моим огнем?

Чтобы сжечь ваши души,

довольно искры.

Оглушенные песнопениями, голос Мой вы не слышите, ядовит дым ваших жертвенников, и не видите жертв и даров Моих.

340

Вот сумерки легли, и слабый свет, когда вопрос яснее, чем ответ, и отзвуки отчетливей звучанья. Приходит час Учителя Молчанья, закат заката... Тише, он пришел...

Мир гасится. Еще один укол, и замолчит Поющий Фехтовальщик и грядет ночь. Ты догадался, мальчик, любовь проста и встретиться легко, но меркнет свет и звезды далеко

Листопад

ПРОЩАЙТЕ

ПРОЩАЙТЕ

ГРУЩУ

^ ГРУЩУ ВЕЩАЙТЕ

ВЕЩАЙТЕ

РОПЩУ

РОПЩУ

Итак,

ступай и засыпай, смотри и слушай, как начинают ворожить и сны вокруг оси кружить и саван предзабвенный шить лесные души.

В избытке сил

ты не спросил,

чей голос лето сотворил,

построил плоть твою и воздух венценосный,

и к жизни смерть приговорил,

и сам себя похоронил

и на поминки пригласил траву и сосны.

341

И не зазорно ли стопам гулять по высохшим губам, топтать и превращать в труху тех, что шумели наверху, казалось, вечно, и утешенье ли рыдать, когда не в силах угадать, зачем земная благодать так быстротечна.

Теперь пора — октябрь идет, зиме поклон земной кладет, несет предвестье, какая жизнь за жизнью ждет, какой из листьев упадет с тобою вместе.

СТЕЛИТЕСЬ

СТЕЛИТЕСЬ

ТЕЧЕМ

^ ТЕЧЕМ МОЛИТЕСЬ

МОЛИТЕСЬ

О ЧЕМ

О ЧЕМ

Закат — остановись...

Опять пожар,

и мчится зверь,

на миг, смертельно-сладкий,

артерию сопернику зажать

в последней схватке.

Вот вспыхнул шерсти обагренный клок...

Узнай же, инок:

себе подобных вызывает Бог

на поединок.

342

Не может ножик перочинный создать перо — к перу прижатый лишь отточить или сломать. Родитель детям не причина. Не программист, а провожатый в невидимость. Отец и мать, как я терзал вас, как терзали и вы меня, судьбу рожая... О, если б мы не забывали, что мы друг друга провожаем. Не вечность делим, а купе с вагонным хламом. Сутки, двое, не дольше. Удержать живое — цветок в линяющей толпе — и затеряться на вокзале... о, если б мы не забывали»

Вы уходили налегке. Я провожал вас в невесомость и понял, что такое совесть: цветок, зажатый в кулаке.

Я ждал тебя, не веря, я думал, ты потерян, а ты как день недели явился, мальчик мой. Как долго ты скитался как странно ты удался, и чудом жив остался, и прибежал домой.

А я искал берлогу и не пришел к итогу, и вышел на дорогу, небритый и хромой. Как много истин темных, как много душ бездомных в путях головоломных хотят попасть домой.

343

Вот этот дом — не сытый, ничем не знаменитый, со всех сторон открытый и летом и зимой — приют последних истин по нраву бескорыстен, но этот дом не пристань, а море, мальчик мой.

Песнь уходящих

Прощайте, мы говорим вам, прощайте, последнее

слово, мы встретились и уходим, прощайте — снова

и снова,

разбитые чаши не клейте, подарков не возвращайте, живых врагов не жалейте, мертвых не возмущайте.

Младенцы играют в звезды, а звезды играют в годы, не стройте дворцов, не спорьте, когда умирают горы, пускай облака воскресают и плачут весенним снегом, пусть все, кто уходит в землю, идут на свиданье

с небом.

Шагайте, не оборачиваясь, не трогайте звезд руками, мы память не потеряли, но это другая память, по образу и подобию вам грезится возвращение, но нас облака позвали за всех попросить прощения.

Прощайте же, мы уходим, как дождь

сквозь песок пустыни,

прощайте во имя Неба, прощайте, как вас простили, прощайте, живите и радуйтесь, помнить не обещайте, пусть солнце вас опьяняет и греет любовь, прощайте

И взойдешь однажды на гору и увидишь огонь.

Встанет прямо перед тобою высокое пламя, нога потеряет опору,

344

вскрикнет ладонь

и другая ответит ей —

птицей с запрокинутыми крылами

полетишь не дыша...

Так родится твоя душа.

Всеведение, знаю, ты во всех —

ты переулок мой и дом соседний,

и первая слеза, и первый смех,

и первая любовь, и взгляд последний...

Расколото сызмальства на куски,

по одному на единицу крика,

ты плачешь и спешишь, как земляника,

засеивать пожарище тоски,

разбрызгано, как праздничный огонь,

по искорке на каждую ладонь —

Всеведение — да —

твои осколки

я нахожу впотьмах на книжной полке,

в морской волне,

в заброшенном саду,

в зрачках звериных, в розах озаренных,

в узорах сна,

в предутреннем бреду,

в оставленных кострищах, в женских стонах,

в видениях на мраморной стене, ты догораешь — там, в последнем сне — ты улетаешь...

345

^ VIII. РИМСКИЕ ПЛИТЫ

я был на грани

там и здесь

я помню

звук

сквозь точку

нес меня

и время было

отменено

осталось только

удалить пространство

но

забыл

зачем вернулся

заснуть опять заснуть опять

лететь

и крыльями задеть за ветвь оливы

и приземлиться медленно светло

на берег Тибра бритый наголо

Пройтись и вспомнить...

Там, в роще буколической осоки желтел какой-то холмик невысокий, и цинии кудрявые цвели, и кто-то бормотал из-под земли...

Вот, вот... Замшелая плита, влитая в оскаленную почву... Вот ограда, седой фонтан, ступени, часть фасада, молчащий торс, кричащая рука, плющом обвитый жертвенник Фортуны, знакомый с детства профиль старика... Проснулась память. Первая строка открыла веки

346

Имя мое, прохожий, не скажет тебе ничего.

Был я Теренций флейтист. Но что толку

буквы пустые пустым подставлять глазам?

Жил иль не жил, для тебя разницы в том не вижу.

Ты ж для меня, признаюсь, и вовсе ничто,

будь ты и богом богов, не убедишь меня,

что прочитал эту надпись.

Чем докажешь, что жив?

Криком своим, сотрясением воздуха?

Кто не дышит,

в чужое дыханье не верит.

Если ты жив,

объясни, чего ради

жизнь продолжается,

сдунув меня как пылинку и не заметив

Приказ о вскрытии вен исполняя,

не позабыв завещать имущество Приказавшему,

вспомнил, уже отходя,

о клетке со львом, оставленной без присмотра.

Там мой голодный приятель сидит, ожидая трапезы,

дверь не заперта,

Каска, будь добр, наведайся,

то-то обрадуется.

Я о тебе забочусь,

славный доносчик мой,

не мешало бы поразмяться.

Кроме любви, путник, ничто

жажду не утоляет.

Женщина я. Чашу свою допила.

Выпей и ты

свою.

347

Стой!

Здесь похоронен Фрозий Левша, легионер. С Цезарем брал Британию.

Правой колол. Левой рубил.

Пылью кровь останавливал. Меч, пустая мошна, плащ и пробитый шлем.

Это я, Хлоя.

Шлюхой звалась за резвость,

ведьмой за мудрость.

Мрамор — последний любовник.

Лежать под ним вечно.

Тит Виночерпий приветствует вас, граждане. Мимо пройдя, не забудьте: бочка не бесконечна. Есть, однако, в подвале другая.

Надпись на этой стеле да будет краткой, как жизнь

Сильвии непорочной.

Марк, твой вдовец, с тобою отныне,

и дни не торопит.

348

Не убеждай меня, Главк, нет, и луна не вечна. Выйдет положенный срок, и пропадет вместе с небом. Время сотрет следы, надпись, как рану, залижет, но восстановится все в миг, когда время умрет.

Здравствуй, Гнезия, супруга, как дела,

удобно ль спать?

Слышал я, актер Будила приходил к тебе опять. Евнух ныне он достойный с пустотою между ног, а со мной кинжал, которым я обоим вам помог.

Не гонись за правдой, путник, правда слишком

дорога. Из-под камня рядом, видишь, пробиваются рога.

Положил, узнавши правду, Курций Фалл меня сюда. Лег и сам, дела закончив. Это правда навсегда.

Я не упорствовал. Все мне сразу стало понятно,

младенцу:

гонят туда же, откуда пришел. Для чего же, за землю цепляясь, путь удлинять и небеса оскорблять криком неблагодарным? Вы, в корчах слепого страха ползающие, узнайте: это ошибка, дальше своей колыбели никто не уйдет. Нежным рукам себя укачать позвольте и спите тихо

349

Друг мой Валерий,

душа моя,

в теле твоем обитавшая,

осталась бездомной.

Твоя

в ребрах моих

еще поживет немного.

Сразимся,

а после встретимся.

Снов продавец

вольноотпущенник Павий приветствует вас,

живые.

Первый в Риме дурак,

ничего не знал, не умел, не делал.

Вещие сны мои кормили меня.

Шли ко мне бедный патриций, богатый плебей

и раб,

вызывали сенаторы, принимал Император. Я продавал свои сны сперва за вино, потом подороже, стало хватать

на хлеб.

В самом последнем увидел: конец. Всем и всему. Никто не купил. Пришлось заснуть навсегда.

Кем бы ты ни был здесь,

там

станешь иным.

Верящий в исчезновение слепому подобен червю, знающему лишь темноту.

350

Слеп был и я. Исцелил меня мой Учитель,

и отворились глаза.

Я увидел

обитель, где собираются

освобожденные, плен земной претерпевшие,

и над страхом своим

засмеялся.

Путник!

Присядь, отдохни.

Если вздумаешь

могилу разрыть,

кучку костей откопаешь.

Это остатки цепей моих.

Я улетел туда, где с тобою встречусь.

* * *

..-А дальше?

Опусти мои ресницы

и Книгу Бытия

закрой.

Начни свою

с нечитанной

страницы.

Бон ломтик солнца, за горой бежит ручей...

ОГЛАВЛЕНИЕ

5

Эго (Пролог)

9 Психовизор

159

Исповедь гипнотизёра

199

Сквозняк (Главы из романа)

285

Рисунки на шуме жизни (Стихи)

Издание подготовлено редакцией журнала «Семья и школа»

129278 Москва И-278, улица Павла Корчагина, 7

Редактор: В. Рыбаков. Художник: В. Андреев

Техническое редактирование: Л. Абрамова, Р. Хортов

Отпечатано и изготовлено

Ордена Трудового Красного Знамени

Чеховским полиграфическим комбинатом

142300 город Чехов Московской области

Формат 84x108 1/32. Печатных листов 11 (условных 18,48)

Подписано в печать 14 сентября 1993 года. Заказ 1116

Тираж 50 000 экземпляров

352

Не уходи. Дарящий, не уходи, продлись, приникни ещё, припиши.

Озаривший, не уходи, сеет твой пронзает, а тьма обнимает.

Не уходи, приникни, приникни,-


Текст взят с психологического сайта http://www.myword.ru






Скачать 4,22 Mb.
оставить комментарий
страница15/15
Дата30.09.2011
Размер4,22 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх