Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах icon

Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах



Смотрите также:
Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах...
Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах...
Www koob ru Р. С. Немов психология втрех книгах...
Р. С. Немов психология втрех книгах...
Www koob ru Р. С. Немов психология втрех книгах...
Леви-Брюль Л
Www koob ru Р. С. Немов психология Втрех книгах...
Библиотека психологии Р. С. Немов психология Втрех книгах...
Владимир Владимирович Личутин Раскол. Роман в 3-х книгах...
1 Человек и культура...
Книга рабби Леви Ицхака из Бердичева «Кдушат Леви»...
Владимир Леви



страницы: 1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15
вернуться в начало
скачать

Зал бурлит, как желудок Гаргантюа. На авансцене ничего, кроме нескольких десятков стульев и микрофо­на. Рояль — в глубине, знаю этот «Стейнвей», выступал здесь когда-то тоже.

Выходит ведущая. «Сегодня у нас в гостях...» Апло­дисменты.

Жорика нет. Секунда, другая... Еще аплодисменты... Тишина.

Он уже здесь, он давно здесь; но нужно было поя­виться из-за края занавеса ни раньше, ни позже, а в тот самый миг кульминации ожидания, когда простой шаг в поле зрения воспринимается как материализа­ция из эфира. Мысленно аплодирую: да, это психотех­ника, да, искусство...

Еще несколько неуловимых мгновений...

Вот он — в светлом простом костюме, слегка домаш­нем, без галстука, в не слишком вычищенных ботин­ках. Чем непритязательней облачение чудотворца, тем он, значит, увереннее, да, ничего лишнего, даже не чересчур гладко выбрит. Плотный лысоватый мужчи­на, мужественная некрасивость, бывалость — да, да, то, что нужно. И мощный, электризующий взгляд.

Сейчас...

Вот и знаменитые танковые шаги. Жорка показывал их мне еще на четвертом курсе. Учил:

— От того, как ты идешь на человека, зависит девя­носто девять процентов... Ты меня понимаешь? Секи суть! Ты внедряешь в него колоссальную подсознатель­ную информацию — можешь обратить в бегство! — привести в бешенство! — восхитить! — парализовать! — уничтожить, не притрагиваясь, уничтожить! — толь­ко шагом навстречу, больше ничем! Неужели не заме­чал? На собаке, хоть на собаке попробуй. Ну вот, без

254

билета в Большой театр проходил, значит, надежда есть. Как должен выходить к своему объекту гипноти­зер?.. Как танк, только как танк, запомни — вот так! И не дать опомниться, быстрота и натиск. Объект должен успеть единственное: ощутить себя безграничной ко­зявкой...

— Здравствуйте, дорогие леди и джентльмены. (Ка­кая ироничная лесть. Какой уверенный жирный голос. Какая привычная власть.) Мы с вами достаточно зна­комы. Вы немножко знаете обо мне. Я о вас тоже наслышан... (Пауза, полуулыбка, бурные аплодисмен­ты. Великолепный ход на сближение.) Значит, без предисловий. Сначала — сеанс.

Резкая тишина.

— Все вопросы позже. Каждый, кто хочет участвовать в сеансе, должен по команде «раз» сцепить пальцы рук за головой на затылке. Показываю — вот так... Локти должны смотреть вперед — вот так, строго перед собой, а не в стороны... Смотреть всем, не отрываясь, только на меня — вот сюда, в переносье. Дышать ровно... Не спешите, молодой человек, будьте внимательны. Де­вушка, не торопитесь, уберите с колен все лишнее-Спокойствие... Полная сосредоточенность... Внимание... РАЗ!

В этот миг и явилось р е ш е н и е. На этот раз я ПОДДАМСЯ. Да, сегодня, именно сегодня — отбрасы­ваю все защиты, все знания, все на свете — и помогаю Жорке со всем умением, со всей страстью наивности, погружаюсь в гипноз, как ягненок, как вон тот малый, который уже готов... Исчезаю, меня нет, будь что бу­дет...

Публикатор.— Я тоже слышал об этом сеансе. Гово­рили, это было нечто необычайное, феноменальный успех, звездный час Оргаева. И будто бы один из за­гипнотизированных так играл на рояле, что все плака­ли, и сам Оргаев бросился его целовать.

Д-р Павлов.— Вполне возможно, так многим и пока­залось. Я сразу понял, что Антон не притворяется, все всерьез: увидел, как помутнели его глаза, утеряли под­вижность зрачки, порозовела кожа — изобразить такое нельзя, это был настоящий транс. Меня охватил

255

ужас — что сейчас будет?.. Не соблюл второй пункт до­говора: что было силы пихнул в бок — нуль реакции. Еще раз толканул, тронул локоть, плечо — типичная каталепсия... Тут Оргаев заметил мои попытки, власт­ным жестом приказал прекратить (не узнал, слава Богу, сработал грим), и другим, не менее властным — препроводить на сцену. Я выполнил третий пункт.

Все дальнейшее, до начала МУЗЫКИ, помню слабо. Там, в общем-то, и запоминать было нечего, все мно­гажды пройдено... Антон сидел среди остальных сом­намбул на сцене, никем не узнанный,— сидел, стоял, двигался, застывал опять с мутным взглядом, с розо­во-стеклянным лицом. Выполнение всех внушений, участие в групповых сценах...

Начались индивидуальные перевоплощения. Двое Репиных рисовали углем на больших листах — один изобразил нечто вроде паука, а другой самого Оргаева, довольно похоже. Еще один Репин... Нет, это уже Пауль Клее, абстракция. Оргаев внушает: «При восприятии этих ритмических световых пространств у вас нараста­ет чувство восторга, переходящее в экстатическую от­решенность. Вы чувствуете себя корпускулой мирозда­ния, частицей необъятного целого, это доставляет вам неизъяснимое наслаждение...»

...Вдруг тоненькая черноволосая девушка, только что бывшая Надей Павловой и выделывавшая немысли­мые антраша, начинает с закрытыми глазами раскачи­ваться и восхлипывать. Страдальческая судорожная гримаса... Вскрывается внутренний конфликт, ослож­нение, потом будет плохо. Нужно немедленно глубоко усыпить, а затем мягко, успокоительно пробудить с лечебным внушением. Но Оргаев этого не делает: если что, просто выгонит вон со сцены, к чему возиться.

А что такое с Антоном?! — И он качается. Не глядя на девушку, повторяет все ее движения и мимику с абсолютной синхронностью...

Я уже поднялся, чтобы взбежать на сцену, как вдруг произошло нечто фантастическое.

Антон поднимается в воздух... Мне это, конечно, привиделось, показалось, я тоже был не в себе... Под­нимается — и — медленно плывет в глубину сцены — к роялю...

Несколько аккордов.

Еще. Еще.

256

Все поднимают головы.

Оргаев смотрит окаменело: узнал.

Девушка открывает глаза: проснулась.

Антон играет.

Я помню эту музыку. Она не состояла из нот. Это была Свобода.

Пробудились все, один за другим. Несколько человек подошли к роялю. Другие начали двигаться в такт музыке — легко, радостно, освобождение — душой и телом. Улыбаясь, пошли со сцены... В этот только момент Оргаев вышел из оцепенения и, брызнув по­том, взревел диким голосом: «Сто-о-о-п!!. Спа-а-ать!!» Никто не обратил на это внимания.

Дальше смутно... Я погрузился в музыку и утратил ощущение времени. Транс.

Оргаев бросается за кулисы. Антон играет. Сцена пуста. Занавес. Музыка продолжается.

Тишина. Лавина аплодисментов неизвестно кому.

Не помню, когда и как возле меня очутился Антон.— «Я ему вернул... Вернул клятву».— Вот и все, что он мне сказал.

Какую клятву вернул он Оргаеву, я узнал только из этих записей.

^ II. ЕЩЁ ОДНА БЕСКОНЕЧНАЯ ЖИЗНЬ

Открылся дальний план.

Приди, роман,

сядь за столом моим,

здесь можно подышать

(я отойду, чтоб делу не мешать,

прикрою дверь как можно тише),

взять ручку или что там пишет,

слегка помедлить, поглядеть в окно,

(уже дрожат поджилки,

но

еще помедлить и

помолодеть при этом),

стесняться нечего — помолодеть,

опять в окно, хмелея

поглядеть

и закраснеться, как брусника летом,

дурного здесь не вижу я

и не мешаю,

а ты склонись,

пиши,

я разрешаю

себе уснуть,

не дольше воробья

живу сегодня, но зато свободен,

а ты работай — в общем, Бог с тобой,

роман,

коль ты ему угоден

твори, что хочешь, со своей судьбой.

(А вдруг, допустим, в третьем классе

ты влюбишься в кого-нибудь?)

Я отправляюсь восвояси,

а ты здесь будь...

Д-р Павлов.— Через восемь дней после того оргаев-ского сеанса произошло событие, обозначившее срок жизни Антона.

258

(Репортаж из астрала.)

Так было или приснилось?..

Память держит все только как сон, а событие...

В первую шалую апрельскую теплынь, чреватую поцелуями и драками... Да, сколько помню, почти все мои уличные бои приходились на это время: после котов начинают беситься люди: тут же и обострения всевозможных бредов.»

Да, сначала, они меня высмотрели вечерком, три типа в садике напротив подъезда. Покуривали, сторо­нясь фонаря, посматривали искоса, один показался знакомым...

Был готов, но от Жорика ожидал большей квалифи­кации. Плохо он их гипнотизировал. Не успевали приблизиться.

— По яйцам, Колька, по яйцам!..

Молния в челюсть — один рухнул затылком оземь, другой скрючился, пораженный тем самым приемом, который рекомендовал. Хук — покатился третий... Я отвернулся, сбросил с кулака липкое, глотнул воздух — и в этот миг треснуло и раскололось пополам время.

Кто-то из них оказался всего лишь в нокдауне, вско­чил на ноги, занес заготовленную железяку — и опус­тил.

Били ногами в месиво из того, что было минуту назад лицом. Из черепа, смятого, как спущенный мяч, ползло нечто студнеобразное. Торчала выломанная ключица.

С безмерной, уже завинтившейся в спираль высоты в последний раз оглянулся, увидел три серые тени над распластанным телом, пронзился болью — отчаянно извернувшись, оттолкнувшись от чего-то — рванулся вниз...

Наверное, их привел в ужас мой судорожный подъем. Нашли меня не в палисаднике, где остались кровавые следы, а у дома, у самой двери. Вряд ли кто-либо подтащил, было поздно.

Д-р. Павлов.— В сознание Антон пришел на второй неделе, в больнице. Я сидел рядом. Открыть глаза он

259

не мог, но узнал меня. Первые слова: «Не надо, сам... Я тебя прошу... только...» Пошел на поправку стремительно.

Публикатор.— Было ли расследование?..

Д-р Павлов.— Нам все и так было ясно. Антон не хотел никакого суда, никакого... «Суд уже состоялся». Я был настроен иначе, пришлось смириться.

Публикатор.— Оргаев?..

Д-р Павлов.— На следующий день после нападения укатил в командировку, в Италию.

После выписки я старался по возможности не остав­лять Тоника, временами у него жил. Но иногда он просил дать ему побыть в уединении.

В один из таких моментов и прозвучал «первый зво­нок». В кресле за письменным столом Антон потерял сознание и просидел так, наверное, около суток, пока не явился я.

В машине, по дороге в больницу, пытался что-то говорить, но речь была неразборчива, руки и ноги плохо слушались. В больнице быстро пришел в себя и убежал.

Через неопределенные промежутки времени «звонки» начали повторяться: то кратковременный паралич, то опять потеря сознания, то слепота. Наконец, уговорил его обследоваться у Жени Гасилина, нашего бывшего сокурсника, профессора нейрохирургии. Женя, спасибо ему, не стал темнить, выложил снимки. Посттравмати­ческая аневризма внутренней мозговой артерии. Пос­тепенное истончение стенки. Прорыв — в любой миг. Неоперабельно. Как-то оттянуть исход мог бы только постоянный покой, полнейшее исключение напряже­ний, фортепиано — ни в коем случае. Антон только свистнул, когда услышал эти рекомендации.

Решил ответить на все скопившиеся письма, у него всегда были непролазные долги; принять всех боль­ных, ждущих консультации, написать, вернее, начать роман...

Здесь некоторые из записок последних месяцев. Хронологии нет, чисел он не любил.

260

Здравствуй, здравствуй, спешу к тебе!..

Успею ли?.. Сколько смогу?.. Ведь ЭТО еще нужно добыть, выцарапать, ведь сокровища — по ту сторону снов...

Поднялся опять заполночь, чтобы в очередной раз попытаться выкинуть на бумагу кое-что из варева, кипящего в башке. Будет, конечно, опять только кроха, только за хвостик-то и поймаешь последнюю замух­рышку, а мыслищи, которых такие табуны (желто-красные, лилово-зеленые), опять, помахав уздами, ускачут туда, за мрак, за табу... Сколько разговоров с вами, родные, ведешь в эти часы, нет, минуты, мгнове­ния... В том и дело, что НАСТОЯЩЕЕ живет только в завременном пространстве, а вытащенное сюда, на развертку, подыхает в конвульсиях, как рыба на суше. Ну а все-таки, все-таки вы понимаете меня, милые —. вот ты, кто сейчас читает — сейчас, сей миг ты и чувствуешь ТО ЖЕ САМОЕ, передается — вот этим-то моим именно кружением около да вокруг, этим рит­мом невысказанности, промахиванием, ненахождени­ем - ПОТОМУ ЧТО И У ТЕБЯ ТАК, именно так?.. Ведь слова только жалкой своей беспомощностью и вскрывают сущность...

Я за них не держусь — поэтому-то мне и даются они, слова, но вот как схватить-удержать то засонное виде­ние, то завременное чувствование, те гроздья открове­ний, которые... Вот видишь? — оборвалось. Как только начинаешь полагаться на слова, как только всерьез, они и показывают кукиши. (Кто-то из пациентов дока­зывал недавно, что «кукиш» якобы французское слово и ударение должно быть на последнем слоге: кукИш.)

Есть на свете бред — честный несчастный больной братец лжи, выблевывающий потроха искренности. Есть забредье, страна Истины, первозданная стихия за-бытия, откуда выкрадывает свои перлы клептоман­ка-поэзия. Больше неоткуда, собственно, ей воровать. Часто возвращается с пустыми руками, и тогда она — ложь наихудшая, пошлость...

Не будем тревожить заповедники, поговорим... Я УМИРАЮ в смысле «еще живу», и ничего ипохонд­рического в это утверждение не вкладываю. Жить же можно только посредством свершающегося общения,

261

жить и переживать себя... Вот и еще один мой кусочек в бессмертие выскочил, даруя и тебе миг утверждения в жизни. Бессмертие — это наше с тобой общее про­странство, дом наш, и один я туда и не могу, и не хочу...

Поговорим, поговорим... Прав ли я, что в любом общении, в любом человечьем изделии и усилии — бессмертно живет и здравствует, и пере-живает себя только одна эта вот голая живая душа, вся как есть, только искренность, летящая к искренности, только душа-к-душе без никакого желания как-то там повли­ять, подействовать, показаться?.. Вне мастерства, вне эстетики, вне оценок — она, душа, просто есть, и в ней как раз неправильности хороши. Или нет?..

Прав ли, что жизнь — передача души, пересыл — от существа к существу — и ничего больше, достаточно?.. Куда-то мы несем души свои — дальше, дальше — куда-то должны донести — куда?..

В личном бессмертии душа неминуемо потерялась бы — «Аще не умрешь, не оживешь». А сохранение имени своего, памяти о себе в живущих — только поверхность этой вот передачи, необязательный знак. Вечно живет только БЕЗЫМЯННАЯ ПАМЯТЬ — за ней все наше необъятное прошлое, за нею и будущее.

„Вот еще, кстати, одно доказательство —ты представ­ляешь, радость какая? — пока я писал это, перестала болеть голова, хотя по всем законам физиологии дол­жна была разойтись до смерти.

Сие не значит ли, что возбужденный телесным недо­моганием дух, искупавшись в Истине, произвел сум­мой своих движений исцеляющую работу? Прощаясь с тобой сегодня, могу лишь пожелать, чтобы твоя голова после прочтения следующего моего опуса разболелась не слишком.

...Интересный путь прошло значение слова «пошлый». По Далю, изначально «пошлый» значило «старый», «давний», «древний», «исконный». Старая, торная, хо­женая дорога — дорога пошлая, ив такой дороге плохого ничего не усматривалось, напротив — самая надежная, приведет. С какого-то времени, однако, по­является оттенок неодобрения: «пошлый» — значит уже

262

«устарелый», «слишком общеизвестный», «недоевший», «избитый», «вышедший из употребления», а затем и «низкий», «грубый», «вульгарный», наконец, «неприлич­ный».

Тепловатый привязчивый запашок, исходящий из несвежих продуктов... Именно — иначе как в обоня­тельных категориях суть не схватить. Пошлость пахнет подкисшим пивом и вчерашними газетами, от нее несет молью, духами, противозачаточными пилюлями. Можно учуять и пот тревожности, и самодовольство, и зависть, и не допускающую в себе сомнений добропо­рядочность...

Пошлость пахнет протухшей наивностью.

Качество, казалось бы, противоположное (первоздан-ность! свежесть!), пошлость тем не менее из наивно­сти и происходит. Утрата наивности и есть, собствен­но, пошлость, но утрата не изъятием, а распадом.

Владения пошлости — всё, что лежит между неведе­нием и мудростью, между детскостью и гениаль­ностью — все необозримые пространства недознания, недомыслия, недочувствия. Чудище обло!.. Жалким бледно-розовым язычком болтается в пасти его то, что, пожалуй, и самому веселому пошляку в грустную минуту покажется пошлостью — пошлость похабная.

Перетекая сама в себя, в развитом виде являет клас­сического глиста. Фантасмагория паразитизма Само­зарождение из всего и вся.

«Подними глаза, прохожий, мы с тобою так похо­жи...» Искушенный пошляк знает тебя как облупленно­го, навязывает тебе твой тошнотно знакомый образ, уверен в твоих реакциях, ожидает аплодисментов. Кто и когда мог противостоять опошлению?..

Радуемся и плачем от умиления, встретив родную пошлость посреди горных высот: ох, ну вот, слава богу, можно расслабиться и позволительно жить: он гений, но он такой же, как мы, даже хуже.

Ложь всякой правды, смерть всякой жизни.

Придется на этом проститься, Жорик Оргаев. Я ви­новат ЗА ТЕБЯ. Не углядел твоей черной дыры, только инстинктивно отталкивался.

Бывают у всякого безмасочные мгновения. На ка­ком-то симпозиуме мы столкнулись в туалете, обыч­ное замешательство: ты издал некий «фых», я отвел глаза, с тем и разошлись.

263

Вот в тот миг, странно ли, ты мне, наконец, и от­крылся. Глаза у тебя навечно испуганные: слепой го­лый ужас безлюбого существования. При гениальных счетно-психологических способностях — полнейшее отсутствие слуха на искренность. Ты не понимал сво­боды, не слышал ее. Живопись могла бы спасти, но не ухватился.

Самозащита твоя прошла много стадий и теперь остается только определить конечное состояние.

Ты не болен и не здоров. Ты пошл. И на этом я навсегда прекращаю о тебе думать. Убийцей тебя не считаю... Я сам.

...Время буксует, начинает медленно катиться назад, все быстрей, в страшной скорости... Рассвет зреет, проступает сквозь деревья, что напротив моего окна (в этот час с ними еще можно поговорить), прорезает занавесь... В это время из соседнего чужого простран­ства всегда доносятся неудивляющие бредовые звуки: то ли кошка воет, то ли ребенок плачет или стонет женщина...

Это умирает ночь. Рассвет становится настырным, сквернонаходчивым, с пулеметной голубизной, и воро­на, все та же самая, опять спросонья нехорошо вырази­лась, как-то полтора раза... Общежитие призраков за­крывается на учет.

— Уй-Я! Предок! Уй-Я-а-а!.. Ну где ты?..

— Ан-Тон? Я не Уй-Я, Ух-Ах, пора бы запомнить. Уй-Я был мой прапрапрапрапрапрапрапрапрапра-прапрапрапрапрадедушка, не смей его беспокоить, он смерть как устал. Ну, чего тебе?

— Поговорить надо.

— Не дает покоя старику, что за болтун. Не говорить надо, а жить, я же тебя учил.

— Не ворчи, я не долго. Еще неизвестно, кто из нас старше. Ты умер в двадцать восемь, а мне уже сорок с раком. Не умел читать» те знал арифметики,..

— А ты не умеешь делать каменные топоры и бросать копье, не умеешь нюхать .следы, есть не умеешь, не

264

есть не умеешь, спать не умеешь, не спать не умеешь, бегать разучился, добывать жен никогда не научишься. Ну иди, играй.

— Подожди, а зачем ты жил?

— Опять за свое?

— Но ведь я — это ты, сам же говорил?

— Я такого не хотел.

— А какого?

— Как я, только лучше. Сильнее! Смелее! Удачливее!.. И мой сын, мой мальчик Гин-Ах стал таким, стал! Сильный, хороший! Был Вождем племени, Великим Шаманом! Ум-Хаз родила мне его, когда мне было семнадцать, а ей не было и пятнадцати. В десять лет без промаха метал дротик с обеих рук, в двенадцать ударом дубины сбил в прыжке саблезубого тигра, и тут как раз подоспел я... А когда Аб-Хаб, проклятье на семя его, сожрал мою душу. Гин-Ах постиг Великое Заклинание Ум-Дахиб, моей бабки, и отомстил ему,- а когда Хум-Гахум, проклятье на имя его и род...

— Хватит, сто раз слышал. Скажи лучше: зачем все это, ежели я плохой? Какой смысл?

— Дурачок, совсем тебя цивилизация загребла. Мы, как и вы, жили для своей жизни. Жили, чтобы есть Унуаху — антилопа такая, примерно с нынешнего сло­на. Жили, чтобы пить воду из озера Ой-Ей-Ей — вода, какая вода! — у вас такой нет. Чтобы жевать агагу — это плоды такие, вы их заменили своими невкусными наркотиками и этой безумной дрянью, от которой мой дух выворачивается наизнанку, ты много раз это со мною делал, мерзавец!..

— Еще зачем?

— Чтобы разить врагов и съедать их печенки! Чтобы плясать у костров и играть в дам-дам, я тебе уже показывал эту игру, у тебя кое-что получалось. Чтобы Ум-Хаз была моей днем и ночью, и чтобы Ум-Дам, ее сестра, тоже...

— Но неужели ты не задумывался...

— Я разговаривал с Иегуагу. —'Это твой бог?

— Какой еще бог? Он был большим змеем с огнен­ными глазами, днем жил в озере Ой-Ей-Ей, а ночью летал. Он взял у меня Ум-Дам и моего брата, Уй-Ая.

— Ты рассердился?

-"Когда *»н забрал Ум-Дам*, ft целый День кидал' в

265

него большими камнями, А когда взял и Уй-Ая, я поклялся, что больше никогда не буду с ним разгова­ривать и попросил Бум-Баха убить его огненным копь­ем. Но этой же ночью Иегуагу прилетел ко мне и сказал, чтобы я был спокоен, потому что так надо.

— 3 а ч е м?..

— Тебе этого не понять. Потомок Уй-Ая убил бы твоего деда, и ты бы не смог родиться. А от меня и Ум-Дам еще в триста восемьдесят девятом колене произошел бы тигрочеловек Куру-Хуру, а от него дето-еды, племя истребительное, после них не было бы уже людей на земле.

— Быть не может.

— Говорил — не поймешь. Я пошел.

— Подожди! Неужели и вправду ты считаешь мою жизнь...

— Погляжу, как умрешь.

— А если.»

— Кто-нибудь да останется. У Гин-Аха было двадцать шесть сыновей, а моих, слава Иегуагу, полмира, и все они твои братья, и остальные полмира тоже.

— А не можешь ли подсказать...

— Не приставай, не знаю и знать не советую. Благо­словляю семя твое, ну, привет.

День без выводов

Посетил офис, потом двух пациентов, мотался, ехал в переполненном автобусе, двадцать минут на одной пятке. Давно уже заметил, что автобус автобусу рознь, в том смысле, что при одинаковом давлении бывают разные атмосферы. В одном сразу попадаешь в пиха-тельную среду, из другого выскакиваешь, как из хоро­шей парилки, раздавленно-окрыленный. Попадаются и такие, где вполне можно вздремнуть, стоя вот так на одной пятке и оперевшись о чей-нибудь дружественно-меланхолический нос. Решает какой-то невидимый вирус, что ли, кто успевает выдохнуть?.. Некоторые машины следовало бы немедленно снимать с линии и подвергать дезинфекции. (Прости, уже выводы.)

В этот раз попался виртуоз: то гнал, как ошпарен­ный, то, на всем ходу круто тормозя, уминал публику, рывками наддавал газ».— «Кх-х-х-роходите вперед!» —

266

«Кх-х-х-освободите заднюю дверь!» — «Оплачивайте х-х-р-р-роезд!» — надсадные рыки из репродуктора, как щебенка. М-да, такой проезд стоит, пожалуй, не оп­лачивать, а оплакивать, думал я. Еще на подножке ощутил, что секунд через пятьдесят... И точно: сперва две прекрасноликие девы вдруг закипели, затанцевали, заскрежетали, спины их, как одноименные полюса магнитов, начали судорожно отталкиваться друг от дружки — возникла со всей очевидностью острая не­совместимость спин; тут же старушка с кошелкой рух­нула на кошелку с другой старушкой, старушки молча поцеловались, запищал ребенок, кто-то закашлялся, у кого-то что-то квакнуло, раздавилось, закапало, а за­тем...

А затем седой инвалид с палкой, резко поднявшись с места, рванулся к выходу. До выхода был метр, всего метр, но этот метр надо было пройти. И он шел, как танк — тараном пробив туннель между двумя выше­упомянутыми спинами, встретил на своем пути нечто и горячо толкнул — с силой, умноженной тормозным рывком, нечто полетело вперед и разрушило на своем пути объятия еще двух спин, одна из которых в резуль­тате обняла мою печень. Нечто оказалось таким же седым инвалидом, с такой же палкой, и, проявило неза­урядное присутствие духа: прыгнуло на свое место обратно, убежденно и энергично, а поскольку там уже находилось первое нечто...

— Я-те толкну, я-те толкну!!

— Кого ты толкаешь? Кого толкаешь?!

— А ты кого толкаешь? А? Ты...

— !!! Ух ты...

Вокруг них, как всегда при драке, путем простой дематериализации окружающих мгновенно образова­лось вакуумное пространство — задыхаясь, они были уже готовы пустить в ход палки, но размахнуться...

— Да прекратите же вы, стыдно! Пожилые люди! — раздался, наконец, чей-то человеческий голос, кажется, мой.

— А вот ему и стыдно, он первый...

И вдруг они друг друга увидел и: я это понял по остановившемуся взгляду обоих... В мертвой тишине автобус остановился, вяло открылась дверь... Один вывалился; другой остался, тяжко дыша; предложи­ли — не сел.

267

— Спасибо... Остановку проехал... Однополчанин... После этой сцены рывки сразу прекратились, маши­на пошла мягко.

Когда попросторнело, я пробрался к кабине, приник, всмотрелся в водителя. Молодой, сероголовый, плюга­венький. Сегодня с утра пораньше его унизили. Ночью не выспался. Не пьянствовал, нет — недавно родился ребенок и уже нелады с женой. Грозное рычание при такой цыплячьей гортани физиологически невозмож­но, хрипел дурной микрофон...

Вечером кадры эти провалились в запасник, а всплыл другой.

Час пик в метро. Рокочущий эскалатор, проворачива­ющий людское месиво, помесь миксера с мясорубкой. (Похоже?) Вот уж когда физически чувствуешь себя неотъемлемой частью массы: несет, тащит, толкает пульсирующий поток потной плоти — не выпасть, не выскочить: можно почти не шевелиться («ну куда пре­те, спешите, что ли?..»), можно плыть, наполняясь грезами (ну когда тебя выпишут?) — и вот в миг, когда меня поставило на ступеньку, а я этого не почувство­вал,— в этот миг

^ Я УВИДЕЛ.

Не было больше толпы толкущихся тел — где-то бесконечно далеко был этот сон, вечность назад забы­тый,— а здесь были ОНИ.

(Мурашечный озноб, обычный мой знак...)

В ЛЕСУ - ВСЕ ДЕРЕВЬЯ ВДРУГ ДЕЛАЮТСЯ ЛЮДЬМИ - ПРИНИКАЕШЬ СРАЗУ И ВИДИШЬ СОВЕРШЕННУЮ КРАСОТУ КАЖДОГО - ТАЙНУ ВРЕМЕН И НЕИСЧИСЛИМОСТЬ ПРОЖИТЫХ ЖИЗНЕЙ, ОГНИ НОВЫХ СОЛНЦ, ТЕНИ ПОГАС­ШИХ...

И НАДО ВСЕМ - Г О Л О С - ОГНЕННЫЙ, ОКЕ­АНСКИЙ, ОРГАННЫЙ — эскалатор продолжался, я продолжался, вокруг меня продолжали стоять и дви­гаться, двигаться и стоять.— Слушайте — как.. Ведь только же что...

Домой шел обычным маршрутом. Телефон-автомат. В темноте не было видно, кто там, но некие вибрации выдавали интенсивную деятельность, и когда я прошел мимо, из кабины вослед вывинтился голосок:

— Я не не-ервничаю. Так если ж он по-хамски сде­лал, так я ж то-оже по-хамски сделаю...

268

О, эта любовь к незнакомым родным, к Тому, кого не знаю и люблю — вот живое/

Слышишь ли, мой Неведомый, видишь ли меня?

Всмотрись, прошу тебя, вслушайся...

Детская глупость: вычислять доли МГНОВЕНИЯ пе­ред ухмылкой вечности, проверять часы, не опаздыва­ешь ли. (И ты, наверное, так же?.. Или уже нет?..)

Собираться — всегда пора. Но вдруг прав ребенок, чувствующий себя не гостем Вечности, а хозяином?..

Не зря древние боялись магической силы рисунка, не зря верили, что художник, нарисовавший портрет че­ловека, овладевает его душой. Настоящий портрет именно это и делает.

Что такое портрет? Чья-то душа, говорящая через художника - или художник, говорящий через чужую душу?

Неважно,— важно лишь, чтобы портрет был живым.

К выдуманному герою романа, существу сказочному или аллегорическому, требование наше всегда одно и неукоснительное. Чтобы его можно было себе предста­вить. Поверить — что есть такой, мог бы быть... Чтобы был живым, черт побери,— живым хоть малюсенькой черточкой, за которую с пьяной радостью зацепится жаждущее воображение.

Хоть чуть-чуть жизни!..

Джоконда являет нам исполнение этого требования в сверхчеловеческой полноте. Она живее оригинала, живее своих созерцателей и уж, конечно, живее автора, своего тайного близнеца. Она перескочила в другое измерение и даже уничтоженная, не сомневаюсь, вос­креснет.

В страстной этой тяге — поверить искусству — стал­киваются в нас жажда жизни и ее неприятие. Мы не хотим быть только собой, мы жаждем узнавания через неузнаваемость. Мы желаем стать своими ненаписан­ными портретами!

269

Император.— Стоиком много нот, Моцарт. Моцарт.— Ровно столько, сколько нужно, Ваше Вели­чество.

Недооценили титаны духа могучий потенциал посред­ственности.

Да не заподозрят, будто посредственности кто-либо отказывает в праве на существование. Да и смешно было б. Если кто-то отказывается от существования, то есть бытности собой в своем качестве, то это сама посредственность. И напрасно! — Кормилица, мать-земля. Всего и всех начало, и уж точно конец.

^ -СЛИШКОМ МНОГО НОТ, МО­ЦАРТ.

Называю посредственностью все, что не гениально, не употребляя переходных, сравнительных и обнадежи­вающих степеней, вроде «талантливости», «способнос­тей» и так далее — только гений и посредственность, более ничего. Один дар — одна Природа — одна Исти­на. Талантливый человек — абитуриент, а гений уже сдал экзамены. Не бывает почти гениев, как не бывает почти лошадей. Ректификат, чистое качество. Абсолют­ное однообразие в абсолюте своеобразия. Посредствен­ность же неистово многолика по степеням — по тому, насколько и в каких расположениях вкраплены в нее частицы совершенства, в отдельности таковым не яв­ляющиеся, как искры не суть пламя, хоть иногда и возжигают его. У посредственности есть все, кроме гениальности, и в этом смысле она несравненно богаче гения, у которого кроме себя нет ничего. Какая выжи­ваемость, приспособляемость. Только не достигают!..

Адская мощь заключена в неисчерпаемости этих дробей, всем стадом стремящихся к своему пределу — Единственной Единице — стремящихся, не достигая...

-РОВНО СТОЛЬКО, СКОЛЬКО НУЖНО, Ваше Величество.

(Из письма)



„. Писать о Ваших стихах труднее всего. Слышу, как ускорилось Ваше сердцебиение; слишком хорошо знаю, что такое оценка стихов. Операция на сердце, и ника-

270

кие обезболивающие вроде «это лишь мое субъектив­ное мнение, мой личный вкус, может, я проето не понял, не в духе был» и т. п.— не спасают от звенящего холода скальпеля.

«Поэт — или нет.„»

Спрашиваю себя: имею ли право на роль хирург*? Ответный голос:' имеешь. Во-первых, тебе доверяют. Во-вторых, уже достаточно опытен в чтении, русская поэзия для тебя родная страна, хотя, конечно, еще со многими неизведанными краями. И в-третьих — сам как-никак прошел искус и подвергался операциям неоднократно.

Что ж, к делу?... Некоторые строчки дохнули обеща­нием. («Камыши не спеша шуршат, рябь озерная мысли кроит...») «Роза с колючкой на веточке тон­кой» — живая, но„. Больно, терпите. Она единственная в этом стихотворении, одна строчка — роза, а все .во­круг — и василек из другой степени, и родничок из чужого леса, и лучик солнышка — бутафория. «Трепет­ный аромат» — от кем-то пролитого одеколона. Нельзя — это Вы, я верю, скоро и сами почувствуете — нельзя, уже лет сто как нельзя все эти трепеты и оча­рования употреблять иначе как иронически или же в таких созвучиях, чтобы взрывались, как атомные ядра, и выделяли энергию свежего смысла. От слов этих и им подобных ничего уже не осталось, кроме обсосан­ных фантиков. «Синей дымкой туман вдали» — разве можно?.. Никаких мусорных ящиков не хватит для дымок этих, для гладей озер и перин снегов. Эпитеты, сравнения и метафоры имеют право быть либо небы­валыми (и притом единственно верными), либо, луч­ше всего, никакими. То же и в прозе, с тою лишь разницей, что в ней магия слова — только служанка мысли и не властна быть просто музыкой.




Скачать 4,22 Mb.
оставить комментарий
страница14/15
Дата30.09.2011
Размер4,22 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх