Альфред адлер практика и теория индивидуальной психологии icon

Альфред адлер практика и теория индивидуальной психологии


Смотрите также:
Бехтерев В. М. Обоснование объективной психологии // Проблемы развития и воспитания человека...
Альфред Адлер
Альфред Адлер
Альфред Адлер. Индивидуальная психология как путь к познанию и самопознанию человека...
Книга охватывает наиболее значимые теории личности в современной психологии...
Альфред Адлер. Индивидуальная психология как путь к познанию и самопознанию человека По изд...
Реферат по дисциплине: История психологии. Тема: «Индивидуальная психология» А. Адлера...
Альфред Адлер сны и их толкование*...
Тесты интеллекта. 6 Теория Равена, теория Векслера, теория Амтхауэра...
Фёдорович Эргономика иммерсивных сред: методология, теория, практика...
Многомерная оценка индивидуальной устойчивости к стрессу 19. 00. 01 Общая психология...
Практика и теория индивидуальной...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
вернуться в начало
скачать

ДОСТОЕВСКИЙ*


Глубоко под землей, в рудниках Сибири надеется спеть свою песню о вечной гармонии Дмитрий Карамазов. Без вины ви­новатый отцеубийца несет свой крест и находит исцеление в уравновешивающей гармонии.

«Пятнадцать лет я был идиотом», — говорит в присущей ему любезной, улыбчивой манере князь Мышкин. При этом он умел истолковать любой завиток буквы, беспристрастно выражал собственные потаенные мысли и мгновенно разгадывал задние мысли другого. Вряд ли можно придумать большее противоре­чие.

«Кто я — тварь дрожащая иль право имею?» — в течение долгих месяцев, лежа в своей кровати, размышляет Раскольни­ков, задумав переступить границы, установленные его прежней жизнью, его чувством общности и жизненным опытом. И здесь мы снова сталкиваемся с огромным противоречием, вызываю­щим удивление.

Таким же образом обстоит дело и с другими его героями, и с его собственной жизнью. «Словно головешка клубился юный Достоевский в родительском доме», но когда мы читаем его письма к отцу и друзьям, то обнаруживаем довольно много сми­рения, терпимости и покорности своей печальной судьбе. Го­лод, мучения, нищета — всем этим вдоволь был устлан его путь. Он прошел тот же путь, что и его поломники. Пылкий в юнос­ти, он нес свой крест подобно мудрому Зосиме, подобно все­знающим богомольцам в «Подростке», по крупицам вбирая в себя весь опыт и по широкой дуге охватывая весь круг жизни, чтобы обрести знание, ощутить жизнь и отыскать истину, новое слово.

Кто таит и вынужден преодолевать в себе такие противоре­чия, тому необходимо докапываться до самых корней, чтобы


* Написано в 1918 г.


– 202 –


обрести в себе состояние покоя. Ему приходится переживать муки жизни, трудиться, он не может пройти мимо любой ме­лочи, не приведя ее в соответствие со своей формулой жизни. Все в нем требует единого взгляда на жизнь, позволяющего обре­сти уверенность в себе и покой в его вечных сомнениях, коле­баниях, в его расщепленности и неугомонности.

Истина — вот что должно перед ним открыться, чтобы най­ти покой. Но путь тернист, требует большого труда, огромных усилий, тренированности духа и чувств. И неудивительно, что этот неугомонный искатель подобрался к истинной жизни, к логике жизни, к совместной жизни людей значительно ближе, чем остальные, понять позицию которых было бы гораздо про­ще.

Он жил в нужде, и, когда умер, вся Россия мысленно следо­вала за его погребальной процессией. Он, испытывавший на­слаждение от творчества, стойкий к ударам жизни, всегда на­ходивший слова утешения не только для себя, но и для своих друзей, вместе с тем был крайне слаб, страдал ужасной болез­нью — эпилепсией, которая нередко на несколько дней и даже недель выбивала его из колеи и не позволяла продвигаться впе­ред в своих планах. Государственный преступник, в течение четырех лет носивший на своих ногах цепи в Тобольске и еще четыре года отбывавший наказание в сибирском линейном пол­ку, этот безвинный мученик дворянского рода выходит из ка­торжной тюрьмы со словами и чувством в сердце: «Наказание было заслуженным, так как я замышлял недоброе против пра­вительства, однако жаль, что теперь я должен страдать за тео­рии, за дело, которые не являются больше моими». Тем не ме­нее вся Россия отрицала его вину и начала подозревать, что сло­ва и дела могут означать полную противоположность.

Такие же немалые противоречия были у него и со своим Отечеством. Обращение Достоевского к общественности выз­вало огромное брожение в умах, особенно вопрос о раскрепо­щении крестьян. Достоевского всегда занимали «униженные и оскорбленные», дети, страждущие. Его друзья многое могли рассказать о том, как он легко сходился с любым нищим, когда тот, например, обращался за врачебной помощью к кому-ни-


– 203 –


будь из его друзей, как затаскивал его в свою комнату, чтобы угостить и познакомиться с ним. Самым большим его мучени­ем на каторге было то, что другие арестанты сторонились его как человека дворянского рода, и он постоянно стремился по­стичь сущность каторги, понять ее внутренние законы и найти границы, внутри которых для него были бы возможны взаимо­понимание и дружба с остальными заключенными. Свою ссыл­ку он использовал для того (что, впрочем, свойственно вели­ким людям), чтобы даже в мелочах, в тяжелейших условиях про­являть чуткость к окружающим его людям, сделать свое зрение еще более острым и тем самым нащупать жизненные связи, создать для понятия «человек» душевную подпору и в акте син­теза противоречий, грозивших подорвать и привести в смяте­ние его дух, обрести уверенность и стойкость.

Эта неопределенность собственных душевных противоре­чий — то он бунтарь, то послушный слуга, — поставившая До­стоевского на край пропасти и вызвавшая в нем ужас, вынуди­ла его искать убедительную истину. Задолго до того, как он его высказал, главным тезисом Достоевского было: через ложь по­добраться к истине, поскольку нам никогда не дано полностью распознать истину и мы всегда должны считаться с любой са­мой малой ложью. Тем самым он превратился в противника Запада, сущность которого открылась ему в стремлении евро­пейской культуры через истину прийти ко лжи. Ему удалось об­рести свою истину, лишь объединив клокочущие в нем проти­воречия, постоянно выражавшиеся и в его произведениях и грозившие расколоть это на части подобно его героям. Так, Достоевский воспринимал освящение как поэт и пророк и при­шел к тому, чтобы установить границы себялюбию. Границы опь­янению властью он нашел в любви к ближнему. То, что его самого вначале гнало вперед и подстегивало, было самым настоящим стремлением к власти, к господству, и даже в его попытке под­чинить жизнь одной-единственной формуле еще многое кро­ется от этого стремления к превосходству. Этот мотив мы обна­руживаем во всех поступках его героев. Достоевский заставля­ет их стремиться возвыситься над остальными, совершать на­полеоновские дела, двигаться по краю пропасти, балансировать


– 204 –


на нем с риском сорваться вниз и разбиться. Сам он говорит о себе: «Я непозволительно честолюбив». Однако ему удалось сделать свое честолюбие полезным для общества. И таким же образом Достоевский поступал и со своими героями: он позво­лял им словно безумцам переступать границы, которые раскры­вались ему в логике совместной жизни людей. Подгоняя жалом честолюбия, тщеславия и себялюбия, он заставлял их переходить за черту дозволенного, но затем навлекал на них хор эвменид и загонял обратно в рамки, которые, как ему казалось, были опре­делены самой человеческой природой, где они, обретя гармо­нию, могли петь свои гимны.

Вряд ли какой-нибудь другой образ повторялся у Достоевс­кого столь же часто, как образ границ или стены. «Я безумно люблю доходить до границ реального, где уже начинается фан­тастическое». Свои приступы он изображает таким образом, словно испытываемое блаженство манит его достичь границ чувства жизни, где он ощущает себя близким Богу, настолько близким, что вряд ли нужен был бы еще один шаг, чтобы отде­лить себя от жизни. У каждого из его героев этот образ повто­ряется снова и снова, всегда наполненный глубоким смыслом. Мы слышим его новое мессианское слово: грандиозный син­тез героизма и любви к ближнему свершился. На этой черте, как ему казалось, решается участь его героев, их судьба. Туда его влекло, там, как он догадывался, происходит самое важное ста­новление человека в социальной среде, и эти границы прове­дены им чрезвычайно точно, с редкой до него проницательно­стью. И эта цель стала иметь для его творчества и его этической позиции совершенно особое значение.

Там, на этой черте, куда влекло Достоевского и его героев, в муках и колебаниях, в глубоком смирении перед Богом, царем и Россией он совершает слияние со всем человечеством. Чув­ство, во власти которого он оказался, — это повелевавшее ему остановиться чувство границ (так, пожалуй, можно было бы его назвать), превратившееся у него уже в защитное чувство вины (об этом много рассказывали его друзья), которое он своеоб­разно связывал со своими эпилептическими приступами, не подозревая о его настоящей причине. Протянутая вперед рука


– 205 –


Бога защищала человека, когда тот заносился в своем тщесла­вии и намеревался переступить границы чувства общности, предостерегающие голоса начинали звучать громче, призывая задуматься.

Раскольников, запросто рассуждающий о своей смерти и в порыве мыслей о том, что все дозволено, если только принад­лежишь к избранным натурам, уже подумывает об остро нато­ченном топоре, месяцами валяется в кровати, прежде чем пере­ступить эти границы. И затем, когда, пряча топор под своей рубашкой, он поднимается по последним ступенькам лестни­цы, чтобы совершить убийство, он ощущает, как бешено коло­тится его сердце. В этом сердцебиении говорит логика челове­ческой жизни, выражается тонкое чувство границ, присущее Достоевскому.

Во многих произведениях Достоевского не индивидуалис­тический героизм толкает персонажей переступать через линии любви к ближнему, а наоборот, человек перестает быть незна­чительным, чтобы умереть в плодотворном героизме. Я уже го­ворил о симпатии писателя к маленьким, ничем не примеча­тельным людям. Тут героем становится человек «из подвалов», человек из серой обыденности, публичная женщина, ребенок. Все они начинают вдруг разрастаться до гигантских размеров, пока не достигнут тех границ общечеловеческого героизма, к которым их хочет подвести Достоевский.

Из своего детства он, несомненно, вынес ставшее ему близ­ким понятие дозволенного и недозволенного, границ. То же самое относится и к его юности. Болезнь чинила ему препятствия, и на его духовном порыве рано сказались пережитые им зрелище смертной казни и ссылка. По-видимому, строгий педантичный отец Достоевского уже в детские годы боролся с озорством сына, несгибаемостью его пылкой души и чересчур строго указал ему границы, переступать которые было непозволительно.

«Петербургские сновидения» относятся к раннему периоду его жизни и уже по этой причине позволяют нам надеяться про­следить в нем руководящие линии писателя. Все, что логичес­ким путем может быть понято в развитии души художника, дол­жно затрагивать линии, ведущие от ранних его работ, наброс-


– 206 –


ков, планов к более поздним формам его творческой энергии. Однако здесь обязательно надо отметить, что путь художествен­ного созидания лежит в стороне от мирской суеты. И мы мо­жем предполагать, что любой художник будет отклоняться от поведения, которое мы ожидаем от среднего, обычного чело­века. Писатель, который вместо того, чтобы дать обычный от­вет в духе практической жизни, создает из ничего или, скажем, из своего взгляда на вещи художественное произведение, вызы­вающее у нас изумление, оказывается враждебно настроенным к жизни и ее требованиям. «Ведь я же фантазер и мистик!» — говорит нам Достоевский.

Примерное представление о личности Достоевского мож­но будет получить, как только мы узнаем, в какой момент дей­ствия он останавливается. В указанном выше очерке он гово­рит об этом достаточно ясно. «Подойдя к Неве, я на мгновение остановился и бросил взгляд вдоль реки в туманную, морозно-хмурую даль, где догорал последний багрянец вечерних суме­рек». Это произошло тогда, когда он спешил домой, чтобы по­добно светскому человеку помечтать о шиллеровских героинях. «Но настоящей Амалии я тоже не замечал; она жила совсем рядом со мной...» Он предпочитал напиваться с горя и ощущал свое страдание более сладостным, чем все наслаждения, кото­рые могут быть на свете, «ведь если бы я женился на Амалии, я несомненно был бы несчастен». Но разве это не самая простая вещь в мире? Итак, некий поэт, сохраняя надлежащую дистан­цию, размышляет о мирской суете, на миг останавливается, находит сладость придуманного страдания непревзойденной и знает, «как действительность уничтожает любой идеал. Я же хочу отправиться на Луну!» Но это означает: оставаться в одиноче­стве, не привязывать сердце ни к чему земному!

И таким образом жизненный путь писателя становится про­тестом против действительности с ее требованиями. Но не так, как в «Идиоте», не так, как у того больного, у которого «не было ни протеста, ни права голоса», а скорее как у человека, знавше­го, что его умение переносить тяготы и лишения должно быть вознаграждено. Теперь, когда он был выбит из колеи своими муками и укорами, он обнаружил в себе бунтаря и революцио-


– 207 –


мера Гарибальди. Здесь было сказано то, что другие совершен­но не поняли: смирение и покорность — это еще не конец, они всегда являются протестом, поскольку указывают на дистан­цию, которую необходимо преодолеть. Толстому тоже была из­вестна эта тайна, и часто его слова оставались непонятыми.

Об этом можно говорить, но никто этого не знает, когда речь идет о настоящей тайне. Никто не знал, кому собирался ото­мстить Гарпагон Соловьев, который голодал и умер в нищете, упрятав состояние в 170000 рублей в своих грязных бумагах. Как он внутри себя радовался, держа под замком свою кошку, свою квартирантку и горничную и сделав всех их виноватыми! Он держал их в своих руках, заставил нищенствовать, всех их, знав­ших деньги и поклонявшихся им как символу власти. Правда, это переросло у него в особую обязанность, в методическое насилие над собственной жизнью. Ему пришлось самому го­лодать и бедствовать, чтобы осуществить свой замысел. «Он выше всех желаний». Каким образом? Для этого надо было быть безумным? Что ж, Соловьев приносит и эту жертву. Ведь те­перь он может продемонстрировать свое презрение перед че­ловечеством и его мнимыми земными благами и мучать каждо­го, кто ему близок, не неся за это никакой ответственности. Все, что прокладывает ему путь в высшее общество, он держит в сво­их руках. Тут он на мгновение останавливается, бросает свою волшебную палочку в мусорный ящик и чувствует себя вели­ким, выше всех людей.

Это, как нам кажется, самая сильная линия в жизни Досто­евского, и все его грандиозные творения должны были являть­ся ему на этом пути: деяние бесполезно, пагубно или преступ­но; благо же только в смирении, если последнее обеспечивает тайное наслаждение от превосходства над остальными.

Все биографы, занимавшиеся Достоевским, сообщают и интерпретируют одно из самых ранних его детских воспомина­ний, о котором сам он рассказывает в «Записках из мертвого дома». Чтобы лучше его понять, надо иметь в виду то располо­жение духа, в котором у него возникло это воспоминание.

Уже отчаявшись в том, что сумеет найти контакт со свои­ми товарищами по заключению, он отрекается от своего лаге-


– 208 –


ря и осмысляет все свое детство, все свое развитие и все со­держание своей жизни. И тут его внимание неожиданно за­держивается на следующем воспоминании: однажды, гуляя возле имения своего отца, он слишком удалился от дома, на­правился напрямик через поле и вдруг в ужасе остановился, услышав крик: «Волк, волк!» Он помчался обратно к защит­ной близости отчего дома, увидел на пашне крестьянина и бро­сился к нему. Рыдая и трясясь от страха, он судорожно вце­пился в этого бедняка и поведал о пережитом ужасе. Крестья­нин сложил над мальчиком крест из своих пальцев, утешил его и пообещал, что не даст волку его тронуть. Это воспоми­нание не раз истолковывалось таким образом, будто оно дол­жно характеризовать союз Достоевского с крестьянством и религией крестьянства. Но главное здесь скорее волк — волк, который гонит его обратно к людям. Это переживание закре­пилось как символическое отображение всех стремлений До­стоевского, поскольку в нем содержалась направляющая ли­ния его поведения. То, что заставило его трепетать перед обо­собленным крестьянством, было равносильно волку из его переживания, который гнал его назад, к бедным и унижен­ным. Там он пытался через крестное знамение найти с ними контакт, там он хотел помогать. Именно это настроение и вы­ражает Достоевский, говоря: «Вся моя любовь принадлежит народу, весь мой образ мыслей — это образ мыслей всего че­ловечества».

Когда мы подчеркиваем, что Достоевский был истинно рус­ским человеком и противником западников, что в нем пустила прочные корни панславянская идея, то это отнюдь не проти­воречит его натуре, стремившейся через заблуждение прийти к истине.

На одной из крупнейших манифестаций, в речи памяти Пушкина, он, считавшийся панславистом, тем не менее попы­тался добиться единения между западниками и русофилами. Результат в тот вечер был блестящим. Приверженцы обеих партий ринулись к нему, заключили в свои объятия и заявили, что согласны с его позицией. Однако это согласие было недолгим. Слишком много еще было между ними противоречий.


– 209 –


По мере того, как Достоевский следовал за бурным стрем­лением своего сердца и хотел привнести в массы человеческое совершенство — задача, которую он прежде всего отводил рус­скому народу, — по мере того, как в нем формировался конк­ретный символ любви к ближнему, ему, желавшему освободить­ся самому и освободить других, все ближе становился образ спасителя, русского Христа, наделенного общечеловеческой и вселенской властью. Его кредо было простым: «Для меня Хри­стос самая прекрасная, самая величественная фигура во всей истории человечества». Здесь Достоевский со зловещей про­зорливостью открывает нам свою ведущую цель. Это проявля­ется в том, как он изображает свои приступы эпилепсии, ког­да, испытывая чувство блаженства, он устремлялся ввысь, дос­тигал вечной гармонии и чувствовал себя близким к Богу. Его целью было стремление постоянно находиться рядом с Хрис­том, стойко переносить его раны и исполнить его задачу. Обо­собленному героизму, который Достоевский считал проявле­нием болезненного самомнения, себялюбию, вытеснившему чувство солидарности, ставшее ему понятным и близким из логики совместной жизни людей, из любви к ближнему, тако­му героизму он противопоставлял: «Смирись, гордый человек!» К смиренному же человеку, уязвленному в своем себялюбии и тоже стремящемуся его удовлетворить, он взывает: «Трудись, праздный человек!» Атому, кто ссылается на человеческую при­роду и на ее якобы вечные законы, он, чтобы заставить усом­ниться в этом, возражает: «Пчела и муравей — вот кто знают свою формулу, но человек своей формулы не знает!» Исходя из сущности Достоевского, мы должны добавить: человек должен искать свою формулу, и он найдет ее в готовности помогать дру­гим, в беззаветном служении народу.

Так Достоевский превратился в отгадчика загадок и в бого­искателя, ощущавшего Бога в себе сильнее прочих. «Я не пси­холог, — сказал он однажды, — я реалист» — и тем самым кос­нулся пункта, наиболее сильно отличавшего его от всех поэтов нового времени и от всех психологов. Он испытывал глубочай­шую связь с первопричиной общественной жизни, с единствен­ной реальностью, которую все мы до конца еще не поняли, но


– 210 –


способны на себе ощущать, — с чувством общности. И поэто­му Достоевский мог называть себя реалистом.

Теперь относительно вопроса, почему образы Достоевско­го оказывают на нас такое сильное воздействие. Важная при­чина этого заключается в их завершенной цельности. В любом месте вы всегда можете понять и изучить героя Достоевского, снова и снова вы находите слитыми воедино стремления его жизни и средства их осуществления. Для сравнения можно об­ратиться к музыке, в которой мы находим нечто подобное, где в гармонии мелодии всегда можно обнаружить все без исклю­чения потоки и движения. То же самое и в образах Достоевско­го. Раскольников один и тот же и когда, лежа в кровати, раз­мышляет об убийстве, и когда с колотящимся сердцем подни­мается по лестнице, и когда извлекает пьяного из-под колес телеги и, отдав последние копейки, поддерживает его прозяба­ющую в нищете семью. Эта цельность в построении и есть при­чина такого сильного воздействия, и с каждым именем героев Достоевского мы неосознанно носим в себе прочный, словно высеченный резцом из вечного металла, наглядный образ, по­добный библейским персонажам, героям Гомера и греческих трагедий, именам которых достаточно только лишь прозвучать, чтобы вызвать в нашей душе весь комплекс своего воздействия.

Существует еще один скрытый момент, затрудняющий для нас понимание воздействия Достоевского. Однако предвари­тельные условия для решения этой проблемы уже даны. Речь идет о двойственной позиции любого персонажа Достоевского по отношению к двум прочно зафиксированным пунктам, которую мы ощущаем. Каждый герой Достоевского движется в простран­стве, которое, с одной стороны, ограничивается обособленным героизмом, где герой превращается в волка, а с другой стороны — линией, которую Достоевский столь резко очертил в качестве любви к ближнему. Эта двойственность позиции придает каж­дому из его персонажей такую устойчивость и твердость, что они раз и навсегда откладываются в нашей памяти и наших чув­ствах.

Еще несколько слов о Достоевском как об этике. В силу определенных обстоятельств, противоречий своего характера,


– 211 –


которые ему необходимо было устранить, огромных противо­речий со своим окружением, которые он нашел в себе силы преодолеть, Достоевский неизбежно пришел к формулам, воб­равшим в себя и выражавшим его глубочайшее стремление до­казывать на деле свою любовь к ближнему. Так он пришел к формуле, которую мы можем поставить гораздо выше катего­рического императива Канта: «Каждый несет ответственность за вину другого». Сегодня мы как никогда чувствуем, сколь глу­бока эта формула и насколько тесно она связана с жизненны­ми реалиями, которые не вызывают никаких сомнений. Мы можем опровергать эту формулу, но она снова и снова будет всплывать на поверхность и наказывать нас за ложь. Она ока­зывает гораздо большее действие, чем, например, понятие люб­ви к ближнему, которое зачастую недопонимается или превра­щается в тщеславие или категорический императив, который также проявляется в обособленности личных стремлений. Если я ответственен за любую вину ближнего и за вину всех, то я вечно в долгу, который подстегивает меня, делает меня ответ­ственным, требует от меня уплаты.

Таким образом, Достоевский как художник и этик является для нас великим и непостижимым.

То, чего он достиг как психолог, неисчерпаемо и поныне. Мы смеем утверждать, что его зоркий глаз психолога проник глубже, чем та психология, которая формируется на основе аб­страктных рассуждений, поскольку он был ближе к природе. И тот, кто рассуждал о значении смеха, как это делал Достоевский, о возможности лучше узнать человека из его смеха, равно как и из всей его жизненной позиции, кто ушел настолько далеко, что столкнулся с понятием случайной семьи, в которой каждый ее член живет сам по себе и насаждает в детях тенденцию к даль­нейшей изоляции, к себялюбию, тот увидел больше, чем еще и сегодня можно требовать и ожидать от психолога. Кто увидел, как Достоевский изображает в своем «Подростке», что все его фантазии закутанного в одеяло мальчика выливаются в поня­тие власть, кто так тонко и метко изобразил возникновение ду­шевной болезни как средство протеста, кто углядел в человечес­кой душе склонность к деспотизму как Достоевский, тот и се-


– 212 –


годня может считаться нашим учителем, каким он был и для ^ Ницше. Его рассуждения о сновидении остаются непревзойден­ными и поныне, а его представление о том, что никто не спо­собен мыслить и совершать поступки, не имея цели, не имея перед глазами финала, совпадает с самыми современными дос­тижениями индивидуальной психологии.

Итак, существуют самые разные сферы, в которых Достоев­ский стал для нас бесценным, великим учителем. Реальность жизни подобна лучу солнца, который попадает в глаз спящему. Спящий протирает свои глаза, переворачивается на другой бок и ничего не знает о случившемся, Достоевский же мало что проспал и многое пробудил. Его образы, этика и искусство спо­собствуют глубокому пониманию жизни человека среди дру­гих людей.


– 213 –


ПРИМЕЧАНИЕ. Номера страниц в данном тексте указаны так, как даны в книге.


Текст печатается по изданию: Альфред АДЛЕР. Практика и теория индивидуальной психологии: Лекции по введению в психотерапию для врачей, психологов и учителей. М., Изд-во Института Психотерапии, 2002. 214 с.




оставить комментарий
страница10/10
Дата27.05.2012
Размер2,77 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх