П. П. Бажов и социалистический реализм, с. 18-26 icon

П. П. Бажов и социалистический реализм, с. 18-26


5 чел. помогло.
Смотрите также:
Тема Кол-во страниц...
Õppejõud
Реферат по Москвоведению на тему: “Архитектура Москвы ХХ века”...
Реферат по Москвоведению на тему: “Архитектура Москвы ХХ века”...
Ноосферно-социалистический прорыв или...
П. П. Бажов; предисл. Н. И. Савушкиной. М. Просвещение, 1988. 5 кн. Перепеч с изд. 1985 г...
Михаил Иванович Туган-Барановский...
Внекотором царстве, в некотором государстве жил-был добрый волшебник...
Социалистический пр-т, д. 60, Барнаул, 656049...
В. П. Бажов «Интеллигенция: вопросы и ответы». М., 1991 г...
Лекция I / Социалистический идеал...
2 класс



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
вернуться в начало
скачать
^

ПОЭЗИЯ И П.П. БАЖОВ



Есть мемуарные свидетельства того, что еще учеником начальной П. П. Бажов знал наизусть многие строки Пушкина и Некрасова. В дальнейшем, став преподавателем русского языка и литературы сначала в духовном, а затем и женском епархиальном училищах, П. П. Бажов воспитывал у учащихся интерес к отечественной классике и, в частности, к произведениям Крылова, Пушкина, Лермонтова, Некрасова. Среди рецензий, написанных им в начале 1930-х гг. и посвященных, как правило, прозаическим сочинениям, есть рецензия на сборник свердловского литератора М. Черныша «Стихи о прозе», красноречиво озаглавленная «Стихи на разные потребы».

Как редактор свердловского книжного издательства (в 1930-е гг.) и руководитель свердловского отделения Союза советских писателей (1940-е гг.) П. П. Бажов вел активную работу с начинающими авторами, в том числе – и со стихотворцами. О его требовательном отношении к пишущим можно судить по строчкам письма П. П. Бажова, адресованного одному из «консультируемых»: «Милый юноша! Письмо получил и со стихами ознакомился. Не буду разводить дипломатических речей, скажу прямо – стихи мне не понравились. В них чувствуется и ум, и свежесть, но все это становится просто смешным из-за нескладной и неумелой формы. Обычно стихи или рассказы посылают в редакции журналов, изд-в, газет, но Ваши еще никуда посылать не советую. Это не более как упражнения предварительного порядка. Надо просто рекомендовать учиться и учиться...» [Воспоминания 1978, 203].

П. П. Бажов открывал вступительным словом состоявшийся в Свердловске в 1940 г. литературный вечер памяти В. Маяковского и был председателем обл. комитета по подготовке дней памяти М. Лермонтова, намечавшихся в 1941 в связи со столетием со дня гибели поэта. В 1930–1940-е гг. многие известные поэты, приезжавшие в Свердловск, были гостями П. П. Бажова — среди них Д. Бедный и А. Сурков, И. Садофьев и А. Барто, С. Михалков и К. Симонов. А. Сурковым и Е. Хоринской, Л. Татьяничевой и К. Мурзиди опубликованы воспоминания о встречах с П. П. Бажовым [Воспоминания 1978].

В 1911 г. в пору влюбленности в Валентину Иваницкую, ставшую женой писателя, П. П. Бажов написал едва ли не единственное стихотворение. Подаренные невесте в день свадьбы и сдержавшие клятву оставаться «на честном пути», ведущем «к светлому храму добра и свободы», эти строки запечатлели одну из памятных встреч автора со своей избранницей:

Вижу я яркий сверкающий день,

Выжженный солнцем Пышминский откос,

На смуглом лице от зонта полутень

И мягкую прядь непокорных волос...

В дальнейшем он стихов не писал. И в данной связи примечательна его дневниковая запись, датированная 20 ноября 1932 г. — откликаясь на признание, сделанное Л. Сейфуллиной о том, что она в школьные годы «сочиняла стихи», П. П. Бажов задается вопросом, обращенным и к себе: «Может быть, признак действительного писателя — какой-то уклон в стихотворную сторону. Если этого нет - нет и настоящего писателя?» [Батин 1976: 56].

Впрочем, не менее примечательно и мемуарное свидетельство К. Боголюбова: «О поэзии Павел Петрович говорил обычно в шутливом тоне. Об одном поэте из рабочих сказал:

— Какой хороший слесарь пропал!

А когда один такой поэт вернулся с фронта, Бажов буквально огорошил его:

- Все еще стихи пишешь? А сколько тебе лет? Пора и в ум войти...» [Воспоминания 1978, 128].

Но хотя, повторим, в печати не появилось ни одного стихотворения, подписанного фамилией П. П. Бажов, она многократно фигурирует в названиях и посвящениях стихов, принадлежащим другим авторам,

Среди этих стихотворений, написанных еще при жизни П. П. Бажова — «Павлу Петровичу Бажову, сказителю» (1943)Ю. Верховского, «Горная невеста. Посвящается П. Бажову - автору сказов о Хозяйке Медной горы» (1944) К. Мурзиди, «Мудрый сказ» (1943) Д. Бедного. Последнее стихотворение сопровождало публикацию в газете «Труд» (21 ноября 1943) сказа «Живинка в деле»:

Колдун уральский бородатый

Бажов дарит нам новый сказ...

Немало посвященных П. П. Бажову стихов было напечатано вскоре после его кончины. В частности, челябинский альманах «Южный Урал» (1951. 5. С. 22–30) опубликовал блок стихотворных посвящений создателю «Малахитовой шкатулки «, который составили строки Л. Татьяничевой, Л. Чернышева, Л. Преображенской, Ив. Иванова, Е. Манько, В. Кузнецова.

Круг «бажовских» публикаций последующего времени составляют такие стихи, как «Все с детства начинается...» Л. Ладейщиковой, «Сотворение сказа» Ю. Лобанцева, «Волшебник» М. Луцкого, «Памяти П. Бажова» Р. Солнцева, «Уральский сказочник» Б. Рахманина. Венок сонетов М. Луцкого «Счастье сказочника», изданный в 1998 г. отдельной книжечкой, итожится акромагистралом, начальные буквы строк которого составляют посвящение: «Сказочнику Урала». Есть стихи «В музее» Л. Татьяничевой, «Домик писателя» Е. Хоринской – связанные с домом-музеем П. П. Бажова, а также – у Е. Сониной и В. Сибирева – с памятником на его могиле.

В каждом из посвященных П. П. Бажову стихотворений так или иначе выражено авторского восхищение личностью и созданиями художника, чьи сказы стали здравицей человеку творческого труда и образным символом Урала, «связуя вязью тонкой и богатой / Торжественно-тревожный век двадцатый / И быль веков, обворожая нас» (Ю. Берковский). Неизменно присутствуют в «бажовских» стихах и признательность авторов мудрому наставнику за плодотворность явленных им в повседневности уроков творческого поведения:

Старший друг, заботливый советчик,

Много в жизни сделал он для нас,

И его любимое словечко –

«Хорошо» – мы слышим и сейчас.

(К. Мурзиди).


Батин М. Павел Бажов. М., 1976.

Мастер, мудрец, сказочник: Воспоминания о П. Бажове. Сост. В. А. Стариков. М., 1978.


П. П. БАЖОВ В КУЛЬТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ УРАЛА


Е. С. Зашихин

^

ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ П. П. БАЖОВА



К литературному редактированию Бажов впервые по-настоящему приобщился в г. Камышлове, где с 1914 г. работал учителем русского языка в местном духовном училище. После Февральской революции бурная политическая жизнь уездного города востребовала не только все свободное время Павла Петровича – а с апреля 1917 г., когда он оставит преподавательскую деятельность, и другие часы его суток – но и его литературный талант. Тем более, что в журналистике будущий писатель был тогда уже отнюдь не новичок: первая «большая» статья его «Д. Н. Мамин-Сибиряк как писатель для детей» вышла в «Екатеринбургских патриархальных ведомостях» еще в 1913 г.

Работая членом, а затем и председателем Камышловского совета крестьянских, рабочих и солдатских депутатов, Бажов не может не участвовать в издательской деятельности – как печатного органа власти, партии социалистов-революционеров, членом которой он, скорее всего, состоял (как бы активно не отрицалось им былое «эсерство» в дальнейшем). Выпускались многочисленные листовки, брошюры (в т.ч. и его собственная – «Программа трудового крестьянства»), газеты. В одной из них – «Известиях» Совета – он в июле назначается главным редактором. Впрочем, уже в конце августа 1917 г. П. П. Бажов избирается городским головой, так что сотрудничество с этим органом печати еще какое-то время он ведет «нештатно». А в августе следующего года вступив в Красную армию, уже в качестве политработника редактирует дивизионную газету «Окопная правда» вновь сформированной 29-й Уральской стрелковой дивизии 3-й армии Восточного Урало-Сибирского фронта. В конце декабря 1918 г., после поражения красноармейских частей в боях под Пермью, Павел Петрович покидает Урал, куда возвращается в начале лета 1921г. – редактором камышловской уездной газеты «Красный путь».

С 1923 г. П. П. Бажов был переведен в Екатеринбург, ставший административным центром Уральской области, – на должность ответственного секретаря создаваемой «Уральской областной крестьянской газеты». Здесь он в скором времени возглавит крестьянский отдел, редактируя, литературно обрабатывая, а нередко и просто переписывая сотни читательских писем и материалов от селькоров. К этому периоду относится и расцвет собственной творческой активности Бажова-публициста, печатавшего свои очерки и книги по истории края («Уральские были: Из недавнего быта Сысертских заводов», «За советскую правду (из жизни Урмана)»).

В 1929 г. П. П. Бажов покидает газету, перейдя на должность редактора, а затем и заведующего (начальника) в выполнявший при советской власти цензорные функции Уралобллит. И уже оттуда в мае 1932 г. приходит редактором и зав. сектором сельскохозяйственной литературы в местное государственное книжное издательство – Уралгиз (с упразднением Уральской области – ОГИЗ).

При том, что Бажов-редактор активнейшим образом берется за работу – свидетельством чему его издательское «шефство» над рукописью романа тагильского писателя А. П. Бондина «Лога», его карьера в эти годы складывается не вполне удачно. Последнее объясняется отнюдь не профессиональной деятельностью П. П. Бажова, а общей атмосферой в стране: нарастающий сталинский деспотизм и «перегибы» на местах приводили к преследованиям «вражеского элемента». П. П. Бажов, обвиненный в эсеровской политической деятельности, фальсификации собственного «большевистского» стажа, а также в «искажении истории» в книгах «Бойцы первого призыва» (1934) и «Формирование на ходу» (1936), дважды подвергался суровым по тем временам наказаниям: в 1937 г. исключался из партии (затем восстанавливался в ней, но со взысканиями), оставался без работы (более, чем на год).

С февраля 1934 г. по январь 1936 г. Бажов был редактором производственной и художественной литературы в Свердловском отделении Гослестехиздата.

С лета 1936 г. по 29 октября 1937 г. Бажов работает редактором социально-экономической литературы государственного издательства (к тому времени – уже Свердловского книжного).

Книга приказов издательства сохранила документы, свидетельствующие об отношении руководства предприятия к редактору отдела социально экономической литературы: если ему и давали ответственные поручения, то это, в основном, касалось инвентаризации издательской мебели («включить в комиссию...»), организации субботника по уборке овощей («контроль возложить...»). Плюс к этому неизбежное при тоталитаризме идеологическое давление на весь творческий коллектив («В связи с тем, что в книгах, выпущенных ... имели место грубейшие политические ошибки ...» – далее идут список «вредных» издании и перечень мер по искоренению будущих нарушений, включающий очередную чистку издательского» портфеля», так называемого редпода) – этих строгих приказах так же видишь жмущуюся к полям страницы подпись «ознакомленного» Бажова.

П. П. Бажов с головой уходит в литературное творчество – в 1936г. журнал «Красная новь» печатает первые сказы писателя: «Дорогое имечко», «Медной горы Хозяйка», «Приказчиковы подошвы», «Про Великого полоза». Работа над другими сказами «Малахитовой шкатулки» идет в этот период параллельно с редакторской деятельностью: у восстановленного с 1938 г. на издательской службе писателя «собственное» правление в книгоиздании – библиотека занимательного краеведения.

Принятый в 1939 г. в Союз советских писателей, Павел Петрович избирается секретарем (затем председателем) Свердловского отделения ССП, а в издательстве становится главным редактором (с 27 июня 1941 г. по март 1942 г.). Творческая и издательская работа (а П. П. Бажов ряд лет редактирует еще и альманах «Уральский современник») идут параллельно – в одном из докладов им будет сказано: «Я и... сам одним боком принадлежу к авторам, другим редактуре». Указанное обстоятельство наложило известный отпечаток на издательскую практику П. П. Бажова.

Достаточно прочитать его письма начинающим авторам (часть из них собрана во 2-м томе «Избранных произведений» - М.: Худож. Лит., 1964), чтобы увидеть необыкновенную доброжелательность Бажова-редактора, его деликатность при обсуждении творческой проблемы (оттого и письма непривычно длинные – это не традиционная «отписка» из редакции). Бросается в глаза разительное отличие интонации издательской переписки Павла Петровича от «внутренних» рецензий таких корифеев редакторского дела, как, скажем, тот же А. Т. Твардовский. Там, где у шефа «Нового мира» идет суровый диагноз автору из «самотека» («судя по орфографическим ошибкам в текстах, человек вы необразованный...» – это в лучшем случае), у нашего земляка идет наполненное извинениями покаяние, что в поэзии сам он, рецензент, разбирается, де, «не очень».

При этом в полном соответствии с установкой, что редактор – это еще и организатор литературного процесса, Бажов «воюет» за селекцию в уральской литературе прозаиков: «Среди начинающих двойное преобладание поэтов над прозаиками, что меня, закостенелого прозаика прямо огорчает» (это из письма Б. Михайлову, 1948). Или в том же году: «В литературной организации Южного Урала положение трудное. Там совсем нет пехоты - нет прозы. Армия без пехоты - не армия...».

Вместе с тем, человек, составивший собственную литературную славу на уральской тематике, весьма принципиален в отношении спекуляций на тему «малой родины»: он против чрезмерной «уральскости» говора, считая ее элементом «внешней» экзотики, на дух не переносит, когда порой «выпускают уральских медведей там, где остались разве кроты».

Кредо редактора Бажов-издатель в свойственной ему образной манере очень точно выразил в известном письме 1941г. Е. И. Пермяку: «Свою задачу спутника, идущего по тому же направлению, полагаю в том, чтобы указать товарищу на пеньки, коря­ги, выбоины и болотины, которые тебе видятся».


Д. В. Гаврилов


^ П. П. БАЖОВ КАК ИСТОРИК


П. П. Бажов не был профессиональным историком, да и вообще, по своей исключительной скромности, не считал себя историком. Когда редакция Большой Советской Энциклопедии предложила ему написать статью о Ермаке, о котором у него были собраны обширные материалы, в том числе еще не известные науке, П. П. Бажов, заявил, что «польщён» этим предложением, но решительно отказался его принять, сказав, что «не считает в праве» заниматься не свойственным ему делом1.

Однако хорошо известно, что всё творчество П. П. Бажова – писателя, журналиста, фольклориста, сказочника – было тесно связано с исторической наукой, с историей страны и историей его родного Урала, и он мог с полным правом сказать о себе: «История – мой хлеб»2. Дочь П. П. Бажова – Ариадна, кандидат исторических наук, свидетельствует:

«История всегда была главным интересом в жизни отца. «История» и «Слово», «Слово» и «История», и еще Урал»3.

Не только исторические очерки П. П. Бажова, но и его воспоминания, автобиографические рассказы и повести, подавляющее большинство его знаменитых сказов – имеют широкую научную историческую основу, раскрывают те или иные аспекты истории Урала. Все знавшие П. П. Бажова свидетельствуют, что он прекрасно знал историю Урала, внимательно следил за всеми появлявшимися в печати новыми историческими работами, имел хорошую историческую библиотеку.

Тесно сотрудничавший с писателем в 1946-1950 гг. заведующий кафедрой истории СССР Уральского государственного университета доцент, кандидат исторических наук М. А. Горловский свидетельствовал, что П. П. Бажов «свободно ориентировался в исторической литературе, а иногда в разговоре сообщал такие ценные сведения, каких невозможно найти ни в книгах, ни в архивных документах. Себя он называл литератором, «работающим на материалах уральской истории»... Для всех, работающих над историей Урала он был неутомимым советчиком и мудрым собеседником»4.

Но П. П. Бажов был не только писателем, пишущим на исторические темы, но, в действительности и настоящим историком, исследователем, тщательно изучавшим, анализировавшим и синтезирующим исторические источники - архивные документы, печатные материалы, устные рассказы, что позволяло ему глубоко и объективно освещать исторические события. Сейчас невозможно правильно понять и верно оценить многие события и явления уральской жизни конца XIX – начала XX вв. без учета скрупулезно подобранных или подмеченных глазом современника ярких фактов и описаний, содержащихся в исторических очерках, автобиографических рассказах и повестях, воспоминаниях П. П. Бажова.

Большой и весьма весомый вклад П. П. Бажова в историческую науку, в изучение истории Урала, - до сих пор по достоинству еще не оценен. Волшебная «Малахитовая шкатулка», необычные, самобытные поэтические сказы, принесшие П. П. Бажову всесоюзную славу, заслонили и отодвинули на второй план его ранние произведения - исторические очерки, автобиографические рассказы и повести и т.п., в которых автор выступал преимущественно как историк, закрепили за ним образ кудесника слова, фольклориста, сказочника и мудреца. Тема «П. П. Бажов как историк», обширная, научно значимая, актуальная и в наши дни, очень перспективная и плодотворная, историографами, к сожалению, до сих пор еще не поднималась.

Настоящая статья имеет своей целью хотя бы в какой-то мере восполнить этот пробел.

Историей Урала и рабочим фольклором П. П. Бажов увлекся еще в дореволюционный период, работая учителем русского языка в Екатеринбургском епархиальном женском училище. Уже тогда он работал над историей крестьянской войны во главе с Е. И. Пугачевым и над историей города, часто бывал в архивах»5, а летние каникулы («вакации») как он пишет в своей автобиографии, посвящал разъездам по уральским заводам для сбора фольклорных материалов6.

После окончания гражданской войны, вернувшись в Екатеринбург и работая в редакции «Крестьянской газеты», П. П. Бажов начал систематически собирать рабочий фольклор, публикует исторические очерки, посвященные истории Сысертских заводов – «Уральские были» (1924) и «К расчету!», в 1936-1939 гг. издает свои первые сказы, в 1939 г. вышла в свет его «Малахитовая шкатулка».

Основное внимание П. П. Бажова как историка было сосредоточено в изучении производственной структуры и организации управления уральской горнозаводской промышленностью и на освещении жизни и быта уральских рабочих, их труда, дум и чаяний.

Поэтесса Л. Татьяничева вспоминала о П. П. Бажове: «Историю металлургии он знал отлично – от глубоких, еще преддемидовских корней до густо разветвленной кроны наших пятидесятых годов»7. Со страниц его исторических очерков и воспоминаний встают полутемные, закопченные корпуса старых заводов, с устаревшим оборудованием. Таковы неуклюжий паровой молот, похожий на перевернутую римскую цифру V на Северском заводе, допотопные медеплавильные печи на Полевском заводе, в которых расплавленную медь рафинировали путем опускания в нее березовой палки и т. п.

Вместе с тем, П. П. Бажов выступал против огульного охаивания всего старого, в том числе и «крепостнической техники». Побывав в 1946 г. на Артинском косном заводе, он обнаружил, что «там до сих полосы расковывают хвостовыми молотами крепостной поры. Каждый новый директор спешил убрать этот пережиток феодализма, но вскоре убеждался, что крепостная механика дает совершенный удар без элементов отбоя»8.

Среди населения заводских поселков, руководствуясь терминологией, применявшейся заводскими рабочими, П. П. Бажов выделил заводовладельцев («бар»), заводскую администрацию («заправил»), служащих («приказных»), рабочих («мастеровых»), заводских крестьян, приисковых рабочих, кустарей и абсолютно неизвестных официальной статистике «чертознаев», которые ухитрялись кормиться независимо от заводского производства, занимаясь охотой, рыбной ловлей, пчеловодством.

Главные герои всех исторических произведений П. П. Бажова – уральские рабочие: доменщики, пудлинговщики («паленьговщики»), углежоги, рудознатцы, камнерезы, гранильщики и т.п. В его сказах они выступают как мастера-умельцы, трудолюбивые, гордящиеся своим мастерством, стремящиеся довести его до совершенства, умеющие ценить прекрасное, честные и справедливые, верные и надежные. Многие бажовские сказы основаны на подлинных исторических фактах, их действующие лица были реальными людьми. Это Златоустовский художник-гравер Иван Бушуев («Иванко-Крылатко»), каслинский мастер художественного литья Василий Торокин («Чугунная бабушка»), Златоустовский мастер булатной стали Швецов («Коренная тайность») и другие.

Бажовские сказы – гимн труду, мастерству, доведенному до уровня искусства. Прав был Борис Полевой, когда он писал о П. П. Бажове, что «никто до него не писал об уральских тружениках так тепло, так задушевно, так мудро, как он»9.

Важнейшим источником для исследования быта и менталитета рабочих П. П. Бажов считал рабочий фольклор, рассматривал сказы старых уральских рабочих «как своего рода историко-бытовые документы». На основе бытовавших среди рабочих преданий, легенд, поветрий он создал свои сказы, «придал этим самоцветам устного народного творчества ювелирную огранку, собрал их, философски осмыслил, ввел в мир большой литературы»10.

П. П. Бажов, будучи сам свидетелем многих крупных исторических событий, придавал большое значение личным наблюдениям и впечатлениям, называл их «своеглазным знанием».

Высоко он ценил и архивные материалы, сетовал, что у нас плохо поставлено архивное дело, плохо хранятся исторические документы и материалы. Но при оценке исторических событий П. П. Бажов отдавал предпочтение не архивным документам, которые писались властями «с их классовых позиций», а фольклорным источникам, которые отражали мнение народных масс. «... Народная аргументация, - считал П. П. Бажов, — хранится в сказах, в побасенках, в рассказах рабочих о самих себе - это и является второй историей»11.

Большое значение придавал П. П. Бажов привлечению новых источников, позволяющих более полно и обстоятельно, а иногда и совершенно по-новому осветить тему, возмущался ленью и инертностью авторов, предпочитающих пересказывать уже известное. «Охотников искать стоящие пласты, — жаловался П. П. Бажов, — у нас крайне мало. Как работающему рядом с историей, мне это особенно видно. Перелопачивают, что полегче, а копнуть заново не хотят. А когда такое же почти видишь в историческом романе, то становится не по себе. Да ещё хотят «всего достичь», не утруждая ни глаз, ни зада, - за счет «голого таланта», а не выходит... Разве наш национальный гений А. С. Пушкин не поразителен и своей трудоспособностью? Работая над историей Пугачевщины он не только месяцами сидит в архиве, но он едет на Урал... Это ведь не на самолете и даже не в вагоне, а на перекладных. Попробуйте представить кое-кого из наших современников за адекватным трудом!»12.

Точную и объективную характеристику П. П. Бажову как историку дал уральский писатель Б. С. Рябинин, сам занимавшийся написанием истории ряда заводов. «Бажов, - писал Б. С. Рябинин, - стоял всегда за строго научное освещение истории Урала, будь то труд исследователя-историка или повесть, роман, рассказ. Эту линию он неукоснительно

проводил и в своем творчестве, не допуская никаких отклонений, поблажек себе как художнику, имеющему право на домысел и выдумку»13. Особое внимание П. П. Бажов уделял истории Екатеринбурга. И. А. Дергачев свидетельствовал: «У него была удивительная любовь к городу, в котором он жил, какое-то горделивое любование его прошлым...»14.

В 1946 г. П. П. Бажов принял активное участие в подготовке и проведении Первой научной конференции по истории Екатеринбурга-Свердловска и выступил на ней с сообщением «История Екатеринбурга-Свердловска как зеркало горнозаводской жизни Урала». Он подверг критике взгляды Н. С. Попова, Н. К. Чупина и Д. Н. Мамина-Сибиряка на историю развития города и развитие горного дела на Урале. Основатели города В. Н. Татищев и В. И. Геннин, отметил П. П. Бажов, были «письменными людьми», оставили после себя огромное количество записей и инструкций, но сильно преувеличивали свои заслуги и к их трудам нужно относиться критически. В них нельзя найти сведений о рабочих и мастерах, которые непосредственно строили город. «Историкам, — указывал П. П. Бажов, – надо направить свои поиски в сторону тех творческих исполнителей, которые мало или вовсе не показаны в материалах генералов-строителей»15.

В 1948 г. состоялась Вторая научная конференция по истории Екатеринбурга-Свердловска, в работе которой, кроме уральцев, приняли участие московские ученые – академик А. М. Панкратова и профессор Б. Б. Кафенгауз. П. П. Бажов выступил на ней с рядом замечаний по поводу сделанных на ее заседаниях докладов и сообщений, чтобы «привлечь внимание историков» к вопросам, которые он считал «неправильно, недостаточно освещенными в работах по истории».

П. П. Бажов указал, что нельзя игнорировать особенности Екатеринбурга как города, граничившего с частновладельческим Верх-Исетским заводом и его горнозаводской дачей, что тормозило рост города. Он обратил внимание на неизученность вопроса о «мужицких заводах», которые существовали задолго до петровских времен, когда началась полоса государственного строительства на Урале.

П. П. Бажов не согласился с утверждениями историков, считавшими, что уральские рудные месторождения были открыты иноземными специалистами. Он указал, что все с месторождения, выделявшиеся своей значительностью, были открыты местными рудознатцами, среди которых были не только русские, но и представители аборигенных народов (Степан Чумпин, Боляк Русаев и др.).

П. П. Бажов обратил внимание на вопрос о роли старообрядчества в уральской горнозаводской промышленности. Это был вопрос, который в то время всячески обходился историками, но имел существенное значение для истории города и уральской горнозаводской промышленности.

«Русское старообрядчество, – говорил П. П. Бажов, - конечно, было реакционным явление, но у него были черты, которые представляют большой интерес для исследователя. Это, во-первых, особо отрицательное отношение ко всякому позаимствованию из Западной Европы, от «крыжаков» или «люторцев», и, во-вторых, широко разветвленная сеть населенных пунктов, руководство которыми велось вне обычного правительственного, и, в третьих, крепкая дисциплина, направлявшая волну тайной колонизации старообрядцев»16.

П. П. Бажов советовал историкам проследить, как создавали технические кадры на заводах, принадлежавших заводовладельцам-старообрядцам, явным или тайным, каковыми считали Демидовых, и почему производительность труда и качество железа на этих заводах были выше, чем на казенных, Он также предлагал выяснить роль широко разветвленной и крепко спаянной сети старообрядцев в развитии сибирской золотопромышленности, поскольку все крупные воротилы золотопромышленности того времени, екатеринбургские купцы-золотопромышленники — Харитоновы, Расторгуевы, Рязановы, Баландины, были старообрядцами и в короткий срок развернули огромную работу по добыче золота в глухих местах Енисейской и Ленской тайги, что нельзя было сделать без опоры на рудознатные навыки местного населения.

У П. П. Бажова была мечта написать историю первых Демидовых. Также мечтал он написать историческую трилогию «Предгрозье», первой частью которой должна была стать повесть о разбойнике Рыжанко – Атамане Золотом (этот сюжет использовал К. А. Богомолов, издавший в 1955 г. повесть «Атаман Золотой»), вторая часть – «Хромой капрал» – посвящалась пугачевскому полковнику Ивану Белобородову, действовавшему со своим отрядом на Среднем Урале, третья часть – дальнейшему нарастанию борьбы работных людей и приписных крестьян против заводовладельцев17.

Он ратовал за установку в Екатеринбурге памятников И. И. Ползунову и Л. И. Брусиицыну18.

П. П. Бажов жаловался: «А как еще досадно мало написано об Урале, о его людях! Мало и серо...»19. С тех пор прошло более полувека. Изучение истории Урала и Екатеринбурга продвинулось за эти годы далеко вперед, написаны и опубликованы многие капитальные труды по истории Урала и Екатеринбурга, но многие вопросы, поставленные перед историками П. П. Бажовым, и сейчас еще не решены и даже не решаются. Нет до сих пор в Екатеринбурге и памятников И. И. Ползунову и Л. И. Брусницину.


1 Бажова-Гайдар А. Глазами дочери // Мастер, мудрец, сказочник: Воспоминания о П. Бажове. М., 1978. С. 73-74.

2 Боголюбов К. Большая жизнь // Там же. С. 130.

3 Бажова-Гайдар А. Глазами дочери. С. 62.

4 Горловский М. Встречи П. П. Бажова с историками Урала // Там же. С. 554, 558.

5 Бажова В. А. О муже // Там же. С. 8.

6 Бажов П. П. Автобиография // Там же. С. 587.

7 Татьяничева Л. Слово о мастере несравненном // Там же. С. 137

8 Из письма к И. И. Халтурину. 16 февраля 1946 г. // Бажов П. П. Собр. соч.: В 3 т. М., 1952. Т. 3. С. 321.

9 Скорино Л. Секрет вечности // Мастер, мудрец, сказочник. С. 506.

10 Рябинин Б. По следам легенды // Там же. С. 264.

11 Скорино Л. На Урале, в дни войны // Там же. С. 424.

12 Из письма Е. А. Пермяку. 27 октября 1945 г. // Бажов П. П. Собр. соч.: В 3 т. Т. 3. С. 309.

13 Рябинин Б. По следам легенды // Мастер, мудрец, сказочник. С. 296.

14 Дергачев И. Дела литературные // Там же. С. 353.

15 Материалы Первой научной конференции по истории Екатеринбурга-Свердловска. Свердловск, 1947. С. 17.

16 Материалы Второй научной конференции по истории Екатеринбурга-Свердловска. С. 249.

17 Боголюбов К. Большая жизнь // Мастер, мудрец, сказочник. С. 124.

18 Бажова-Гайдар А. Глазами дочери // Там же. С. 73.

19 Полевой Б. Секрет вечности // Там же. С. 506.


В. Н. Голдин


^ А. И. ШУБИН И П. П. БАЖОВ


Шубин Александр Иванович (1884-1937). Редактор газеты «Зауральский край» (1913-1918), журнала «Уральское хозяйство» (с октября 1918 г.). После революции редактировал Екатеринбургский бюллетень «РОСТА» (1921), член редакции газеты «Крестьянское хозяйство». В 1925-1927 гг. А. И. Шубин – литературный сотрудник в «Крестьянской газете», затем работает в издательстве журнала «Колос», инструктором в «Уралрыбе», литературным редактором «Главлестехиздата», перебивается литературными заработками в журнале «Уральский охотник». Репрессирован.

А. И. Шубин одним из первых оценил талант П. П. Бажова, он писал: «Бажов – краткослов, скупой на описательство, но зато он наблюдателен, впивается глазом в такие мелочи, из которых в свое время была создана Терпигоревым (Сергей Агава) замечательная книга «Узорчатая Пестрядь». Бажовские книги «Уральские были» и «За советскую правду» – прекрасные образцы работ нашего уральского бытописателя. В том и другом произведении автор набросал сочные штрихи, содержательные образы. Бывшие владельцы Сысертских заводов мастерски зарисованы «входным», наблюдательным бытовиком. Его Марья Антоновна «Боринок», «Пучеглавик», «хороши» своей неприкрытой гадливостью.

А мастеровщина с добродушным матюком и вековечными заботами намалевана от души писателем, до дна знающим жизнь этого класса».

В 1935-36 гг. А. И. Шубин общался с П. П. Бажовым и Е. М. Блиновой на предмет рабочего фольклора. Е. М. Блинова просила журналистов, литераторов, краеведов вести записи «социально насыщенных фольклорных произведений для сборника «Дореволюционный фольклор на Урале» и Шубин дал воспоминания о кладоискателе из с. Шарташ Ефиме Колпакове и записанную от него сказку «Золотая девка», которая была распространенной в конце 19 в. в Екатеринбурге и окрестностях. Кроме того, А. И. Шубин записал от Сысоя Ивановича (фамилия не указывается) предание о царе всех змей - Полозе и воспоминания каслинского горщика Свиридова о встрече с Полозом, который за Свиридовым будто бы «колесом катился». Материалы А. И. Шубина вошли в комментарий к сказам П. П. Бажова «Дорогое имечко « и «Про Великого Полоза».


Шубин А. Проба пера // Уральская новь. 1926. № 8. С. 21.

Дореволюционный фольклор на Урале. Сост. В. П. Бирюков. Свердловск, 1936.


О. Л. Наконечная


^ «УРАЛЬСКИЙ ХАРАКТЕР» В ЗЕРКАЛЕ ФОЛЬКЛОРА И СКАЗОВ П. П. БАЖОВА


Фольклор Урала — это устное творчество рабочих разных профессии, в котором отразились особенности их труда и быта, мировидения и культуры. Предания и рассказы-воспоминания содержат информацию об истории, этнографии, о промышленности и природном своеобразии этого региона России, но в центре повествований всегда стоит человек, который одновременно является и объектом, и субъектом действия устного рассказа, и главным предметом осмысления и оценки.

Цель данной публикации - показать на примере лингвокультурологического анализа фольклорных рассказов золотоискателей, как лексика и речевые особенности повествователей характеризуют их самих и героев их рассказов.

Профессия, специфические условия труда и быта накладывают отпечаток на речемыслительные акты создателей и носителей устных рассказов, в которых отражены духовный мир, нравственные принципы, черты характера, поведенческий этикет человека конкретной профессии в его многообразных связях с окружающим миром. Одним из первых исследователей уральского фольклора, который именно в этом направлении наметил пути его изучения, стал П. П. Бажов. Ему принадлежит термин «поэтика профессии», что означает, прежде всего, речевое осмысление профессионального труда и себя в профессии самими участниками трудовых процессов. Не случайно писатель скрупулезно записывал рассказы старых, многознающих, опытных рабочих, обращая особое внимание на самобытные яркие словечки, созданные в профессиональной среде, которые впоследствии и ложились в основу бажовских сказов, создавая неповторимый фольклорный колорит. Но, разумеется, не только для этого обращался он к профессиональной лексике, она была для него источником культурной информации, тем культурным кодом, с помощью которого народ сохранял и передавал последующим поколениям свой житейский опыт. Чтобы узнать человека, посмотри его в движении, в действии, а в фольклорных рассказах, повествующих о труде, профессиональном мастерстве, раскрываются характерные черты не отдельной личности, а всей профессиональной общности. Происходит обобщение, типизация конкретных фактов действительности, исторических событий, в соответствии с фольклорной традицией трансформируется в народной памяти и закрепляется в фольклорных жанрах то, что отвечает потребностям и идеалам народа, в частности, данного производственного коллектива. Поэтому устные рассказы золотоискателей – это не то, что было на самом деле, а то, о чем они хотели поговорить, но, безусловно, в основе их лежат факты из жизни, хотя и обработанные народной фантазией. Строится модель действительности с помощью фольклорных образов, в основе которых лежат концепты, образующие в коллективном сознании под влиянием различного рода репрезентаций, проверенных временем, принявших устойчивую художественную форму. Именно концепт как сгусток духовной энергии народа позволяет понять природу фольклорного образа, в данном случае — характер уральца-золотодобытчика. Концепты рождаются под влиянием условий труда и быта, взаимоотношений между людьми, осмысленных и прочувствованных, обретают удобные и понятные для восприятия формы и передаются из поколения в поколение как духовный опыт народа, ставший частью его культуры. Отсюда становится понятным тот факт, что темы, сюжеты, образы, смысловое и эмоциональное содержание фольклорных произведений золотодобытчиков разных народов, никогда не контактирующих между собой, имеют много общего. Художественное чутье и писательское мастерство П. П. Бажова заключается в том, что он сумел вычленить в народной речи те слова и выражения, которые отражают суть фольклорной эстетики, образуя ключевые концепты, и построил на ее основе художественные образы своих сказов. Как отмечает в своем исследовании «Бажов и рабочий фольклор», В. В. Блажес, «Бажов был подлинным носителем рабочего фольклора, он усвоил с детства сюжетный состав фольклора, бытовавшего в рабочей среде, весь сложный и противоречивый комплекс воззрений этой среды, нормативную фольклорную поэтику, закономерности которой стали одним из организующих начал образного мышления писателя». Не случайно он называл себя не писателем, а фольклористом: Бажов умел расшифровать культурный код фольклорных рассказов, опираясь на глубокие знания концептуальной лексики речевых дискурсов рабочих разных профессий. Базовым концептом фольклорной прозы золотодобытчиков является концепт «золото», интерпретация и осмысление которого в каждом отдельном тексте и их совокупности позволяют автору – рассказчику выявить свой нравственный потенциал, выработать на его основе корпоративный поведенческий стереотип, создать профессиональную лексику. В коллективном языковом сознании концепт «золото» образует свою лексико-семантическую парадигму, которая является смысловым стержнем профессионального фольклора золотодобытчиков и его эмоциональной доминантой.

Лексема «золото» наглядно демонстрирует преемственность формы и содержания. Исследование ее генетических и семантических корней, предикаций и коннотаций, деривационного ряда этой лексемы в фольклорной прозе позволяет выявить своеобразие менталитета профессиональной группы золотоискателей.

В Толковом словаре русского языка С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведова лексема «золото» дана в главном значении: «драгоценный металл желтого цвета, употребляемый как мерило ценностей и в драгоценных изделиях»; в переносном: пушнина — «мягкое золото», нефть — «черное золото», хлопок- «белое золото», ювелирные изделия из золота, монеты, медали, человек любимый, с большими достоинствами, дорогой. Дериваты этой лексемы: золотой, золотце, золотишко, золотуха – привносят дополнительные семантические, стилистические оттенки, которые играют важную роль в создании смыслового и эмоционального содержания дискурса. Этимология лексемы «золото» восходит к индоевропейскому корню ghel, первоначальное значение которого - «блестяще-желтое», является родственным санскритскому hatakam-золото (Hataka из zhaltaka) — название лучшей страны и ее обитателей, золотая страна). В языках балто-славянской и германской групп золото было названо по цвету этого металла и сохранило значение лексемы «богатство» (С. 294). Оба эти смысла участвуют в образовании общеупотребительных в русском языке метафорических выражений: «золотая осень», «золотые волосы» — по аналогии с цветом; «золотая молодежь», «золотое дно», «золотой дождь», «золотые горы» строятся на представлении о золоте как источнике доходов, богатства, символе благополучия; «золотая гора», «золотой век», «золотая середина» употребляются в значении «счастливое, благоприятное время, место»; «золотой работник», «золотце мое» выражают любовь и восхищение. Во всем мире золото является символом богатства, предметом вожделения, его именование объективирует не только основное содержание концепта, но и те ассоциации, которые его сопровождают. В книге О. Шрадера «Сравнительное языковедение и первобытная история» прослеживается на протяжении веков этимология лексемы, обозначающей этот металл у разных народов, и констатируется неоднозначное отношение к золоту уже в глубокой древности: «Обвитое легендами золото, большей частью в чистом состоянии сверкающее в песке рек и жилах гор, своим милым блеском возбуждающее страсть к себе в дикаре и легкостью своей обработки как будто вызывающее художественное чувство более развитого человека, многопревозносимое и многопроклинаемое золото, о котором морализующие поэты говорят... «лучше бы, если не было найдено оно», но равно желаемое всеми приобрело себе свою высокую цену во мнении людей еще во времена, предшествующие всяким началам наших исторических сведе­ний»2. О сокровищах Урала и Алтая народам «тюрко-турецкой отрасли урало-алтайского семейства», проживающим «по всему пространству от Дарданельского пролива до берегов Лены, имеются в виду турки, башкиры, киргизы, уйгуры, узбеки, туркмены, было известно с незапамятных времен. У всех этих народов было одно название золота: «altun, altyn, iltin. Это слово проникло до крайнего северо-востока Азии, в языки самоедский и тунгусский, и едва ли может быть этимологически отделено от имени обильного золотом Алтая»3. Благодаря этим этимологическим разысканиям становится понятно значение старой русской пословицы: «Не было гроша, да вдруг алтын». В современном этимологическом словаре сказано: «Алтын – старинная русская монета в три копейки. Древнерусское заимствование из тюркского языка. Татарский алтын - «золото, золотая монета». Первоначально такое же значение было у слова алтын и в русском языке»4.

Внутренняя форма этого слова создает образ с положительной се­мантикой, активно бытующей в современности. В славянском фольклоре значение лексемы «золото» прочно связано с темой богатства, но интерпретируется она по-разному: богатство приносит счастье и благополучие; богатство является причиной несчастья. В профессиональном фольклоре золотоискателей лексема «золото» употребляется в своем главном значение, но базовый образ этого концепта меняется: золото становится символом несчастья, изломанной судьбы, мерилом тяжелого труда. Противоречивость интерпретационного поля концепта отражена в различного рода предикациях, например, в созданных золотодобытчиками пословицах и поговорках: «золото мыть – голосом выть», «золото добываем, как в карты играем: то ли выиграешь, то ли проиграешь», «золото поит, кормит, обувает, одевает, голодом, нагишом и босиком водит», «за золотом пойдешь – корку хлеба найдешь», «летом – эй, берегись, а зимой – дяденька, подвези», «за золото много дают, да домой не носят», «мал золотник, да дорог», «не все то золото, что блестит»5.

В этих фразеологических оборотах зафиксирован профессиональный коллективный опыт, который передается последующим поколениям, а узуальное осмысление золота создает культурно-специфичные коннотации, формирующие отличные от общенациональных профессионально ориентированные культурные стереотипы. Золото представлено в фольклорных рассказах как результат тяжелого труда и средство к существованию и одновременно как источник зла и преждевременной гибели рабочих, не соблюдающих корпоративные законы. Пословицы учат, что трудолюбием и упорством должен обладать человек, ищущий золото. Горьким итогом рассказов о судьбе золотоискателей являются пословицы: «через золото слезы льются», «золото молчит, да много зла творит», «с корыстью к жилке пошел - не дожидайся удачи»'6. Отсюда и эмоциональная оценка его как «счастья — несчастья». Не случайно наиболее употребительной номинацией золота является дериват «золотишко», выражающий пренебрежительное отношение рабочих к этому «благородному металлу». Синонимы «таракашки», «жужелки», «клопы», «завертыш», «поддерник», «золотая свинья», «хаврулька», «манница», «кашка», «уральское просо», «крупка», «куколки», «значки», «смородки»7 выполняют одновременно информационную и оценочную функции. Этот синонимический ряд является своеобразной терминологической лексикой, характеризующей место и способ залегания золота, его количество, качество, размеры, цвет. Именование происходит с помощью хорошо узнаваемых денотатов из повседневного быта рабочих, но кроме объективной информации номинации выражают отношение к этому символу богатства: насмешливо — пренебрежительное, ироничное, в общем, далекое от идеализации. Узуальные метафорические названия золота являются до сегодняшнего дня производственными терминами в среде золотодобытчиков, причем не только на Урале, но и в Сибири, на Севере. Эти профессиональные термины отражают одну из характерных черт нравственного облика золотоискателя, необходимую, по мнению народа, для успешной работы, подчеркнутую как в рассказах, так и в пословицах,— его бескорыстие, широту души: «Плохие старатели-скряги», «С корыстью к жилке пошел - не дожидайся удачи»8. Отсюда возникает в рассказах старателей мотив случайности находки крупного самородка, месторождения золота, и, в соответствии со сказочной традицией «фарт выпадает» самой беззащитной и угнетенной категории людей: детям-сиротам, старикам, женщинам как награда за перенесенные страдания. Но, в отличие от сказки, «награда» эта оборачивается для них несчастьем, зачастую даже гибелью9. Мотивирующей основой для возникновения такой социально-профессиональной коннотации в осмыслении золота являлись конкретные судьбы старателей, оставшихся в народной памяти. Исходя уже из этих немногочисленных примеров, можно сказать, что концепт «золото» в профессиональном фольклоре золотоискателей является важнейшей культурной универсалией и активно участвует в создании фольклорных образов.


1 Блажес В. В. Бажов и рабочий фольклор. Свердловск, 1982. С. 81.
2 Шрадер О. Сравнительное языковедение и первобытная история. УРСС, М., 2003. С. 247.

3 Там же. С. 257.

4 Шанский И. М., Иванов В. В. Краткий этимологический словарь русского языка. М., 1971. С. 25.

5 ФА УРГУ. Коллекции: «Березовск-1966, 1984, 1987»; «Невьянск-1988».

6 ФА УРГУ. Коллекции: «Березовск-1966-1987».

7 Там же.

8 Кругляшова В. П. Жанры несказочной прозы уральского горнозаводского фольклора. Свердловск, 1974. С. 87-88.


Ж. А. Сокольская


^ П. П. БАЖОВ И МУЗЫКА УРАЛА


Сказы, созданные Бажовым на основе горнозаводского фольклора Каменного Пояса, подобно произведениям А. Пушкина, М. Лермонтова, Г. Гейне, И. В. Гете, служили и служат до сих пор побуждающим импульсом для многих художников, работающих в разных видах искусства. С момента выхода в свет первого издания книги «Малахитовая шкатулка» (1939) сочинения Бажова постоянно привлекали внимание уральских композиторов, вдохновляя на создание сочинений многих жанров. Среди авторов музыкальных опусов на бажовскую тему — уральские композиторы А. Фридлендер, К. Кацман, Л. Никольская, А. Муравлев, О. Ниренбург, А. Попович, М. Кесарева, В. Горячих, М. Смирнов, А. Нименский, С. Сиротин, Е. Щекалев, Д. Суворов, А. Бызов. Столь широкий круг музыкантов, которых заинтересовало творчество Бажова, не случаен. В литературных созданиях писателя-земляка композиторы Урала очень быстро распознали бездонный кладезь неведомых ранее тем, сюжетов, образов, которые при соответствующей разработке в музыкальном творчестве были способны существенно обогатить его.

Секрет притягательности бажовских сказов для композиторов заключается еще и в другом. Творения писателя не только оригинальны и самобытны. Они представляют совершенно особый пласт, не имеющий аналогов в отечественной культуре. Уральский писатель совершает подлинное открытие, показав, как преобразуется народное творчество в XX веке, как, не теряя своих природных форм, оно наполняется новым содержанием в условиях законченного авторского произведения.

«Бажов, - отмечал известный отечественный писатель Б. Полевой, – смело переступил круг традиционных сказочных тем <...>, и смело ввел, в богатейшую семью персонажей русской сказки уральских умельцев, честных простых тружеников, не чарами волшебства, а смекалкой своей рушащих все преграды, творящих не божеские и не бесовские, а человеческие чудеса» (Полевой Б. Певец чудес человеческих // П. П. Бажов. Уральские сказы. М., 1979. С.6).

Обращаясь к сказам Бажова, уральские композиторы смогли открыть для себя пути к разработке не осваиваемых ранее фольклорных массивов, увиденных сквозь призму профессионального литературного творчества. Интерпретируя в своих сочинениях мотивы сказок уральского писателя, создатели музыки сразу же почувствовали глубокое отличие фольклора, сложившегося в тяжелейших условиях освоения Каменного Пояса, от устного народного творчества центра, юга и запада России.

Стремительное развитие горнозаводского Урала в XVIII веках происходившее за счет каторжного труда крепостных работных людей, ссыльных, беглых крестьян из разных земель страны, наложило отпечаток на социокультурный климат края. Последнее определило направленность народного творчества, а затем - содержание и стиль бажовских сказов.

В свою очередь для современного музыкального искусства литературные сочинения Бажова оказались подлинной «золотоносной жилой». Освоение ее качественно обогатило творчество композиторов разных индивидуальностей, обозначило один из возможных векторов для новаторских исканий в области музыкального творчества в XX веке.

Особенно значимыми для создателей музыки представлялись некоторые основные содержательные лейтмотивы бажовских сказов. Среди них: утверждение идеи социального протеста против подневольного труда, беспощадной эксплуатации простого человека заводчиками, хозяевами приисков, приказчиками; поэтизация созидательного подвижничества мастерового люда; любование красотами природы малоосвоенного края и рождение в коллективном сознании целой плеяды неведомых сказочных героев, населяющих леса, озера и подземное царство, с образами которых народ связывал надежды на торжество справедливости и освобождение от гнета и постоянных унижений. Разработка каждого из этих «лейтмотивов» и всех их в совокупности стала отправным моментом и основой для создания музыкальных произведений разных жанров отечественными, прежде всего, уральскими композиторами. Давая богатую пищу для художнических поисков на еще не освоенных музыкой территориях, сказы Бажова открывали необозримые горизонты для проявления композиторской фантазии.

Многоцветье редкостных бажовских литературных россыпей позволило каждому их композиторов облюбовать в творчестве писателя определенную, наиболее близкую для собственной индивидуальности «заповедную зону». Именно из ее глубин черпалось вдохновение при создании произведений, предназначенных для музыкального театра, оркестра, хора или инструментальных ансамблей. Для одних музыкантов наиболее привлекательно оказалась тема, связанная в романтической простой повседневной жизни горнорабочих, добытчиков золота, драгоценных камней, плавильщиков и камнерезов (Кацман, Горячих, Ниренбург). Для других ­– картины неповторимой уральской природы, магия легенд о Медной Хозяйке, Голубой змейке, Серебряном копытце (Фридлендер, Никольская, Муравлев, Кесарева, Суворов).

Создания Бажова развернули перед композиторами необъятную галерею портретов реальных (Данило-мастер, Катерина, Степан, Митюнька – сын Данилы, Ераско Поспешай, Северьян) и фантастических (Медной горы Хозяйка, Огневушка-поскакушка, Синюшка) героев. Индивидуально интерпретируя сказы Бажова в балетах, опере, музыкальной комедии, вокальных и инструментальных сочинениях, уральские композиторы смогли литературным героям из произведений прославленного писателя открыть пути в новую художественную жизнь. В системе иных реалий Медной горы Хозяйка, Синюшка, Огневушка-поскакушка и другие известные бажовские персонажи запели соло и в ансамблях, «заговорили» голосами скрипок, виолончелей, кларнетов, флейт, ударных инструментов. Герои сказов, ожившие в музыкальных сочинениях уральских авторов, стали действовать, двигаться и танцевать согласно ритмам и темпам, обозначенных в партитурах.

Внимание создателей музыки привлекали не только сюжеты и герои бажовских творений, но и многие личностные качества писателя. Год за годом Бажов не уставал переправлять богатейшие руды народных преданий, сказов, поговорок, бытовавших в Каменном Поясе, в свои оригинальные произведения. Композиторов восхищало умение писателя вносить «живинку» в дело литературного творчества. Целенаправленность, любовь к родному краю, уважение к труду простого человека, стремление философски осмыслять прошлое и настоящее, ориентация на высокие нравственные идеалы в повседневной жизни и искусстве - все это импонировало композиторам в личности уральского писателя, становясь стимулом к музыкальному творчеству. В результате, впечатления от общения с великим сказителем, его образ оказались благотворным источником для рождения музыкальных опусов, где главный герой – сам чародей редкостных литературных откровений: Струнный квартет» «Памяти Бажова» Б. Гибалина, Сюита «Памяти Бажова» О. Ниренбурга, хоровые поэмы «Чудьи курганы» (памяти П.П. Бажова) М. Кесаревой, «Уральская сюита» («Памяти Бажова») для оркестра русских народных инструментов С. Сиротина. Произведения по сказам Бажова, появившиеся у уральских композиторов в разные годы, можно считать подлинным образцом «кладоискательства» создателей музыки — искусства, имеющего свою, глубоко отличную от литературы, специфику. Музыкальное творчество, где в основу возникновения образов составляет взаимодействие звуковых, интонационных, временных и процессуальных элементов, исключает механический перенос сюжетных линий, характеристик героев из произведений словесности в систему качественно иных координат. Поэтому в процессе работы над произведениями разных жанров композиторы прилагали немало усилий для «переплавки» исходных вербальных материалов с целью их реализации в другом виде искусства.

В каждом конкретном случае процесс подобного переосмысления приобретал вполне индивидуальный характер. Например, в некоторых своих опусах композиторы отказывались от буквального следования сюжетному развертыванию сказа. В других — авторы музыки шли по пути объединений в сценарии или либретто своих произведении событий и героев, почерпнутых из разных бажовских первоисточников. В частности, подобный прием определил особенности содержания и драматургии балетов «Каменный цветок» Фридлендера и «Живой камень» Горячих.

Можно наблюдать и иные взаимоотношения между сказами Бажова и их музыкальной интерпретацией. Так, вдохновившись одним общим литературным первоисточником, разные композиторы предлагали в своих произведениях сугубо индивидуальную трактовку одних и тех же ситуаций или персонажей. При сопоставлении музыкальных произведений разных жанров, посвященных раскрытию образов героев тех сказов, которые особенно полюбились уральским композиторам (Медной горы Хозяйка, Огневушка-поскакушка, Данило-мастер) становится всякий раз особенно очевидно сугубо личностное видение и осмысление одного и того же исходного литературного материала. Не случайно в каталоге уральской музыки на сегодняшний день значится множество индивидуально-неповторимых зарисовок Огневушки, запечатленной в партитурах и клавирах Вызова, Кацман, Кесаревой, Поповича, Сиротина, Смирнова. Известна также достаточно внушительная экспозиция самобытных «звуковых портретов» Медной горы Хозяйки, с которыми знакомят слушателей произведения Фридлендера, Щелокова, Кацман.

В творчестве уральских композиторов встречается немало вариантов сочинений, в основе которых лежит принцип крайне свободного, фактически «импровизационного» подхода к бажовским оригиналам. Суть его – в свободном манипулировании материалами текстов литературных первоисточников в условиях музыкальных произведений разных жанров. В подобных случаях размышления о героях, сюжетных элементах сказов, воплощенные композиторами в музыкальных образах «инкрустируется» в содержательные и структурные территории, находящиеся за пределами конкретных сочинений, и снова, существуя в иной системе координат, бажовское начало органично врастает содержательно и композиционно в эту новую среду. В результате, образуется синтез разноликих элементов, отмеченных индивидуальным композиторским видением бажовской темы ее музыкальной интерпретацией. Примером реализации подобной художественной концепции может служить цикл фортепианных пьес «Уральская тетрадь» Кесаревой. В него, помимо одной части «Медведь-камень, непосредственно навеянной сказом «Ермаковы лебеди»,вошли такие миниатюры как «Трудовая», «Уральский перепляс», напрямую не связанные с бажовскими литературными текстами, но, несомненно, вдохновленные поэтикой и образами, близкими сочинениям писателя.

Сказы Бажова – литературный материал, содержательно емкий, благодатный для стимулирования музыкальной фантазии. Однако, совершенно очевидно, что сочинения уральского писателя в своем первозданном виде явно неприемлемы для прочтения, например, средствами музыкального театра. В связи с этим у композиторов, имевших намерение написать оперу, балет или мюзикл «по Бажову» неизбежно возникала потребность в сотрудничестве с литератором-посредником, которому приходилось решать множество самостоятельных творческих задач. От либреттиста требовалось не только умение наметить ход развертывания действия, сочинить выразительные тексты для монологов, диалогов, ансамблей, хоров, но и, по мере литературной трансформации сказов, непременно сохранить их коренное существо, их неповторимый дух. Согласно композиторскому замыслу, в сценарии или либретто порой приходилось объединить материалы нескольких сказов. В этом случае мшимо сложная проблема - избежать швов и нестыковок в литературной канве музыкально-драматического сочинения.

При разработке бажовской темы уральские композиторы смогли найти литераторов, ставших их творческими соратниками при работе над произведениями, предназначенными для музыкального театра. Один из них – режиссер И. Келлер, по сценарию которого был создан балет «Каменный цветок» А. Фридлендера. На основе либретто М. Лумновой возникла опера «Серебряное копытце» Л.Никольской. В результате содружества композитора К. Кацман, писательницы М. Логиновской и поэтессы Е. Хоринской появилась на свет музыкальная комедия «Марк Береговик». Таким образом, либретто и сценарий разных авторов, становясь литературной основой для музыкально-драматических сочинений уральских композиторов, создавали условия для второй жизни произведений Бажова в новом пространственном формате — теперь уже на подмостках музыкальных театров.

Обладая особым лексическим складом, множеством специфических диалектных оборотов, сказы Бажова в условиях их музыкальных интерпретаций выдвинули перед уральскими композиторами разного рода задачи стилевого плана. Разработка бажовской темы потребовала от представителей уральской композиторской школы углубленного изучения местного музыкального фольклора, умения претворять его элементы в самых разных жанрах. В поисках музыкального языка, адекватного разрабатываемому литературному материалу - в этом убеждает знакомство с вокальными, инструментальными и музыкально-драматическим сочинениями на бажовскую тему - к намеченной цели уральские композиторы шли разными путями. Один из них — цитирование. Так, в балете «Каменный цветок» Фридлендера приводятся в подлинном виде мелодии двух уральских народных песен — «Земляничка-ягодка» и «Как на талую, на землю». Другой путь - создание авторских вариантов музыкальных характеристик героев, основывающихся на интонации уральских народных напевов (сочинения Кацман, Горячих, Нименского, Сиротина, Щекалева).

Прошло 65 лет с момента выхода в свет книги уральских сказов «Малахитовая шкатулка» Бажова. Однако до сих пор не умолкает интерес уральских композиторов к творчеству Бажова как к неисчерпаемому источнику творческих идей. Об этом может (?) краткий перечень музыкальных произведений разных жанров, созданных уральскими композиторами в течение шести десятилетий XX века.


Ю. В. Клочкова


^ ЕКАТЕРИНБУРГ В ТВОРЧЕСТВЕ П. П. БАЖОВА


Образ города, с которым связана практически вся жизнь писателя не раз возникает на страницах его произведений, постепенно отвоевывая в них все больше пространства. В сказах, подчиняясь закону жанра. Бажов раскрывает город через восприятие своих героев. В повести «Дальнее — близкое», писатель очень подробно создает картину Екатеринбурга конца XIX - начала XX века, а в краеведческих исследованиях углубляется в его историю.

Остановимся более подробно на своеобразии образа города в этих произведениях. В сказах пространство города практически не описывается. О нем в основном говорят. И поскольку персонажей сказов: горных рабочих, мастеров-камнерезов, богатых владельцев рудников и заводов волнуют проблемы практические: как выгодно продать или купить товар, как выучить детей хорошей профессии, а сделать это можно в ближайшем городе, образ Екатеринбурга постоянно присутствует в сознании героев. И это образ бойкого торгового города, большого города, куда можно отдать учиться. Хотя события происходят не здесь, о нем постоянно упоминается в речи персонажей, которые называют его только «город». Имя произносить нет необходимости - это единственный ближайший большой торговый город. В нем можно выгодно продать товар: «Прокопьич такую мелочь в город, случалось, возил, и там все в одну лавку сдавал. Катя много раз про эту лавку слыхала. Вот она и надумала сходить в город» («Горный мастер»). Можно показать каменные изделия мастеру: «Надо город ехать, мастеру показать. Подгонит, как надо, только бы камни не подменили» («Малахитовая шкатулка»). Туда же поселковые мастера отдают детей учиться «каменному делу»: «Надо твоего парнишечка в город отправить. Пущай там дойдет до настоящей точки... У Данилы в городе мало ли знакомств было по каменному-то делу» («Хрупкая веточка»).

В сказах название города не появляется (в примечаниях к изданию 1967 года Уральского издательство на это обращено внимание: «Город - без названия всегда имелся только один Екатеринбург, ныне Свердловск»). В этом отсутствии имени нет мистического, сакрального отношение к пространству, которое ощущается в более ранних произведениях писателей XX века, где в сходной ситуации (имя не названо, но предполагается) Город всегда с заглавной буквы (Л. Андреев, М. Булгаков). Очевидно, персонажу сказа достаточно местной «локальной» мистики, которой в сказах в избытке.

То, что персонаж не называет имени города, становится также его своеобразной характеристикой: дня него гораздо важнее то, что происходит в его собственном пространстве заводского поселка, завода, рудника или мастерской, он не испытывает тоски и желания это пространство покинуть, не рвется в многолюдную и яркую жизнь города. Отношение, к Екатеринбургу, скорее, хозяйственно-деловитое. Он и не далек, туда можно сходить пешком: «...заявилась прямо в лавку...» или «обернуться» на лошадях: «На заводской-то тройке недалеко». (Особого почтения нет и к столичному городу, некоторым образом оно проявляется лишь в народной этимологии топонима — «Сам-Петербурх». Но героиня сказа «Малахитовая шкатулка» чувствует себя в «царских палатах» абсолютно свободно, ведь они отделаны «тятенькиным» малахитом, с детства знакомым камнем, придающим силу и уверенность: «Проходит царица в палату малахитову. Все ей кланяются, а Танюшка стоит – не шевельнется»).

Описание раннего Екатеринбурга появляется в сказе «Золотые дай­ки»: «Город в те годы не больно велик был. Избушка по-за крепости стояла». Сжатый портрет города все же выражает его внутреннюю сущность и драматизм: «вовсе большой по тому времени костер развели, когда наш-то город ставили. Ну как — реку перехватить, крепость поставить, завод на всякое железное дело, чтобы якоря ковать, ядра лить, посуду делать. Каменное дело тут же». Напряженность ситуации усиливается еще и из-за противопоставления строящегося города и благочестивого места, старообрядческого Шарташа (поселения, возникшего в XVII в.), к которому он подступает. Город становится носителем новых ценностей: его жители не бояться перемен, здесь идет активная общественная жизнь в отличие от раскольничьего поселка Шарташ, где стариками-раскольниками поддерживается «старый порядок»: «скитники наказывали, чтобы с бритоусами да табашниками народ не якшался... Ясное дело, по­боялись, как бы народ не перестал их слушаться. Вот страху и нагоняли. А народ, хоть и в потемках ходил, разумом не обижен: скитников-начетчиков слушал, а про себя соображал, что ему лучше».

Появление города рядом со скитом расширяет не только жизненное пространство: освобождается и пространство духовное, близость города дает персонажу сказа возможность выбора, особенно когда герой смел и молод: «Да, видишь, дело молодое, грехов не накоплено, каяться не тянет. Глафира и придумала в город податься». Благодаря городу границы замкнутого, отдаленного места расширяются, персонажи начинают осознавать себя причастными большому миру: «Не в одном городе да Шарташе люди живут. Подальше пойду, а свою долю найду!» Несмотря на то, что облик города описывается в сказе достаточно скупо, значение его велико: появление города не только способствует изменению психологии персонажа, но и меняет, расширяет пространство сказа, до этого тяготеющее вниз, к руднику, к земным недрам, к горе, причем гора в сказе - это всегда ее внутренняя часть.

Подробное описание Екатеринбурга возникает в автобиографической повести «Дальнее - близкое». Текст повести насыщен городскими реалиями, бытовыми подробностями, городскими названиями Екатеринбурга рубежа XIX - XX веков. Образ города дан «в трех измерениях»: сначала оценку ему дает десятилетний ребенок, впервые увидевший большой город: здесь роль играют детские воспоминания автора, затем – уже взрослый человек, приехавший в город своего детства, и в финале повести - человек 40-х годов XX века. Повесть все больше теряет черты беллетристики, приближаясь к документальному жанру.

Поскольку вначале рассказчиком выступает именно ребенок, возникновению городских пейзажей и городской жизни предшествуют суждения других персонажей повести: его родственников, жителей заводского поселка. Город оценивается по-разному. Для старшего поколения – бабушки главного героя — это «страховитое место», огромное, чужое, в котором «худо­му научат». Звучат слова старика, всю жизнь проработавшего на Екатеринбургском казенном заводе и очень хорошо знакомого с порядками, царившими там: «Солдатское житье супротив нашему – вроде разгулки. Потому солдат не каждый день кровь проливает, а на заводе чуть что – ложись. Так исполосуют, еле жив останешься», который отмечает особый статус города - горный: «Другого такого по всей земле нашей не найдешь. Горный начальник тут всем заворачивал. Строгость была, не приведи бог». Образ «железного города», не похожего на другие, живет в сознании и следующего поколения и оценивается ими, жителями уральского заводского поселка, в знакомой системе координат: «На другие города наш город не походит. Он вроде самого главного завода. На железе родился, железом опоясался и железом кормится». Интересна следующая деталь: в первый раз проезжая по городу, герой обращает внимание на вывески: «Продажа соли...графа Строганова» и «Продажа металлов...графини Стенбок-Фермор». Графиня, торгующая железом, и граф – солью: этот факт поражает и вызывает недоверие героя, еще больше укрепляя в сознании образ необычного горда, не такого, как остальные: «О графах и графинях мне случалось читать немало интересных книг. Там графы совершали самые удивительные подвиги, а графини с необыкновенными волосами, лицами, глазами страдали, пока графы окончательно не освобождали их. Здесь, оказывается, граф торгует солью, а графиня железом».

В первое же описание города Бажов вводит образы, традиционно используемые как расширяющие локальное пространство: река, железная дорога, мельницы, настроенные по берегам, на которые привозят хлеб с других мест. «Трудники» (паломники, идущие на богомолье), конские табуны, которые гонят в город, нетерпение героя в желании оказаться там же и откровенная зависть его «заединщиков» — все это явственно обозначает усиливающуюся роль города, его притягательную силу. Хотя деревенский ребенок не сразу вписывается в новое пространство (попытки здороваться с каждым встречным - деревенский ритуал, столь неуместный в городе), радостное открытие города присутствует в каждой сцене: «Особенно удивил меня целый квартал каменных домов при выходе улицы на Александровский проспект. Эти каменные дома с невиданными раньше колоннами, с тротуарами из широких плит привели в полный восторг». Однако с первых часов пребывания на новом месте, герою становится понятно, что город может быть жесток к тем, кто «захотел городского свету» (встреча с родственниками, давно уехавшими в город и окончательно обедневшими): «Что поделаешь <... > не одну ее город съел». Может быть, поэтому очевидно желание мальчика найти в новом пространстве приметы знакомого быта: его стремление сблизиться с семьей Еремеевых, у которых «все было, как на «нашей улице». Отец и старший брат ... жили по гудкам: оба работали на заводе». То, что старшую сестру, помогающую матери водиться с малышами, зовут «нянькой», что «весь уклад дома» кажется герою знакомым — не случайность, т.к. восприятие Екатеринбурга как города-завода остается доминирующим.

Писатель сохраняет ощущение Екатеринбурга рубежа XIX–XX века. Его улицы, многочисленные лавки и магазины с разнообразными вывесками, площади, мосты, строящиеся дома — все это, несмотря на неизбежно отрицательные стороны городской жизни: пыль и непроходимую грязь, на которую сетуют многие екатеринбургские писатели и журналисты того времени, - создает картину большого живого города. Сравнивая город своего детства с Екатеринбургом 10-х годов, автор использует уже опробованный прием - рисует панораму города под тем же углом зрения, под каким увидел город в 1889 году: «Поезд подходил к городу в вечерние часы, и я увидел его с тех же примерно точек, как впервые в 1889 году... Так же отчетливо виден малахай монастырского собора, а под ним огромный колпак городской пыли». Город растет, и прежде всего - вширь: врастают в город слободы, которые прежде далеко выходили за его пределы, «вытягиваются улицы». Казалось бы, и меняется мало (эта же мысль возникнет и при описании Екатеринбурга 20-х годов): «Живые обломки города восьмидесятых годов заслоняли те новые черты, которые появляются в первом десятилетии двадцатого века». И все же в Екатеринбурге 10-х годов почти не заметен заводской уклад, и эти изменения города несут с собой новый язык: торговые обороты, Екатеринбургская торгово-промышленная биржа, концессии, подрядчики («Группа промышленников во главе с городским головой Обуховым взяли концессию на постройку железной дороги до Тавды...») – капиталистическое развитие налицо.

Появляется образ «сюртучного купца», «настоящего делового». Но при этом возникает также ощущение, что автор остерегается описывать деловые качества нового купечества и оценивает его в привычном для своего времени (40-е годы XX века) насмешливо-уничижительном тоне: «Эти купеческие сынки и зятевья, облачившись в другой костюм, начинали выпускать «родительские лежалые». Делали это без большой дальновидности, порой вовсе бестолково». При этом к купцам старых фамилий, живших в период накопления капитала «золотой лихорадки» и «золотого века» уральской заводской промышленности, уважительное отношение остается, и даже новые жесткие идеологические установки изменить его не могут: «Когда хотели щегольнуть постройками, делали это без размаха старых золотопромышленников типа Харитоновых и Рязановых, а с отцовской скаредностью, и получалось глупо и смешно. В финале повести возникает город 20-х годов, в который автор возвращается после продолжительного отсутствия — периода скитаний во время гражданской войны. Приехав в город осенью 1923 года, повествователь видит установленные новые монументы в связи с революционными праздниками в соответствии с известным ленинским планом монументальной пропаганды. Это скульптуры С. Эрьзи, И. Камбарова и др. Новые статуи, которыми украшен город, вызывают у автора достаточно ироничное ощущение. Отмечается, что изменения в городе «больше наивного порядка», «группы людей у станков», заменившие бюсты Петра I и Екатерины I, сделаны «неумелой рукой». Но и признавая «руку мастера» («Памятник Свободному человеку» известного скульптора Степана Эрьзи), Б. все же указывает на неуместность его работы на площади 1905 года: «...ее полная нагота давала материал для обывательских пересудов». (Известный факт, что горожане дали скульптуре новое имя — Ванька Голый). Следует отметить, что скульптура Эрьзи была поставлена в 1920 году на постаменте установленного в начале XX века и снятого в 1917 году памятника Александру П. Площадь, на которой находился памятник, носила название Кафедральной, благодаря возведенному на ней Кафедральному собору. Фигура «голого человека» оказалась рядом с храмом, что, несомненно, было кощунственно для горожан.

В этой части повести возникает эффект «двоящейся действительности»: черты старого города проступают сквозь лихорадочные попытки изменить его лицо, но именно старый Екатеринбург дорог писателю. Красив харитоновский дом (нынешний Дворец творчества учащихся), значительно прошлое Екатеринбурга о котором этот дом напоминает: «...о времени, когда город был первым и единственным центром русской золотопромышленности». Но при этом завершающая оценка подобным «барским» домам дается в соответствии с жесткими требованиями времени. Меняются названия улиц, многие из которых носят теперь имена новых героев и воспоминания автора, вызванные этой ситуацией, весьма напоминают известное стихотворение В. Маяковского: «На перекрестке увидел надпись: «Улица Азина». Вспомнил две мимолетные встречи с этим героем гражданской войны». Изображая город мало изменившимся, не имея возможности показать его бурный рост, в отличие от Екатеринбурга начала XX века, автор входит в своеобразный конфликт с объективной реальностью, которую он должен, да и хочет ви­деть другой. Поэтому он начинает полемизировать с воображаемым обывателем, которого называет «остатками старорежимного»: «...как люди не понимают, что это лишь первые младенческие шаги нового хозяина города, что и теперь уже можно увидеть другое». Завершая повествование размышлениями о новом послевоенном городе, Бажов, отдавая дань новым установкам, зачеркивающим прошлое, историю, отмечает «потерянность» старых зданий, даже «наиболее заметных и внушительных» на фоне новых построек.

Тема Екатеринбурга появляется и в краеведческих выступлениях Бажова, в частности, на первой и на второй научной конференции по истории Екатеринбурга - Свердловска (1947, 1950 года). Екатеринбургский текст, возникающий в этих заметках, достаточно специфичен: он насыщен историческими реалиями, именами и фактами. Это текст, созданный человеком, вышедшим из горнозаводской среды, всю жизнь прожившим на Урале и знающим его до мелочей. Проявляя осведомленность в самых различных областях истории: основание города и развитие горнозаводской промышленности, открытие «золотой долины» и гранильное и камнерезное искусство, образование и культура ­­– автор ставит задачи более глубокого изучения города, его особенностей и отличий, называет не только известные имена, но и забытые, найденные им в архивах и требующие исследований. И несмотря на неизбежные для этого времени акценты, так, известные в городе фамилии купцов-золотопромышленников сопровождаются откровенно негативными оценками - «воротилы», «милостивцы», «хищники», Бажов в своих краеведческих заметках дает богатый материал о городе и пути его изучения.

Тема Екатеринбурга достаточно значима в творчестве Бажова. Образ города позволяет расширить представление и о границах творчества писателя, и «тексте города» в истории культуры Урала.


Т. Б. Макарова


^ РАЗВИТИЕ ПОЗНАВАТЕЛЬНОГО ИНТЕРЕСА УЧАЩИХСЯ К ТВОРЧЕСТВУ П. П. БАЖОВА ЧЕРЕЗ КРАЕВЕДЧЕСКУЮ РАБОТУ


Краеведение в системе образования России является традиционным и эффективным средством обучения и воспитания молодого поколения. В каждом городе, поселке, селе имеются свои природные особенности и специфические черты истории и культуры, составляющие тот феномен, который формирует в человеке интерес и привязанность к родному краю, его патриотические чувства, историческое сознание, социальную активность.

Направления и формы краеведческой работы очень разнообразны. К решению проблемы и изучению какого-либо объекта исследования нужно подходить комплексно, используя интеграционные связи.

Человеческое воображение сумело все сложные впечатления от природы слить в единый очеловеченный образ. Вся наша литература уходит корнями в этот сказочный и условный мир очеловеченной природы. Он бывает богат и разнообразен тогда, когда поэтический настрой человека сочетается с могучей и нетронутой природой в краях землепроходцев, во времена освоения новых земель. Так случилось на Урале, где потомки переселенцев из разных областей создали богатейший по смысловым оттенкам язык, где заводы строились в горах, в глухой тайге. Поэтому и такой могучий пласт поэтической культуры отложился в Уральских горах. Целые столетия легенды и предания шли от одного поколения к другому. И в XX веке, когда книжная культура существенно потеснила устное творчество, появился литератор, заговоривший языком уральской сказки. Имя его Павел Петрович Бажов, знакомое каждому уральцу и многим жителям России.

В нашем старинном поселке Верх-Нейвинском много достопримечательностей, которые в полной мере еще не изучены, да и история поселка имеет «белые пятна». Многовековая история, народная культура, язык (диалекты), традиции и обычаи уживаются рядом с современностью. Сохраняется в памяти жителей имя знаменитого писателя. Одна из улиц поселка носит имя П. П. Бажова. Бытует предание, что в доме семьи Беловых, которые сдавали комнаты приезжим, останавливался на несколько дней знаменитый писатель. Старожилы утверждают, что на горе Сухой сиживал Павел Петрович, будучи проездом в наших местах. С Сухой горы открывается прекрасная панорама окрестностей. Может быть, Бажов вспоминал рассказы деда Слышко на Думной горе? Как знать!

Главная книга писателя называется «Малахитовая шкатулка». Чуден мир ее образов, которые появились в удивительном краю. Медь, железо, золото, самоцветные камни – все было в нем. Здесь поколения мастеров оттачивали приемы, совершенствовали художественный вкус. Отсюда шли изделия камнерезов и гранильщиков, литейщиков, кузнецов и граверов. Все эти ремесла поднялись до высот истинного искусства. Но были и менее известные, ныне совсем позабытые ремесла, вроде ремесла углежога, старателя. Это ведь сказано с нашим поселком, на территории которого мыли золото, а Прокопием Демидовым построен железоделательный и чугунно-литейный завод, где развивались вышеназванные ремесла.

Когда читаешь «Малахитовую шкатулку», то кажется, что про наши места написание. В сказе «Золотой волос» читаем: «... на заплесках озера золото и появилось. Где речек старых и следа нет, а золото есть. И все, слыш-ко, чешуйкой да ниточкой либо крупным самородком, вовсе нет. Откуда ему тут, золоту быть? Вот и сказывают, что из золотой косы Полозовой дочки натянуло». На территории поселка до середины XX века мыли золото у Малого пруда, а золотоносную жилу у себя в огороде обнаружил старожил. Так что хочется верить, что Великий Полоз побывал и здесь. Жили мастеровые братья Деевы в Верх-Нейвинском, изготовляли железные подносы, расписывали их и покрывали лаком, секрет которого никому не передали. Сразу же вспоминается сказ «Хрустальный лак». Наши местные жители испокон веков занимались ремеслами и промыслами. Природный материал - лес, поделочные камни рядом. Камнеобработкой занимаются учащиеся и сегодня в учебно-производственном комбинате. А прежде чем приступить к делу, заглядывают в книгу сказов, чтобы поучиться, секрет понять у Данилы-мастера да претворить свой замысел в чудесные каменные изделия. Так вот и «живинка» в деле появляется.

Вот уже два года ребята отряда «Летописцы» участвуют в областной программе «Родники», ищут и облагораживают родники и колодцы, помня народную мудрость: «Не плюй в колодец - пригодится воды напиться». Ведь в древние времена родниковая вода, считалось, обладала жизненной и магической силой, а человек бережно относился к природе. «Как худых думок в голове держать не станешь, так и все у тебя ладной пойдет, гладко покатится» (сказ «Синюшкин колодец»). Кажется, что зачерпнешь воды из колодца, а бабка Синюшка протягивает рученьки и богатство человеку подаст - кристально-чистую воду, чтоб берегли его и детям про это говорили.

Читая сказы П. П. Бажова, не перестаешь удивляться яркому, образному народному языку. Наблюдения за речью жителей поселка говорят о том, что многие устаревшие и диалектные слова, встречающиеся у П. П. Бажова, бытуют и сегодня. Например:

баской — красивый

вожгаться - упорно и долго работать

голбец - подполье

емко - сильно

завидки — зависть

запон — фартук

знатье бы - если бы знать

охота - хочется

робить - работать и многие другие.

Почти в каждом сказе встречаются прозвища персонажей. Да и отец П. П. Бажова имел прозвище - Сверло. Такое наблюдение дало толчок для исследования «Прозвища жителей поселка Верх-Нейвинского». Автор - Макарова Валентина, ставшая лауреатом региональных конкурсов в номинации «Краеведение».

Работая по авторской сертифицированной программе «Культура моего народа» (7-9 классы), пытаюсь многие темы связать с жизнью и творчеством уральского писателя. Разнообразные формы работы по русскому языку: лингвистический анализ текста, диктант, изложение, сочинение по творчеству П. П. Бажова; по литературе: конкурсы, инсценировки, викторины, кроссворды, просмотр мультфильмов по сказкам, исследовательские работы, изготовление поделок из различного мате­матических газет, радиопередачи.

Все вышеперечисленное способствует воспитанию любви и чувства причастности к малой родине, к народной культуре; расширяет кругозор и формирует практические навыки, расширяет коммуникативное поле, а в целом – развивает познавательный интерес к творчеству П. П. Бажова через краеведческую работу.






оставить комментарий
страница3/10
Дата21.05.2012
Размер3,34 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
плохо
  3
отлично
  3
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх