Арнольд И. В. Стилистика. Современный английский язык: Учебник для вузов. 4-е изд., испр и доп icon

Арнольд И. В. Стилистика. Современный английский язык: Учебник для вузов. 4-е изд., испр и доп


1 чел. помогло.
Смотрите также:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   32
вернуться в начало
^

Глава III

СТИЛИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ

НА УРОВНЕ МОРФОЛОГИИ




§ 1. Транспозиция разрядов существительного



Под морфологией в данной главе понимается совокупность свойственных английскому языку морфологических противопоставлений, грамматических категорий и способов их выражения, включая и функционирующую параллельно с синтетическими формами систему сочетаний служебных слов и полнозначными. Стилистический потенциал морфологии словообразования был уже рассмотрен в главе о лексической стилистике, а здесь внимание будет сосредоточено на морфологии словоизменения с учетом, однако, тесной связи между грамматикой и лексикой.

Как известно, каждая грамматическая форма имеет несколько значений, из которых одно можно рассматривать как главное, а другие — как переносные. В настоящей главе рассматривается стилистический эффект употребления слов разных частей речи в необычных лексико-грамматических и грамматических значениях и с необычной референтной отнесенностью. Такое расхождение между традиционно обозначающим и ситуативно обозначающим на уровне морфологии называется транспозицией (или иногда грамматической метафорой). Выражение эмоций, оценки и экспрессивность, а иногда и функционально-стилистические коннотации осуществляются при этом за счет нарушения привычных грамматических валентностных связей.

Каждая часть речи, в зависимости от присущих ей грамматических категорий и способов их выражения, имеет при транспозиции свою специфику. Рассмотрение этой специфики удобно начать с существительных. В соответствии с присущими им грамматическими категориями экспрессивные возможности существительных связаны, в первую очередь, с необычным употреблением форм числа и падежа, а также с характером местоименного замещения. Явление транспозиции здесь, как и в других частях речи, связано с тем, что лексико-семантические варианты одного и того же слова могут принадлежать к разным лексико-грамматическим разрядам и иметь различную валентность и референтную отнесенность к разным сферам действительности. О лексико-семантических вариантах слова уже говорилось выше1, а на понятии лексико-грамматического разряда необходимо остановиться.

^ Лексико-грамматический разряд определяется как класс лексических единиц, объединенных общим лексико-грамматическим значением, общностью форм, в которых проявляются присущие этим единицам грамматические категории, общностью возможных слов-заместителей, а в некоторых случаях и определенным набором суффиксов и моделей словообразования1. Лексико-грамматические разряды являются подгруппами внутри частей речи, и совпадение валентностных свойств внутри разряда полнее, чем внутри части речи.

Наблюдения показывают, что транспозиция в виде перехода слова из разряда в разряд может дать как экспрессивные, оценочные, эмоциональные, так и функционально-стилистические коннотации. Для толкования текста особый интерес представляют транспозиции в первый разряд.

Наиболее хорошо изученным и известным типом подобной транспозиции является так называемое олицетворение, или персонификация, при котором явления природы, предметы или животные наделяются человеческими чувствами, мыслями, речью (антропоморфизм). Изменение разряда при транспозиции персонификации выражается в изменении соотнесенности с местоимениями, изменении синтаксической, лексической и морфологической валентности. В строке Дж. Байрона:


Roll on, thou dark and deep blue Ocean — roll!


Ocean из существительного нарицательно-неодушевленного становится одушевленным именем собственным. Оно заменяется местоимением thou, пишется с заглавной буквы и употреблено в функции риторического обращения. Очень похоже и обращение А. Теннисона к морю:


Break, break, break

On thy cold grey stones, о Sea!


Критерием, позволяющим судить о том, что персонификация или любая другая транспозиция стилистически релевантна, может служить участие ее в конвергенции. В приведенной выше строке А. Теннисона грустный и торжественный тон создается не только обращением к морю, но и повтором, выразительным эпитетом cold grey stones и заменой притяжательного местоимения второго лица множественного числа архаическим thy.

Поскольку грамматическим признаком существительных — названий лица является, среди других, возможность формы родительного падежа с 's и замена местоимениями he и she, то эти же черты являются формальными признаками персонификации, а персонификация всегда сопровождается экспрессивностью. Сравните: Winter's grim face2.

Даже сильно стершаяся и привычная персонификация, как, например, при употреблении в форме родительного падежа названий стран и городов, все же сохраняет некоторую приподнятость. Сравните: London's people, my country's laws — the people of London, the laws of my country.

Другим относительно изученным типом транспозиции в первый разряд являются зоонимические метафоры (зооморфизмы). В применении к людям слова второго разряда, т.е. названия животных, птиц или фантастических существ, получают метафорическое, эмоционально окрашенное и нередко обидное значение1. Это легко заметить, сравнивая прямые и метафорические варианты слов: ass, bear, beast, bitch, bookworm, donkey, duck, kid, monkey, mule, pig, shark, snake, swine, tabby, toad, wolf, worm, angel, devil, imp, sphinx, witch.


I was not going to have all the old tabbies bossing

her around just because she is not what they call

«our class».

(A. Wilson. ^ The Middle Age)


«Старыми кошками» (old tabbies) героиня называет других дам-патронесс, своих сподвижниц по благотворительному обществу, о которых несколько раньше в той же главе говорится:

The women she worked with she regarded as fools and did not hesitate to tell them so, что подтверждает наши соображения об эмоциональности слова tabbies в этом варианте. Сравните также пренебрежительный тон в следующем примере: «What were you talking about to that old mare downstairs?» (S. Delaney).

Наряду с эмоциональной эти слова имеют и сильную отрицательную оценочную, а также экспрессивную и стилистическую (разговорную) коннотации. Любопытно, что в тех случаях, когда названия животных имеют синонимы, они в переносных названиях людей могут отличаться по интенсивности и характеру коннотации. Так, pig, donkey, monkey имеют ласково-иронический характер («Don't be such a donkey, dear» (С. Р. Snow), тогда как swine, ass, ape — грубую и резко отрицательную окраску.

Отрицательные коннотации усиливаются постоянными эпитетами и эмфатическими конструкциями: you impudent pup, you filthy swine, you lazy dog, that big horse of a girl.

Само собой разумеется, что транспозиция связана не только с отрицательной оценкой и не ограничивается переносом из второго разряда. Так, например, в норме лексики женщина называется словами первого разряда. Экспрессия и эмоциональность передается при транспозиции словами второго разряда: duck, angel, fairy; шестого: star, rose, jewel; седьмого, т.е. вещественными: honey, pearl или абстрактными: love, beauty.

Транспозиции возможны и для слов разных частей речи, а не только для разных разрядов. Транспозиция прилагательных в разряд названий лица и употребление их в апеллятивной функции может получить не только эмоциональную и экспрессивную, но и функционально-стилистическую, например разговорную, окраску: Listen, my sweet. Come on, lovely! Возможна также поэтическая стилистическая коннотация: То thy chamber-window, sweet (P. Shelly).

Эмоциональные, или экспрессивные, коннотации возникают также при транспозиции отвлеченных существительных в существительные лица. Сравнивая:

The chubby little eccentricity :: a chubby eccentric child He is a disgrace to his family :: he is a disgraceful son The old oddity :: an odd old person, нетрудно заметить, что при тождестве остальных коннотации примеры в левой колонке экспрессивнее.

Чтобы показать взаимодействие лексико-грамматического значения, транспозиции и синтаксических конструкций, про-. ведем еще один эксперимент.

Рассмотрим четыре синонимичных предложения, расположенных по нисходящей экспрессивности. Сравните:


You little horror,

You horrid little thing,

You horrid girl,

You are a horrid girl.


В первом примере экспрессивность и эмоциональность повышены за счет субстантивации прилагательного с эмоционально гиперболизированным лексическим значением и за счет синтаксической конструкции; второй почти эквивалентен по экспрессивности, здесь нарушение традиционности означающего создано за счет применения общего имени (thing) к человеку; в третьем экспрессивность слабее и опирается только на лексическое значение horrid и синтаксическую конструкцию; в четвертом — только на значение horrid.

В сочетании с другими конструкциями субстантивация может дать книжную окраску, т.е. функционально-стилистическую коннотацию:


a flush of heat :: a hot flush

a man of intelligence :: an intelligent man

the dark of the night :: the dark night

the dark intensity :: the intense darkness.


Субстантивированное прилагательное оказывается более абстрактным и более книжным, чем однокоренное существительное, образованное путем деривации: The devil-artist who had staged it (the battle) was a master, in comparison with whom all other artists of the sublime and the terrible were babies (R. Aldington. The Death of the Hero).
^

§ 2. Стилистический потенциал форм генитива

и множественного числа



Выше уже говорилось о возможностях формы генитива как контекстуального индикатора персонификации. Но его стилистический потенциал этим не исчерпывается. Авторы «Грамматики современного английского языка»*1 отмечают, например, что употребление флективной формы характерно для газетных заголовков, и не только потому, что там очень важное значение имеет краткость, но и потому, что эта форма подчеркивает определение. Сравнивая Hollywood's Studios Empty и The Studios of Hollywood Empty, они отдают предпочтение первому заголовку не только из-за краткости, но и потому, что в нем слово Hollywood оказывается подчеркнутым. Любопытно, что эти авторы отмечают также употребление флективного генитива с именами, «представляющими особый интерес для человеческой деятельности»: the mind's general development, my life's aim, duty's call, love's spirit и т.д. А это свидетельствует о большей экспрессивности по сравнению с of-phrase.

Создающее экспрессивность нарушение типичной валентности может состоять еще и в том, что сочетающиеся единицы принадлежат к разным уровням (гетерогенная валентность). Так, например, падежный суффикс может присоединяться не к основе, как обычно, а к целому словосочетанию или предложению (групповой генитив).

Таковы шуточные примеры с ярко выраженной разговорной окраской, которые приводит Дж. Бейли:


She's the boy I used to go with's mother.

She's the man that bought my wheelbarrow's wife.

It's the young fellow in the backroom's car.

He is the niece, I told you about's husband2.


Морфема — показатель генитива — присоединяется во всех этих примерах не к основе, а к целому определительному комплексу — существительному с определяющим его придаточным предложением. Комизм звучания возникает за счет многих факторов: за счет уже упомянутой гетерогенной валентности, за счет большой длины комплекса, за счет логической несовместимости стоящих рядом слов: She's the boy..., She's the man..., ...wheelbarrow's wife, ...about's husband.

Дальнейшими синтаксическими связями эта несовместимость снимается, и оказывается, что в первом случае «она» не мальчик, а мать мальчика, и что во втором примере речь идет не о жене тачки, а о жене человека, который купил тачку, и т.д. Но сочетания эти бросаются в глаза и забавляют.

Аналогичная гетерогенная валентность возможна и для окончания множественного числа, которое, присоединяясь к целому предложению, тоже звучит забавно: One I-am-sorry-for-you is worth twenty I-told-you-so's1.

Как и в предыдущих примерах, необычность здесь аккумулируется. Помимо указанной гетерогенной валентности, мы видим числительные, определяющие целые предложения.

Многозначность грамматических форм может передавать информацию второго рода, аналогично тому, как это происходит при одновременной реализации разных значений одного полисемантичного слова. Родительный падеж может, как известно, передавать отношения принадлежности, субъектное отношение к определяемому, объектное отношение к определяемому, отношение целого и части и некоторые другие. Название детективного рассказа The Murder of My Aunt можно понимать двояко, и действительно, в конце рассказа тетушка оказывается не жертвой, а убийцей. Сравните: Daniel's Trail (A. Bennet).

Показатель числа может создавать эмфазу нарушением традиционных валентных свойств. Так, экспрессивность следующего отрывка из романа Г. Грина «Суть дела» в значительной степени зависит от необычного употребления отвлеченных существительных в форме множественного числа, хотя, разумеется, не только от этого: Heaven remained rigidly in its proper place on the other side of death, and on this side nourished the injustices, the cruelties, the meannesses, that elsewhere people so cleverly hushed up.

Конечно, экспрессивность множественного числа у абстрактных существительных трудно отграничить от того, что грамматисты называют отдельными случаями проявления тех или иных абстрактных свойств, но наличие экспрессивности в этом примере все же не подлежит сомнению. «A world without goodness — it'd be Paradise.» But it wouldn't no more than now. The only paradises were fools' paradises, ostriches' paradises (A. Huxley).

Пренебрежение к самой идее рая передается в данном случае транспозицией в разряд предметных нарицательных существительных, сигнализируемой формой множественного числа и написанием со строчной буквы.

Итак, самое общее правило состоит в том, что существительные в английском языке имеют две формы числа. На это правило накладывается ограничение: имена собственные, абстрактные и вещественные имеют только одну форму числа, но это ограничение может быть снято, и тем самым передаются какие-то особые значения. Рассмотрим еще один пример, а именно форму множественного числа у вещественных существительных, которые придают масштабность пейзажным описаниям.

Характерное для революционного романтика П.Б. Шелли убеждение, что тирания не вечна, что она исторически обречена, воплощено в его стихотворении «Озимандия» в образе лежащих в пустыне и полузасыпанных песком обломков статуи когда-то всемогущего фараона:

Nothing beside remains. Round the decay

Of that colossal wreck, boundless and bare

The lone and level sands stretch far away.


Форма sands играет важную роль в конвергенции приемов (эпитеты, аллитерация), показывающей, что от могущества деспота не осталось ничего, оно обращено в прах. Число вещественных существительных, для которых возможна подобная функция, ограничено. Приведем еще только два примера: Waters on a starry night are beautiful and fair (W. Wordsworth); But where are the snows of yesteryear? (F. Villon).

Наряду с подобной образной экспрессивностью формы множественного числа упомянем еще интенсифицирующую экспрессивность избыточности тех случаев, когда в форме множественного числа употребляются существительные, уже содержащие указание на множественность в своем денотативном значении. Сравните: a lot of money :: lots of money; a number of people :: numbers of people.

^

§ 3. Стилистические функции артикля



Функционирование артикля является наглядным примером того, что код представляет собой систему знаков, правил их функционирования, ограничений на эти правила. Поскольку языковой код является адаптивной системой, то, рассматривая его, мы должны пронаблюдать и условия, при которых эти ограничения могут при передаче экспрессивной информации сниматься.

Имена собственные одушевленные употребляются, как известно, без артикля, за исключением определенного артикля с фамилиями в форме множественного числа: The Hardys were rather late (S. Maugham) и неопределенного артикля в обычной вводящей функции: Не was engaged to be married to a Miss Hubbard (S. Maugham). Оба эти случая имеют функционально-стилистическую окраску: оба принадлежат разговорной норме. Сюда же, по-видимому, следует отнести и метонимическое употребление собственных имен с неопределенным артиклем для названия произведения, что дает транспозицию в разряд общих имен: «Have you a Rosetti?» I asked (S. Maugham). Имеется в виду картина Росетти.

Неопределенный артикль перед фамилией при отсутствии транспозиции создает оценочное метафорическое значение: I do not claim to be a Caruso — Я не считаю, что я хорошо пою. Сравните: I do not claim to be Caruso — Я не говорю, что меня зовут Карузо. Оценочный компонент в последнем случае отсутствует. Как в большинстве оценочных коннотаций, формальные признаки не предопределяют, положительная или отрицательная оценка имеется в виду. В следующем примере из книги Н. Винера «Кибернетика» оценка сугубо положительная: «A century ago there may have been no Leibnitz, but there was a Gauss, a Faraday and a Darwin». Неопределенный артикль подчеркивает высокую оценку роли этих ученых в развитии науки. Однако часто неопределенный артикль перед фамилией ничем не примечательного человека дает презрительное указание на какие-нибудь дурные черты носителя этой фамилии. Так, Скоби, герой романа Г. Грина «Суть дела», считает, что он не может поступить, как другой персонаж — Бэгстер, которого он презирает: «Не was not a Bagster.» В романе Ш. Бронте «Шерли» отвергнутая любимым героиня говорит, что ей суждено одиночество, так как она не может стать женой таких людей, как Малоне или Сайке: «I will never marry a Malone or a Sykes — and no one else will ever marry me.» И Малоне и Сайке, таким образом, получают явно отрицательную характеристику, понятную даже если читатель не знает, кто они такие.

Неопределенный артикль перед фамилией может раскрывать и еще одно значение, а именно принадлежность к знаменитой семье; в этом случае всегда имеется оценочный компонент, причем коннотаций могут быть и довольно сложными. Узуально при этом речь идет о том, что данному лицу свойственны фамильные черты знатного рода: Elisabeth was a Tudor. Но если мы обратимся к примеру окказионального использования подобной конструкции в романе Дж. Элиот «Мельница на Флоссе», то увидим, как писательница неоднократно говорит о сестрах Додсон «she was a Dodson», сатирически разоблачая жестокое, чванливое и предельно ограниченное мещанское семейство, их самодовольство и нелепые претензии. Фамилия Додсон звучит очень неаристократично, и сочетание ее с неопределенным артиклем создает характерный для сатиры прием дисгармонии, режущего слух несоответствия.

Определенный артикль перед фамилией может быть экспрессивным и указывать на то, что данное лицо — знаменитость, в хорошем или дурном смысле — безразлично: «Know my partner? Old Robinson. Yes, the Robinson. Don't you know? The notorious Robinson.» (J. Conrad. Lord Jim).

Определенный артикль, ассоциируя слово с предшествующим контекстом, придает ему добавочные признаки, и поэтому может играть большую роль в механизме метафоры1. Артикль служит квантованию, при котором читатель должен сам восполнить недостающие звенья.

Так, например, Антоний, поверив, что Клеопатра мертва, восклицает:


I will o'erktake thee, Cleopatra,

And weep for my pardon. So it must be, for now

All length is torture: since the torch is out...


(W. Shakespeare. ^ Antony and Cleopatra)


В метафоре the torch определенный артикль указывает многозначную связь с предшествующим контекстом. Антоний может назвать факелом саму Клеопатру, ее жизнь, их любовь или все это вместе. Такая множественность смыслов является одной из важных черт компактности создаваемого метафорой художественного образа.

Особо следует остановиться на употреблении артиклей при перечислении. В атрибутивных сочетаниях с несколькими зависимыми однородными членами однородные члены обычно замыкаются между первым артиклем, который указывает на именной характер словосочетания, и существительным. Для конструкции сочетания в повторении артикля необходимости нет, но для выполнения стилистической функции он может понадобиться: Under the low sky the grass shone with a brilliant, an almost artificial sheen (C.P. Snow). Появление второго артикля оказывается неожиданным и, привлекая внимание к следующему за ним слову, подчеркивает его важность и создает впечатление начала нового словосочетания. Эффект повторения артикля в общем аналогичен повтору любого другого детерминатива или союза и может сочетаться со стилистическим приемом нарастания, т.е. расположения слов и выражений в порядке их возрастающего значения. При перечислениях, т.е. в ряду однородных членов, отступление от нормы может выражаться как в повторе артикля, так и в опущении его: It began to rain slowly and heavily and drenchingly... and her thoughts went down the lane toward the field, the hedge, the trees — oak, beech, elm (Gr. Greene). В данном случае чередование рядов с артиклем и без артикля создает определенный ритм предложения: то замедляет, то ускоряет его темп1.

Отсутствие артикля перед предметным существительным в единственном числе — ощутимое нарушение нормы. Оно передает максимальную степень абстракции и обобщения. Введенный таким способом образ лишается своей конкретности. В стихотворении В. Одена «Странник» крайняя усталость путника, прошедшего через моря и леса, описана в обобщенных образах. Необычный синтаксис сочетается с отсутствием артикля.


There head falls forward, fatigued at evening,

And dreams of home,

Waving from window, spread of welcome,

Kissing of wife under single sheet;

But waking sees

Bird-flocks nameless to him, through doorway voices

Of new men making another love.


Размытость образов помогает читателю почувствовать, что домашний уют и счастье — только сон.

В заключение параграфа отметим, что наряду с рассмотренными выше стилистическими особенностями употребления артиклей существует еще специфика жанровая, т.е. особенности употребления артиклей в авторских ремарках, газетных заголовках и т.д.

^

§ 4. Противопоставления в системе местоимений как фактор стиля



Стилистические функции местоимений также зависят от расхождения между традиционно и ситуативно обозначающим. Транспозиция здесь осуществляется как перенос одного местоимения в сферу действия другого местоимения. Лексико-грамматические разряды местоимений известны. Это личные, притяжательные, указательные, относительные, неопределенные и другие местоимения. Со стилистической точки зрения наиболее важными являются личные, указательные и неопределенные. На них мы и остановимся более подробно.

^ Личные местоимения. Характерно употребление местоимений первого и второго лица в лирике, содержанием которой является глубоко личное выражение переживания, состояния, духовного мира. «Я» — главное и часто единственное действующее лицо лирического стихотворения. Обращено лирическое стихотворение не к читателю, а к близкому для поэта человеку — возлюбленной, другу, матери и т.д., которые обычно называются только местоимением второго лица.

Стилистическая функция местоимений в прозе и поэзии различна.

Местоимение первого лица единственного числа является одним из формальных признаков повествования от первого лица, получившего в современной литературе столь широкое распространение.

В речевых характеристиках утрированно частое местоимение первого лица изобличает самодовольство и эгоизм говорящего, как это видно в речи кинобосса из рассказа Р. Ларднера «Гнездышко любви».


«... I mean I want you to be sure and see the kiddies.

I've got three.»

«I've seen their pictures,» said Bartellet. «You must

be very proud of them. They're all girls, aren't they?»

«Yes, sir, three girls. I wouldn't have a boy. I mean

I always wanted girls. I mean girls have got a lot

more zip to them. I mean they're a lot zippier. But

let's go! The Rolls is downstairs and if we start now

we'll get there before dark. I mean I want you to see

the place while it's still daylight.»


Наоборот, употребление one или you, которые говорящий относит к самому себе, свидетельствует о некоторой сдержанности, говорящий не позволяет себе слишком прямо говорить о чувствах, о чем-нибудь, что его лично очень трогает. One, таким образом, одновременно передает и эмоциональность, и сдержанность, формально означает любого, а по существу, относится к говорящему. Замена I неопределенным one или местоимением второго лица множественного числа you в обобщающей функции создает более тесный контакт между говорящим и слушающим, звучит скромнее и уважительнее. Говорящий делает слушающего соучастником своих переживаний. Б. Чарльстон приводит следующий пример из пьесы Дж. Пристли «Опасный поворот»:


^ Olwen: Then it's not so bad then. You can always build another image for yourself to fall in love with.

Robert: No, you can't. That's the trouble you lose the capacity for building. You run short of the stuff that creates beautiful illusions.


В речи Олуен you употреблено как обычное местоимение второго лица и относится к Роберту. Но Роберт употребляет you обобщенно, т.е. включая себя самого, свою собеседницу Олуен и других людей вообще. Тем самым он парирует иронию Олуен, которая намекает на то, что он создал себе недостойный кумир. Роберт отлично понимает, что слова Олуен характеризуют именно его отношение к жизни и к пустой, развращенной Бетти, но защищается этим обобщающим you, делает вид, что не принимает сказанное на свой счет или принимает только частично.

В авторском повествовании обобщающее you имеет своим денотатом и первое, и второе лицо, т.е. объединяет автора и читателя, вовлекая последнего в круг описываемых переживаний и мыслей. Аналогичную функцию в фамильярно-разговорной речи может иметь замена I такими существительными, как a man, a chap, a fellow, a girl. В художественной литературе такая замена возможна, естественно, либо в прямой речи, либо при повествовании от первого лица.

Обобщающее one и обобщающее you, отнесенные к говорящему, очень близки по значению.

В следующем примере из романа Г. Грина «Суть дела» Скоби думает о себе, но пользуется не местоимением I, а неопределенным one, распространяя тем самым свои переживания на других, т.е. создавая обобщение. «If one knew,» he wondered, «the facts, would one have to feel pity even for the planets? If one reached what they called the heart of the matter?» He случайно, конечно, это обобщение необходимо во фразе, которая" раскрывает философский смысл заглавия романа, выдвигающего сострадание как основу морали. Замена one на you изменила бы смысл незначительно, но фраза звучала бы несколько менее абстрактно и философски.

Хаксли с помощью one создает сатирический подтекст, издевается над лицемерием Берлапа, который, соглашаясь дать сотруднику мизерную прибавку, говорит о себе в безличной форме, чтобы снять с себя ответственность: «One feels quite ashamed of offering it. But what can one do?» «One» could obviously do nothing, for the good reason. That «one» was impersonal and did not exist (A. Huxley. Point Counter Point).

Говорящий может говорить о себе и в третьем лице, тогда он как бы смотрит на себя со стороны и тем самым сильнее концентрирует на себе внимание. К. Мэнсфилд пишет о себе в своем дневнике: I do not want to write; I want to live. What does she mean by that? It's hard to say. Дополнительный смысл этого высказывания — холодное отчуждение. Основной смысл не изменился бы, если бы мы заменили she на I: I do not want to write;

I want to live. What do I mean by that? It's hard for me to say. Замена I на one придала бы высказыванию более обобщенный смысл, предполагающий большее понимание и сочувствие: One doesn't want to write; One wants to live, what does one mean by that One cannot say.

Местоимение второго лица единственного числа thou, его объектный падеж thee, притяжательное местоимение thy и его абсолютная форма thine, усилительное и возвратное thyself в современном английском языке уже неупотребительны, за исключением диалекта, но имеют узуальную функционально-стилистическую коннотацию. В поэзии и в обращениях к Богу они создают архаизирующую приподнятость. Thou может передавать исторический или географический колорит. Так, например, передавая речь на языке, в котором местоимение второго лица единственного числа существует (испанский, итальянский), Э. Хемингуэй использует thou и соответствующие глагольные формы как одно из средств для создания местного колорита. Аналогичную стилистическую функцию имеет местоимение второго лица уе, которое в современном английском языке архаично и сохранилось только в диалектах. Оно, соответственно, важно для речевых характеристик.

Коннотации местоимений исторически изменчивы и связаны с правилами этикета. Во времена Шекспира, например, обращаться на ты к постороннему джентльмену было оскорблением. Сэр Тоби подговаривает сэра Эндрю оскорбить Цезарио и дает ему такой совет: «If thou thou'st him some thrice it shall not be amiss.» (W. Shakespeare. The Twelfth Night).

Стилистические возможности употребления местоимений третьего лица единственного числа he, she, it интересны потому, что эти местоимения могут служить формальными показателями олицетворения — если he или she заменяют существительные, традиционно замещаемые it, и таким образом создают эмоциональную приподнятость, и наоборот: замещение местоимением it одушевленных существительных сводит их в разряд вещей и тем принижает, придает высказыванию иронический, юмористический, неодобрительный и реже ласковый характер: «О, Lord!» He involuntarily ejaculated as the incredibly dilapidated figure appeared in the light. It stopped; it uncovered pale gums, and long upper teeth in a malevolent grin.— «Is there anything wrong with me. Mister Mate?» it asked (J. Conrad — пример Б. Чарльстон).

Оценочная коннотация такого рода присуща и другим языкам, но она тесно связана с имеющейся в данном языке системой выражения категории рода.

Аналогичную функцию снижения могут иметь местоимения what, this, that, anything или местоименное употребление слова thing, или употребление для обозначения людей существительных, которые в прямом значении обобщенно называют животных или фантастические существа: beast, brute, creature, fury.

В приподнятом олицетворении небесных светил, сил природы, городов, рек и т.п. выбор между he и she субъективен и целиком зависит от образа, который автор создает. В этом смысле интересно упомянуть в качестве примера олицетворение солнца в романе Т. Харди «Тэсс из рода д'Эрбервилей», где писатель дает специальное пояснение, почему он считает, что солнцу более подобает местоимение мужского рода.

Функция местоимений при транспозиции разрядов очень существенна. Интересно их использование в повести Э. Хемингуэя «Снега Килиманджаро». Умирающий от гангрены герой повести писатель Генри ощущает приближение смерти как приближение живого существа: «Because just then, death had come and rested its head on the foot of the cot and he could smell its breath.» Здесь нет традиционного олицетворения, потому что использование местоимения it (а не he или she) показывает, что слово death попадает не в разряд существительных лица, а в разряд одушевленных (its breath), но не названий лица, т.е. уподобляется животному.

Местоимение we при основном значении говорящий вместе с другим лицом или лицами может быть в норме языка использовано так, что его фактическим референтом является только говорящий. Это так называемые Pluralis Majestatis (множественное величия), употребляемое в королевских указах, манифестах и т.п., и Pluralis Modestiae (множественное скромности), или авторское «мы», употребляемое для того, чтобы из скромности объединить себя с теми, к кому обращена речь.

В художественной литературе множественное скромности вызывает ассоциации с научной прозой и тем создает эффект достоверности. В. Скотт, например, в исторических романах использует we, и у читателя создаются ассоциации с научно-исторической литературой. В научной прозе избегают обоих местоимений первого лица и заменяют их словами the present writer, the present reviewer.

Местоимение третьего лица множественного числа they приобретает эмоциональность, когда оно употреблено независимо: All the people like us are We, and everyone else is they (R. Kipling). Своеобразие заключается в том, что they ничего не замещает, а просто указывает на то, что действие производится группой лиц, не включающей собеседника или говорящего, который как бы отгораживается от этих they.

В предсмертном монологе героя Э. Хемингуэя you относится к самому герою, т.е. использовано в сфере действия местоимения первого лица, в то же время оно сохраняет и свое прямое значение, т.е. вызывает читателя на сопереживание и противопоставляет героя и читателя «им».


«You kept from thinking and it was all marvellous. You were equipped with good insides so that you did not go to pieces that way that most of them had, and you made an attitude that you cared nothing for the work you used to do now, that you could no longer do it. But, in yourself, you said that you would write about these people; about the very rich; that you were really not of them but a spy in their country; that you would leave it and write of it and for once it would be written by someone who knew what he was writing of. But he would never do it...»

(E. Hemingway. ^ The Snows of Kilimanjaro)


Указательные местоимения this и that указывают на предметы, выделяя их из класса им подобных, и отсылают к упомянутым ранее предметам, понятиям и т.д., которые могут быть выражены словами или предложениями. Если такой функции у них в тексте нет и они ни к чему не отсылают и не выделяют предмет из класса ему подобных, указательные местоимения имеют эмотивную силу.


^ Robert: I'm sorry, but I must know this. Was that something to do with that missing five hundred pounds?

Gordon (excitedly): Oh — for God's sake — don't drag that money into it! We don't want all that all over again.


(J.B. Priestley. Dangerous Corner)


В данном примере в that missing five hundred pounds было бы достаточно определенного артикля, а дальше перед словом money даже артикля могло бы не быть. Употребление that указывает на взволнованность говорящих.

Джордж Диллон, пользуясь добротой миссис Элиот, живет за ее счет и в ее семье, вместо благодарности отчаянно презирая все, что его окружает.


^ George: Oh, don't be so innocent, Ruth. This house! This room! This hideous. God-awful room!

Ruth: Aren't you being just a little insulting?

George: I'm simply telling you what you very well know. They may be your relations but have you honestly got one tiny thing in common with any of them? These people —

^ Ruth: Oh, no! Not «these people»! Please — not that!


(J. Osborne and A. Creighton. The Epitaph for George Dillon)

«These people» звучит уже просто оскорбительно, и Руфь прерывает Джорджа.

This и that могут выражать как раздражение и гнев, так и насмешку, веселость.

Избыточная демонстрация — признак фамильярно-разговорного стиля: They had this headmaster, this very cute girl.

Указательные местоимения могут использоваться вместо личных, создавая эмфазу.

Особенно экспрессивны указательные местоимения в сочетании с притяжательными местоимениями в постпозиции: that ring of yours, that brother of mine, this idea, of his.

Следующая ступень усиления получается при включении эпитета. Эпитет может быть выражен прилагательным: this lovely ring of yours, that old ramshackle house of his, that wretched puppy of yours.

Стилистически нейтральные притяжательные местоимения выражают принадлежность или служат определителем существительных, обозначающих, например, части тела, предметы одежды и другие личные вещи, еду и т.д., что является характерной особенностью английского языка, в то время как во французском и немецком языках употребляется в этих случаях определенный артикль. Но притяжательные местоимения (преимущественно your) оказываются эмоциональными и эмфатическими, когда они относятся к чему-нибудь, что не принадлежит собеседнику, но связано с ним эмоционально, нравится ему или часто им упоминается.


^ Betty: You couldn't even be generous though you'd given your precious Martin everything we'd got.

(J.B. Priestley. Dangerous Corner)


Эмфатичными и эмоциональными могут быть и другие местоимения, причем условием эмоциональности всегда является нарушение обычной связи с референтом.

^

§ 5. Разные способы усиления прилагательных



Единственная грамматическая категория, присущая в современном английском языке прилагательным, — это категория сравнения. Она передает степень интенсивности выраженного прилагательным признака и, следовательно, очень близка к стилистической категории экспрессивности. Это особенно справедливо для элятива, грамматическое значение которого — безотносительно большая мера признака: a most valuable idea, the sweetest baby, the newest fashion of all.

В помощь превосходной степени прилагательного и наряду с ней для выражения элятива используются и другие средства синтаксического порядка. Сравните: the sweetest baby :: the sweetest of babies; a foolish wife :: a foolish, foolish wife :: a most foolish wife :: the most foolish of wives :: my fool of a wife :: my wife is foolishness herself :: she is as foolish as can be :: is she as foolish as all that?

В фамильярно-разговорном стиле или просторечии возможно усиление при помощи that: She is that foolish.

В литературно-разговорном стиле эмоционально-оценочный компонент вводится при парном употреблении с оценочными словами: nice and warm, good and strong.


^ Mrs Elliot: Oh, Josie you are a naughty girl, you really are. I was hoping you'd have everything nice and clean and tidy when I came in.


(J. Osborne and A. Creighton. The Epitaph for George Dillon)


Пример этот повышенно экспрессивен и по своему синтаксическому рисунку, и благодаря обилию усилителей.

Категория сравнения охватывает только качественные и количественные прилагательные. Употребление сравнительной или превосходной степени для остальных прилагательных, которым эта категория несвойственна, сообщает прилагательному большую экспрессивность: You cannot be deader than the dead (E. Hemingway).

Подобным же образом, поскольку синтетические формы степеней сравнения свойственны только односложным и немногим двусложным прилагательным, отклонения от этого правила могут иметь стилистическую функцию. В следующем примере форма curiouser забавляет читателя и одновременно выдает волнение маленькой героини, что подчеркивается в авторских комментариях: «Curiouser and curiouser!» cried Alice (she was so much surprised that for the moment she quite forgot how to speak good English) (L. Carroll. Alice in Wonderland).

Нарушение валентности в виде соединения суффикса превосходной степени с основой существительного экспрессивно, комично и хорошо запоминается, т.е. удовлетворяет основным требованиям языка рекламы. В приведенном ниже примере своеобразный элятив создан за счет двойного нарушения валентности: the orangemostest drink in the world.

Важную стилистическую роль играет нарушение предметной отнесенности и, соответственно, изменение валентности в смещенном эпитете. В стихотворении У.Б. Йетса «Леда и лебедь» прилагательное white отнесено не к самому лебедю, а к его движению - white rush. Сравните: the shrill girls, his hungry ribs and shoulders.

Аналогичное повышение экспрессивности наблюдается и в разговорной речи. Прилагательное idiotic характеризует умственные способности человека и должно было бы сочетаться с существительным лица. Однако оно часто сочетается с названиями предметов, передавая раздражение говорящего: My idiotic shoe-laces are undone.

Сравнивая разные лексико-грамматические разряды прилагательных с точки зрения их коннотативных возможностей, нетрудно заметить, что качественные прилагательные богаче коннотациями, чем однокоренные с ними относительные: glass :: glassy; gold :: golden и т.д.

^

§ 6. Стилистические возможности глагольных категорий



Выше, в связи с анализом местоимений, мы получили представление о стилистическом эффекте транспозиций в области категории лица. Но глагол имеет более развитую систему словообразования и большее число грамматических категорий, чем какая-либо другая часть речи. Соответственно априори можно утверждать, что его стилистический потенциал должен быть значительным.

Можно, по-видимому, утверждать, что важным средством экспрессии здесь служит также транспозиция. Известно, например, что в живом, эмоциональном повествовании о событиях, происходивших в прошлом или ожидаемых в будущем, употребляют так называемое настоящее историческое. К. Бругман и О.Есперсен употребляют термин «настоящее драматическое». Настоящее драматическое создает своего рода художественную иллюзию — о прошлом рассказывается так, как будто оно разворачивается перед глазами читателя или слушателя.

Аналогичным образом продолженные формы настоящего, прошедшего и будущего нередко употребляются в случаях, когда по характеру действия следовало бы употребить неопределенную форму.

Продолженные формы более эмоциональны. Они могут выражать мимолетное раздражение собеседников. В уже упоминавшемся разговоре Руфи и Джорджа Диллона эмоциональность этой сцены выявляется многими лингвистическими чертами, в том числе употреблением видовременных форм глагола:


^ Ruth: You're burning yourself out. And for what?...

George: You don't even begin to understand — you're no different from the rest. Burning myself out! You bet I'm burning myself out! I've been doing that for so many years now — and who in hell cares?


Продолженная форма употребляется здесь для действий, раскрывающих характер персонажа и далеко не безразличных для говорящего.

Настоящее продолженное употребляется в разговоре также для выражения удивления, недоверия, возмущения словами собеседника, причем может использоваться повтор: Burning myself out! You bet I'm burning myself out! Сравните также:

Everybody's being so damned considerate (I. Shaw. ^ The Young Lions).

Джимми Портер негодует на то, что ему приходится торговать в ларьке:


Jimmy: One day when I'm no longer spending my days running a sweet-stall, I may write a book about us all.

(J. Osborne. Look Back in Anger)


Экспрессивность возникает здесь одновременно и на лексическом и на грамматическом уровнях. Экспрессивно уже само сочетание to spend one's days; экспрессивно и употребление продолженной формы, которая по ситуации необязательна.

Если ирония и недовольство выражаются переспросом, вопросительная форма сочетается со специальной интонацией: You're not really suggesting that... are you? You're not trying convince me that...?

Негодование выражается имитацией недоверия. Слушатель делает вид, что не может поверить своим ушам.

Коннотативность видовременных форм зависит от контекста.

Иногда продолженная форма благодаря своей эмоциональности оказывается более мягкой и вежливой, чем простое настоящее. Добрая миссис Элиот мягко говорит: I'd better show you the way. He's not feeling so good today.

Все рассмотренные случаи транспозиции имели эмоциональную выразительность, но транспозиция может также иметь и функционально-стилистический характер. В речевой характеристике героев может встретиться характерное для просторечия употребление формы I, he, we ain't или I says, и это при рассказах об уже минувших событиях; или форма единственного числа has, is, was при подлежащем во множественном числе:

Times has changed. Транспозиция может быть двойной, т.е. касаться форм и времени и числа, или одинарной — только времени, только лица.

Например (в той же пьесе):


^ Josie: Well, I'm doing it, aren't I? или:

Percy: ...But what about me? I'm going to look a proper bloody fool, aren't I?


В последнем примере интересно отметить, что Перси сперва в соответствии с литературной нормой употребляет обычную форму первого лица единственного числа, а в альтернативной части вопроса — форму множественного числа are.

Для перфектной формы глагола в просторечии характерен пропуск вспомогательного глагола: You done me a hill turn: you done me hout of a contrac (B. Shaw). В глаголах, где форма второго причастия совпадает с формой прошедшего времени, это ведет к омонимии и даже слиянию перфекта и имперфекта.

Различные функции могут иметь в художественном тексте архаичные глагольные формы. Они могут создавать колорит отдаленной эпохи или придавать торжественно-возвышенную окраску, или, напротив, соответствовать просторечию, поскольку эти старые формы сохранились в диалектах.

Для глагола в этом плане важны ставшие архаичными уже в XVII в. формы 2-го лица единственного числа настоящего времени на -st: dost, knowest, livest, hast; -th — для 3-го лица единственного числа: doth, knoweth, liveth; и в прошедшем времени: hadst, didst.

Грамматические формы сами по себе не отличаются образностью, но могут получить ее при повторе. Подобно тому как слово не равно самому себе в эмоционально-экспрессивном отношении, если оно повторено несколько раз, так и грамматические формы получают стилистическую значимость при повторении и вообще при необычном распределении. В рассматриваемой нами сфере глагола особенно интересно в связи с этим обратить внимание на глаголы и глагольные формы с модальным значением. Понятно, что модальные значения особенно важны для стилистики уже потому, что передают отношение говорящего к сообщаемому: усиленное утверждение, вопрос, сомнение, отрицание, желательность, долженствование и т.д. Как модальные глаголы can, may, must, ought, shall, will, так и модальные частицы just, only и модальные слова заслуживают при толковании текста самого пристального внимания.

Для того чтобы уяснить себе это, рассмотрим только один частный, но достаточно характерный случай, а именно употребление shall в настойчивом утверждении. Заглавие стихотворения Д. Томаса And Death Shall Have No Dominion выразительно формулирует его основную тему. Это спор поэта со смертью. Стихотворение состоит из трех строф, по девять строк каждая. Предложение And death shall have no dominion повторяется и в начале, и в конце каждой строфы. Такой кольцевой повтор выделяет основную мысль стихотворения и подчиняет ей архитектонику целого, так что все остальное становится развитием этой мысли. Мы рассмотрим только первую строфу. В ней говорится, что после смерти человек сливается с природой. Как бы ни было трагично положение человека в момент смерти, эта трагедия будет преодолена: безумным будет возвращен разум, а утонувшие поднимутся из глубин. Смерть не властна над ними — они будут жить в новой форме бытия. Трактовка смерти здесь не мистическая, а философская. Поскольку человек рассматривается как часть природы, он не исчезает бесследно. Рождение и смерть человека суть формы слияния его с природой. Сложно переплетающиеся образы первой части строфы раскрывают единство рождения и смерти.


^ AND DEATH SHALL HAVE NO DOMINION


And Death shall have no dominion.

Dead men naked they shall be one

With the man in the wind and the west moon;

When their bones are picked clean and the clean bones gone,

They shall have stars at elbow and foot;

Though they go mad they shall be sane,

Though they sink through the sea they shall rise again;

Though lovers be lost love shall not;

And death shall have no dominion.


Глагол shall, как известно, не чисто модальный. Древнеанглийский глагол shall означал долженствование. В современном английском shall употребляется в качестве вспомогательного глагола будущего времени и, как правило, сохраняет модальность, будучи употреблен в будущем времени не для первого лица. Однако это правило соблюдается не очень строго. В приведенной строфе shall повторено восемь раз и тем самым дано крупным планом, получает большую экспрессивность и актуализирует все заложенные в нем модальные возможности. Строфа похожа на пророчество и торжественное обещание. Особое распределение в контексте наделяет shall высокой экспрессивностью, и выражаемое им долженствование и настойчивое утверждение доминируют в этом стихотворении с большой силой.

Экспрессивность этого shall поддержана богатой конвергенцией. Помимо повторов, назовем анафорические параллельные конструкции в шестой, седьмой и восьмой строках и антитезу светлого и мрачного (сравните антонимы: mad :: sane, sink :: rise).

^

§ 7. Наречия и их стилистическая функция



Общих исследований стилистических функций наречий в литературе пока нет, но существуют интересные частные наблюдения.

Так, Н.С. Бухтиярова, опираясь на данные других авторов — лингвистов и литературоведов, сравнивает использование лексико-семантических вариантов слова now в научной и художественной прозе1. В научных текстах now служит средством связи в ходе логического рассуждения. Оно может означать далее, итак, в данной работе, в последующем, ниже.

В книге Н. Винера находим следующий пример подобного употребления: «Now there is no normal process except death which completely clears the brain from all past impressions; and after death it is impossible to set it going again».

В художественной литературе now может играть большую роль в создании временного плана повествования. Вслед за М.О. Мендельсоном и В. Кожиновым Н.С. Бухтиярова исследует функцию now в романе Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол» и трактует now как метроном драматического действия романа. Вся жизнь героя до выполнения задания как бы подчинена этому основному моменту now. К этому следует добавить, что now вообще одно из излюбленных ключевых слов Э. Хемингуэя, для произведений которого характерно сложное переплетение временных планов настоящего, прошедшего и будущего, как и в следующем примере из рассказа In Another Country.

Another boy who walked with us sometimes and made us five wore a black silk handkerchief across his face because he had no nose then and his face was to be rebuilt. He had gone out to the front from the military academy and been wounded within an hour after he had gone to the front line for the first time. They rebuilt his face, but he came from a very old family and they could never get the nose exactly right. He went to South America and worked in a bank. But this was a long time ago, and then we did not any of us know how it was going to be afterward. We only knew then that there was always the war, but that we were not going to it any more.


Текст насыщен наречиями и темпоральными словосочетаниями. Наречие then (в то время) подчеркнуто отделяет время повествования от времени, в котором происходит действие самого рассказа. Сложное переплетение того, что было до и после, создаваемое в этом отрывке взаимодействием осуществляющего ретроспекцию then и наречий afterward, always, not any more и видовременными формами глагола, играет важную роль в передаче психологического состояния героев и описании их судьбы. Пять молодых раненых офицеров оказались на переломе между прошлым и будущим. В прошлом — искалечившая их война. Война тогда еще шла, но они в ней участвовать уже не могли. Будущее — неопределенно и тревожно: как все будет потом (afterward), они не знали. Другими словами, в отражении нескольких временных пластов читатель видит судьбу потерянного поколения. Особо, но уже в лексикологическом плане следует остановиться на наречии never. На первый взгляд может показаться, что оно десемантизировано и темпоральное значение вытеснено экспрессивным. ЛСВ имеет разговорную стилистическую коннотацию. Контекст как будто подтверждает это: they could never get the nose exactly right (никак не могли добиться нужной формы). Однако, привлекая более широкие контекстуальные указания, читатель видит, что сохраняется и прямое значение с присущими ему ассоциациями безнадежности.

В заключение главы о морфологических стилистических средствах необходимо отметить, что этой проблематике до сих пор должного внимания не уделялось. Между тем современное представление о языке как о многоступенчатой иерархической системе, все уровни которой тесно взаимосвязаны, требует комплексного исследования затронутых в этой главе вопросов.





Скачать 4,72 Mb.
оставить комментарий
страница15/32
Дата29.09.2011
Размер4,72 Mb.
ТипУчебник, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   32
плохо
  1
отлично
  5
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх