За помощь в издании этой книги icon

За помощь в издании этой книги


Смотрите также:
Правила интеграции в бескультурье Кто, кому и что должен в интеграции общества...
Т. Л. Соколовой-Делюсиной, 2000 © Оформление Л. Е. Миллера...
"как продлить быстротечную жизнь"...
Автор благодарит за помощь в издании этой книги...
Автор благодарит русского предпринимателя Владимира Викторовича Абросимова за помощь в издании...
М. Е. Карнаухову Выражаем глубокую благодарность за оказанную помощь в издании данной книги...
Всем, когда-либо жившим и ныне живущим на полярных островах посвящается...
Москва: Laterna Magica, 1997. 487 с. Автор выражает сердечную признательность Леониду Василенко...
Т. В. Полина > М. В. Ходов > О. Г. Колмакова > И. И. Позняк > Т. И. Затонская > О. В...
Книга предназначена для предпринимателей и людей, желающих знать свое будущее...
Величайшее путешествие: сознание и тайна смерти...
Вступление



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5   6   7
скачать
Благодарю своего брата

Мещерякова Михаила

за помощь в издании этой книги


светлой памяти нашего отца


мещерякова николая давыдовича





Ты нас, Господи, прости, к сорока пяти...


E-mail danila1961@mail.ru

тел. 36-45-07


Алексей Мещеряков


ИСКРЕННОСТЬ


Красноярск, 2006





ВАДИМ ВАЛЕРИАНОВИЧ КОЖИНОВ:


Его фамилия от Бога, а его сделали от какого-то бара. Обычно, когда пишут «Баратынский», говорят, что так писал Пушкин. Я говорю: тогда надо писать и «Чедаев», можно назвать ещё несколько фамилий, которые искажались, потому что писались на слух. Пушкин писал, как слышал.





ЗАМЕСто предисловия


^ МЫ ЗДРАВО МЫСЛИМ О ЗЕМЛЕ,

В МИСТИЧЕСКОЙ КУПАЯСЬ МГЛЕ?


(Разговоры о литературе.

Вместе с Вадимом Кожиновым)


ДАЛЕКО НЕ СЛУЧАЙНО я вынес в заголовок перефразированные строки Вячеслава Иванова. В 1890 году написал он стихотворение “Русский ум”:


Своеначальный, жадный ум, –

Как пламень, русский ум опасен:

Так он неудержим, так ясен.

Так весел он – и так угрюм.


Подобный стрелке неуклонной,

Он видит полюс в зыбь и муть;

Он в жизнь от грёзы отвлечённой

Пугливой воле кажет путь.


Как чрез туманы взор орлиный

Обслеживает прах долины.

Он здраво мыслит о земле,

В мистической купаясь мгле.


Быть может, это стихотворение чем-то, к примеру, эдакой общей оценкой русского ума от 24-летнего (в 1890-м) поэта Иванова вкупе с «мистической мглой», не пришлось составителям Антологии «Русская поэзия. ХХ век» и – по тем же самым причинам – «пришлось» Евгению Евтушенке, который поместил «Русский ум» в свои «Строфы века» (1999), также обозванные «антологией русской поэзии». Тот же Евтушенко пропедалировал (простите) следующее: «В 1924 году Вячеслав Иванов выехал в Италию, поселился в Риме, принял католичество». Зато в «Русской поэзии. ХХ век» (2001), вышедшей под общей редакцией Владимира Кострова и Геннадия Красникова, приведены стихи Вячеслава Иванова «Из римского дневника 1944-го». Попробуем вслушаться в русскую боль Иванова, живущего в Риме.

…Редеет сон. В церквах звонят:

День всех усопших… Сердце слышит

Безмолвный, близкие, привет.

Пусть ваших лиц пред нами нет, –

Душа дыханьем вашим дышит.


* * *


Густой, пахучий вешний клей

Московских смольных тополей

Я обоняю в снах разлуки

И слышу ласковые звуки

Давно умолкших окрест слов,

Старинный звон колоколов…


Но на родное пепелище

Любить и плакать не приду:

Могил я милых не найду.

На перепаханном кладбище.


Предполагаю, что именно «старинный звон колоколов», этот РУССКИЙ ЗВОН, боль, непонятная, возможно, для Евтушенки, подвигла его в своих «Строфах» написать, будто стихи Иванова якобы «не выдержали испытания временем». Но я сейчас не об этом; хотел ведь, ёлки, только лишь о заголовке «про русский ум» пояснить, а вона – как расписался. Тем более – по обеим «Антологиям» далее выскажется Вадим Валерианович Кожинов. Я же, являясь лицом более чем заинтересованным («посолиднее» открываю СВОЙ, наиболее полный и – видимо – последний сборник стихов!), всё-таки ЧЕСТНО стараюсь понять: почему летом 2000-го я, уже более года как член СП России, поехал в Москву к Кожинову? Почему УСПЕЛ переговорить с Вадимом Валериановичем незадолго до его кончины? Почему аудиокассета с этой беседой вообще ЧУДОМ сохранилась, а затем пролежала в архиве почти 5 лет? Почему я вспомнил об этой кассете именно сейчас? Ведь часто пересматривал фотографии, сделанные тогда в старинном доме (который стоит сразу за новоарбатским «Домом книги»), в рабочем «деревянном» – с ткаными кружками половичков – кабинете Вадима Кожинова. ПОЧЕМУ?


«Статьи о современной литературе», где собраны работы Кожинова 1962-1988 годов, вышли в 1990-м – и мои густые карандашные пометки в «Статьях…» от 1990 года, когда я данное перечитывал… Далёкий уже, предреволюционный год, на который волею судеб пришёлся пик НОВОЙ для меня литературной учёбы. В автобиографической поэме «Отец» (сборник стихов «Русский 2») я восторженно вспоминал и это, и более раннее «учебное время»:

«ПОМНЮ, как Отец принёс мне 3000 рублей (представляете, сколько ему пришлось копить такую огромную по тем временам сумму!?) и сказал: «Попробуй начать ещё раз, сын, я ещё могу тебе помочь». Я – попробовал... Ежедневно, ежечасно! Падал от усталости, засыпал за столом, а отец безжалостно требовал: «Ещё раз перепиши этот текст, ещё раз!» Я, наверное, никогда в полной мере не смогу оценить «науку Сочинять», азы которой преподал мне Инженер Николай Давыдович Мещеряков. Многие ли из нас помнят своих первых учителей?.. На тридцатом году моей жизни первым и единственным Учителем «школы письменности» стал для меня мой Отец. Понятно, были Книги, – классическая, неклассическая и вся остальная литература... И – снова Отец, купивший мне несколько сотен книг – золотую сердцевину средь томов и томиков, стоящих на бесчисленных книжных полках моей квартиры... оставшейся от отца. Отец не просто купил тогда эти книги, он заставил меня прочесть то, что я ещё не успел. Не всё, конечно, всё прочесть невозможно. Но – многое! «Поезжай в Москву, учись! – говорил мне Отец, – не повторяй моих ошибок». А я всё читал ему свои стихи, тогда ещё совершенно слабые, «напоминающие пародии», как ответил мне – «раннему» – Виктор Петрович Астафьев, но всё равно – стихи. Читал великих русских Поэтов. Отец, не всегда понимая, чаще – в темноте, на ощупь – готовил меня к экзаменам в Литинститут. В то время, когда его «златословный сын», как решил Анатолий Иванович Третьяков («Памяти Николая Мещерякова»; поэтический сборник «Ковчег»), едва ли не лбом пробивал бетонные стены вековой провинциальности, в худшем смысле этого слова. Пробивал решётки из окружавших его «доброжелателей» – провинциальных прилипал пера, которые всегда завидовали другим, даже начинающим. Агрессивно, активно завидовали, кстати говоря! Пробивал – и одновременно учился (и «кой-чему» подучился, скажем) у московских, не всегда равных и ровных поэтов. У Геннадия Красникова («Поэзия»), у Аршака Тер-Маркарьяна («Литературная Россия»), у Юрия Беликова («Юность»)… Потом уже, когда со мной несколько лет прозанимался наш красноярский поэт Анатолий Третьяков, я стал понимать: вот где истинное «поэтическое образование», вот где ежедневные «практические занятия»…

Почему же только сегодня, слушая голос Кожинова, вспомнилось (!) – именно в родительской библиотеке я видел его старую книжицу «Как пишут стихи»?.. Но тогда, четверть века (?) назад, не читал я её – это совершенно точно. Как она появилась в малой, в общем-то, библиотеке мамы-врача и папы-инженера, одному Богу ведомо. Куда пропала в буреломе лет, разводов, новых жизней, бракосочетаний и переездов? Но ведь я вспомнил эту “родительскую” книгу именно сейчас! В июле 2000-го по моей просьбе Вадим Валерианович подписал книжку «Россия. Век ХХ 1939-1964» для красноярского режиссёра Юрия Мячина, в чьём архиве остались часы телевизионных монологов, разговоров с Кожиновым (которые наверняка будут востребованы, когда закончится безумное время сегодняшней телевизио-попсы!). И в моём экземпляре этой же книги осталась запись от Кожинова: “Алексею Мещерякову от души желаю всего доброго. 29.7.2000 г.”. Год спустя в «Доме книги» я набрал для красноярцев уже целый мешок изданного В. В.Кожинова: «Победы и беды России», и – «Пророк в своём Отечестве. Фёдор Тютчев – Россия век ХIХ», и – знаменитую кожиновскую, переизданную через 30 лет, книжку «Как пишут стихи»! Я набрал десятки этих книг, раздарил друзьям, знакомым, ученикам (а как же?), я ещё и ещё раз пришёл бы к Вадиму Валериановичу Кожинову. Умер он. Умер 25 января 2001 года. А я ещё года три писал стихи…


ЗАЧЕМ двадцать девятого июля в юбилейный, семидесятый, для Кожинова год я приходил к нему? Что хотел услышать от признанного ВСЕМИ русского критика, литературоведа, философа, историка? Посоветоваться, сверить часы, убедиться в том, что я тоже “здраво мыслю о земле”, наверное. А может, просто пообещал, что Вадим Кожинов обязательно подпишет книжку для моего товарища Юры Мячина, которого Вадим Валерианович знал больше и лучше меня? Или – хотел записать большое интервью, которое заранее выходило за рамки любой провинциальной «рыночной» газеты, выходящей в конце прошлого века? Да и в начале этого тоже. Хотел подпихнуть мэтру свои поэтические сборнички, чтобы услышать хоть что-нибудь одобрительное?..


Конечно, своими стихами я Кожинова одарил (а вы бы не одарили?). Но – свежеиспечённый член Союза писателей России, только что победивший на региональном семинаре молодых писателей Сибири, – я и без того премного наслушался добрых слов от ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ ПОЭТОВ. (Опять же, нет и не может быть такой ПРОФЕССИИ! есть – призвание, душа, Вера, как угодно.) Всё равно сомневался? Не думаю. Руководил нашим семинаром выдающийся русский Поэт Валентин Васильевич Сорокин, сказавший в интервью красноярскому журналисту Игорю Хорошеневу (ныне покойному): “Алексей Мещеряков – очень подготовленный человек, талантливый человек, серьёзно работает над словом; он очень точный в своих словах”. Рекомендовал меня в Союз безусловно лучший (в оценке
В. П. Астафьева) красноярский поэт Анатолий Иванович Третьяков. (А как прозаику и публицисту путёвку-рекомендацию в писательскую жизнь мне выдавал наш заслуженный литератор Анатолий Ефимович Зябрев.) Но ведь авторитет литературоведа Кожинова неоспорим, а вдруг бы он “засомневался» в моём пиитическом даре? А он ведь в итоге “засомневался”… Хотя – когда я из Подмосковья позвонил ему уже яблочным августом, он отозвался о моих «июльских» виршах вполне благожелательно: “Очень умно и очень точно”. Так зачем же я приходил к Кожинову? За этим?! И за “этим” тоже – несомненно. И всяк пишущий меня наверняка поймёт, хотя и осудит попутно, естественно. У поэтов есть такой обычай…


Пять лет я не прослушивал то, что говорил мне Кожинов. Кинулся было написать после его смерти в газету… В какую?! Господи. Пытался тогда выпускать свою “Енисейскую газету”, тот же Игорь Хорошенев написал в неё тёплые слова о Вадиме Валериановиче… Но – газета наша “не пошла”, что называется; Игорь, который должен был стать её редактором, – умер, молодой совсем был. И – отдал я в итоге “кассету с Кожиновым” другому местному журналисту, патриоту! Вроде как формат газеты, где он работал, позволял раскрыть всё, что говорил Кожинов! Прошёл ещё год… Статья о Кожинове не вышла, ни маленькая, ни большая. Кассету мне вернули – без объяснений. А сегодня обнаружилось: вся магнитная ленточка перекручена! Самое начало нашей беседы я ещё успел отслушать, после долго распутывая узенькую плёнку; распутал – в итоге всё начало нашей беседы “перевернулось”, а большая часть, слава Богу, всё-таки сохранилась. Мистика? Никакой мистики! Специально для атеистов: слава Богу! “Слово Бог печатается с заглавной буквы, – пояснял Вадим Кожинов в предисловии к 3-му изданию книжки “Как пишут стихи” (2001). – В 1970 году это запрещалось”.

Минут пять разговора с Кожиновым, “перевёрнутых” позднее, я, повторюсь, на раз успел послушать и пересказываю их по памяти, так как опасаюсь, что при повторной починке кассеты разорву старенькую ломаную плёнку. (Высказанное самим Кожиновым – далее курсивом.)

ПЕРВЫЙ мой вопрос – о Поэзии, ясно. Кожинов объяснил, что пятнадцать уж лет минуло, как он “ушёл из профессии”, он – историк, не следит за поэтическими новинками, да и следить-то особо не за чем. В то же время радует его провинциальная поэтическая жизнь – со всеми провинциальными недочётами – и так далее. И с поэтами он продолжает дружить.

мы знакомы, дружим – с Юрием Кузнецовым, Станиславом Куняевым…

Послушаем два четверостишия Юрия Кузнецова из стихотворения, посвящённого Вадиму Кожинову. Вадим Валерианович показывал мне июльский «День литературы», где на его юбилей печатали целую полосу стихов, написанных в разные годы, посвящённых юбиляру, пояснял: “Это далеко не все стихи, мне посвящённые, только те, что они нашли”. Помню: – в юбилейном «Дне литературы» были стихи Станислава Куняева, Николая Тряпкина, Анатолия Передреева, Владимира Соколова… Врезалось в память кузнецовское (Юрий Кузнецов ненадолго пережил Вадима Кожинова, он умер 17 ноября 2003 года):


…Вот бредут, покачиваясь, двое

И поют навзрыд во мраке дня:

— Цареград уйдёт на дно морское,

А Москва погибнет от огня.


Это значит, надо торопиться,

Из людей повыбит сущий дух.

Кроме праха, ничего не снится...

Как ещё ты держишься, мой друг?


–…Представьте, Алексей, не могу я говорить что-либо основательное о современной поэзии, я просто не слежу за этим. Когда-то, действительно, я держал руку на поэтическом пульсе. Последнее, что о поэзии написал… Об омском поэте Алексее Кутилове. Я не знаю: известно ли вам это имя? Был такой замечательный поэт, правда, он умер ещё в 1985 году, причём при очень прискорбных обстоятельствах; последние годы своей жизни он был бомжом. Тело его нашли в каком-то скверике – в центре Омска.


– У нас в Красноярске издали его книжку в серии “Поэты свинцового века”.

Да-да, мне Астафьев даже присылал пять экземпляров. Кутилов действительно очень сильный поэт, но опять же – из прошлого. Я счёл нужным о нём написать. Опубликовал в “Нашем современнике” двадцать его стихотворений, что, вообще говоря, редчайший случай. Просто мне хотелось настолько сильного и значительного поэта как бы вернуть. Поскольку до этого времени в Москве его никто не знал, несколько человек всего, а сейчас его заметили. Сейчас составляется “Антология русской поэзии ХХ века”…

– Такая большая книжка, вы ещё принимали участие в её составлении.

^ Она ещё не вышла, она ещё готовится к изданию, и очень небольшим тиражом, занимаются этим энтузиасты.


– В прошлом году вышла!.. Большая такая красная книжка – я покупал.


^ Да-да, под редакцией Кострова. И ещё одновременно вышло под редакцией Евтушенко.


Здесь опять же есть нечто загадочное. Дело в том, что “Антология” под редакцией Кострова и Красникова, о которой мы говорили, действительно ЕЩЁ НЕ ВЫШЛА! Год её издания 2001-й, а мы беседуем в 2000-м! Почему же я тогда заговорил о “большой красной книжке”? Ведь антология «РУССКАЯ ПОЭЗИЯ. ХХ век» – взаправду КРАСНАЯ! И с евтушенковскими, толстыми бледными голубовато-серыми “Строфами”, которые действительно вышли в 1999-м году, я просто НЕ МОГ её перепутать. Не дальтоник же. Право, не собираюсь “нагонять жути”, просто не могу (!) ответить на вопрос: откуда я ЗАРАНЕЕ знал про КРАСНУЮ АНТОЛОГИЮ? Опять же, я ПРОГОВОРИЛ об участии Кожинова в составлении КРАСНОЙ АНТОЛОГИИ. Я уже точно ЗНАЛ, что редколлегия именно этой КРАСНОЙ АНТОЛОГИИ выразила В. В.Кожинову благодарность за помощь в подготовке этой книги. А я ж, извините, понимал, что стихи под воззрения Евтушенки Кожинов никогда бы (!) подбирать не стал.


^ Под редакцией Евтушенко довольно глупая книжка. Там нет некоторых значительных поэтов, многие представлены бедно…


Давайте разбираться. В “мистике”?! Не знаю. Дело в том, что именно Евтушенко в своих “Строфах” дал аж 13 стихотворений трагического омского поэта Аркадия (!) Кутилова, о котором говорил Вадим Кожинов. В то же время в КРАСНОЙ АНТОЛОГИИ стихов Кутилова нет. Могу предположить, что Кожинов оговорился (а я – по незнанию – не смог его поправить), назвав “Алексеем Кутиловым” уральского поэта Алексея Решетова. Хотя рассказал именно о трагической смерти Кутилова, несомненно. А книжка Решетова, действительно, вышла в серии “Поэты свинцового века” в 1999-м, и
В. П. Астафьев мог прислать В.В.Кожинову книжку Решетова, изданную в Красноярске. (У меня, кстати, тоже есть экземпляр решетовского сборничка, подаренный мне Виктором Петровичем. И в КРАСНОЙ АНТОЛОГИИ есть стихи Алексея Решетова. …Умершего в 2002-м. “Как положено жил я на свете, / Не кривил православной душой. / Я не знаю, как там меня встретят, / Но проводят меня хорошо”.)

А книжка Кутилова увидела свет только ОСЕНЬЮ 2000-го, а я – повторю в который раз для понятности – беседовал с Кожиновым в ИЮЛЕ 2000-го. Возможно, я тоже оговорился, слышал, например, где-то, что в Красноярске планируют издать Кутилова. Но в любом случае эту книгу в ИЮЛЕ 2000-го ещё не мог видеть Кожинов – её ведь ещё НЕ ИЗДАВАЛИ!


Нет у меня подшивок “Нашего современника”, но всё же предполагаю: Кожинов печатал в “НС” 20 стихотворений Решетова, а не Кутилова. И в КРАСНУЮ АНТОЛОГИЮ – по факту – он включил стихи Решетова именно из тех сборников уральского поэта, которые присылал Кожинову Астафьев. Я даже могу допустить, почему в КРАСНУЮ АНТОЛОГИЮ не включили Кутилова. Вот лишь одно стихотворение омского поэта (из “Строф века”):


…Здесь случайность…

В серьёзность не верю!..

Здесь просчёт хулиганистых рук.


Краем мысли

тогда, в “Англетере”,

он хотел, чтоб не выдержал крюк.


Так и вижу Евтушенко, вдумчиво читающего!.. С другой стороны – вижу СВОИХ… А не надо, не надо возмущаться. Омский поэт написал о СЕБЕ, а не о Сергее Есенине. Вот и всё. Он мог вообще не знать, что Есенина УБИЛИ. Опять же, не повторил бы судьбу Кутилова сам Есенин, если бы он пришёл в Москву, в Красноярск, в Омск в жуткие “перестроечные годы” конца ХХ века?..


У Евтушенко – Кутилов, в КРАСНОЙ АНТОЛОГИИ – Решетов. И это хорошо, если читать ВСЕ “Антологии”, думать если, сопоставлять, понимать ПОЭЗИЮ если… Наверняка, и в этом милом тысячелетии уже вышли другие “Антологии”, куда вошли или не вошли, по РАЗНЫМ причинам, РАЗНЫЕ поэты, которых «откомментировали» РАЗНЫЕ составители. Я об этом уже просто не знаю… Знаю только одно: ни у Евтушенки, ни у Кострова с Красниковым не оказалось ни именитого красноярца Анатолия Третьякова, одного из любимых поэтов Виктора Петровича Астафьева и Марии Семёновны Корякиной, ни талантливейшего пермяка Юры Беликова… У поэтов есть такой обычай ЗАМАЛЧИВАТЬ более талантливых?.. Ну, хорошо, пускай не замалчивать, – НЕ ЗНАТЬ. Между прочим, у того же Евтушенки в «Строфах» всё-таки есть стихотворение Решетова. Да, – всего одно стихотворение! Да, – с совершенно нелепым комментарием Е., но ведь стихотворение Алексея Решетова ЕСТЬ. Пускай далеко не лучшее, пусть на уровне УПОМИНАНИЯ. Однако РЕДКИЙ читатель наверняка сам разберётся, кто ему БЛИЖЕ. Ну, это так – будущим БЕСПРИСТРАСТНЫМ «составителям» Поэзии – на заметку. Скажете: круто ЗАМЕСИЛ? (ЗАМЕСто предисловия.) Нормально.


Трудно, понятно, жить и работать, составляя “русские антологии” в Америке, да и в Москве, как видно, не легче. Ведь о провинциальных поэтах многие там просто не знают! То, что издаётся в провинции или печатается только в периодике, до Москвы просто не доходит, как признался тот же Кожинов. Как тут не вспомнишь Юру Беликова, который, работая в “Юности”, вёл поэтическую страничку “Русская провинция”. Именно в этой рубрике представляли в начале 1990-х НЕИЗВЕСТНЫХ провинциальных поэтов. Проводя некую черту НАД вкусами и пристрастиями профессионалов, “составителей” даже, не могу не вспомнить, что тот же талантливый Красников несильно Рубцова, мягко говоря, принимал. Вспомнилось: 3 июня 1991 года меня – “начинающего переростка” – сопроводил в столицу из Подмосковья мой дядька Александр Дмитриевич Авдеев (ныне – покойный), коллега Геннадия Красникова по “Заре” – газете Озёрского района Московской области. Земляки! Сотоварищи! Геннадий Николаевич Красников очень тепло нас принял, угостил пивом, подарил свою замечательную книжку “Не убий!”, пожучив за поэтическую неопытность, выбрал пару моих стишат для альманаха “Поэзия”, где он тогда и трудился. Однако стихотворение “От кладбища до кладбища” с эпиграфом Рубцова “И не леса мне видятся окрест, / А лес крестов в окрестностях России” Красников не взял… Не взяли – и ладно. Действительно, не бог весть что. Г. Н. Красников откомментировал лишь эпиграф рубцовский. Вот и запомнилось мне и “про Рубцова”, и про то, что негоже 30-летнему мужику писать о “лютиках-цветочках-птичках-стрекозках” (это уже про меня стихосложенца, естественно). Но ведь это ж… Россия же… творческие люди “своих лет не наблюдают”, Гена! А вскоре, за августом 1991-го, и альманах “Поэзия” умер – со стихами моими, с двумя (!) – не вышедшими… Не вышла и моя “Земляника”.


Земляника, освети-ка душу вспышкой!

Запашисто.

^ ПТИЦ РОСИСТОЕ МОНИСТО

ЛИСТЬЯ ПРИСВИСТОМ ИСКРИСТЫ.

Голубое наливное.

Горстка утра заревого.

Шелковист в ладошке лучик – плодник солнышка лесного.

Ягодно!

В земляничных огоньках вызревай на стебельках, радуга!

Зорюшка.

Урони-ка, земляника, в долю шалого калики

Зёрнышко.

...Долети...

Взойди Великим Шаром,

даром подними, что паводком.

С ветерком кружась к истокам,

загляни-ка, земляника, в завтра.

Что там?


…Пестролесье плодовито, поелику влюблено

в Землю Солнце.

Зелено!

Шелестит, ликуя,

ЛЯ-Я!

Я люблю

Тебя!..


Распевно, по-восточному читал это стихотворение бойкий Аршак Тер-Маркарьян, уже тогда, по лету 1991-го, сидевший в “Литературной России”. Читая “Землянику”, он дирижировал сам себе, сверял ритм. Удивился искренне (!), что “ритм не сбился”… Потом горячо говорил, как поставит этот стих в “Избранное” текущего года, потом рассказывал, как хорошо кормили-поили его в какой-то из творческих поездок по России, интересовался, что вкусненького есть в Сибири… Орехи там, рыба красная? В Сибири всё есть. Да я бы привёз рыбы, честно! Накопил бы денег, купил бы, одна беда – в Москву не налетаешься. В итоге – ни в каком “Избранном” моя “Земляника” не вышла, естественно.

Я, по наивности своей русской, что-то ещё писал Аршаку (ну, московский же поэт!) в 1992-м, посылал стихи. Пришёл ответ даже: “Стихи получил. Есть интересные строки. Понравилась рифма /лейкемия – легковые/. Но ещё встречаются недоработки, которые снижают художественный уровень. Жаль… с вами надо работать построчно! Но это ПО ПРИЕЗДЕ (выделено мной. – А. Мещеряков). Что ещё? Отобрать ничего не смог” и т.д.


В общем, какая-никакая наука “от Аршака” осталась. Да не про рыбу-халву! Успел понаучать меня дорогой Аршак Арсенович, якобы любое стихотворение надо заканчивать точкой или знаком восклицательным. Чтобы всё было досказано. Вот. А я и рыбы тогда не привёз, и стихи часто обрываю – отточием мистической мглы… “Потерял я карандаш на Цветном бульваре…”


Пермяк Юра Беликов тоже отбирал что-то моё для “Юности”. Ушёл он из “Юности” со скандалом. Предлагал мне послушать, что же там у них произошло. Ну, для печати. А кому это ново? “У поэтов есть такой обычай”! У московских? У всяких, доложу я вам. Кто знает, состоялся бы Рубцов, если бы не нашёл в Москве поддержки, кто ведает, сколько Рубцовых ещё по России ходит… Кто-то в обиде продолжает скандалить, запойствует в Перми; в жутком застолье убивают поэтов в Красноярском крае; погибает в Омске на улице малоизвестный Кутилов…


Что же касается моих догадок, предположений, “озарений”, высыпанных выше… А что тут догадываться-то, понимаешь?! Вадим Валерианович Кожинов читал и Аркадия Кутилова, и Алексея Решетова. Писал о них о живых или – посмертно, помогал как мог, печатал. Кому он только не помогал. Включил же в КРАСНУЮ АНТОЛОГИЮ… Алексея Решетова!


–…Подобрал, по просьбе Кострова, лучшие, на мой взгляд, стихи Николая Рубцова, Николая Тряпкина, Анатолия Передреева, Юрия Кузнецова. Но это – по старой памяти, я бы не стал представлять поэтов младших поколений, которые вступили в литературу в самое последнее время. Хотя недавно с моим предисловием вышла книжка двух поэтов – Александра Дорина и Натальи Рожковой, мужа и жены.. По моему, это единственный случай в истории, когда у мужа и жены книжка совместная. Вышла она, конечно, очень маленьким тиражом. Авторы – действительно люди нового поколения.

– Москвичи они?

^ Да, москвичи. Поэтесса Наталья Рожкова написала стихотворение, которое, пожалуй, люди предшествующего поколения не смогли бы написать:


Мы не знали победного звона

в потеплевших солдатских речах.

Мы рождались при свете неона

в телевизора серых лучах.

У дверей двадцать первого века

мы боимся с тобой не того,

что он новая трудная веха,

а что вовсе не будет его.


Могу ещё прочитать одно стихотворение – тоже достаточно сильное – из тех, что написано сегодняшним днём:


^ Рассыпаны маски. Кончается ночь.

Светильник чадит среди зала.

Вповалку тела, так храпят, что невмочь.

Приходит конец карнавала.


Рассвет серолицый нетвёрдо бредёт,

комета проносится мимо,

и мать одинокая сына зовёт.

И – век до падения Рима.


Всё ходит старуха, всё плачет навзрыд,

и эхо роняет на плиты.

А сын под разорванной шторой лежит,

для чьей-то забавы убитый.


Конец карнавала. Кружится листва.

Хрустит под подошвою лира.

Как уголь, черны за окном дерева.

И – миг до падения мира.


– Извините, Вадим Валерьянович, а сколько – примерно – лет этой поэтессе?

Лет тридцать пять. Она, можно сказать, поздно достигла какой-то поэтической зрелости. Но это уже совершенно новое ощущение. Кстати, она очень симпатичная женщина, даже была в каком-то конкурсе какой-то “мисс”.


– Ясно. Виктор Петрович Астафьев тоже сейчас выделяет современную женскую поэзию. Говорит: женщины тоньше чувствуют всё то, что сейчас происходит. Но, Вадим Валерьянович, я, когда спрашивал вас о поэзии, вовсе не имел в виду поэзию современную. Вы же принимали участие в судьбах Рубцова, Тряпкина. Расскажите. Ведь многие об этом просто не знают!


Я увлекался поэзией с юных лет. Когда-то сам писал стихи, кстати – по тем временам неплохие. Вовремя понял, что великого поэта из меня не получится, а невеликим быть неправильно. Я так считал. Поэзия – это ценностное, аксиологическое. Я увидел, что некоторые окружавшие меня люди более даровиты. Правда, из этого круга тоже ничего особенного не получилось. Некоторые из них известны, но не думаю, что они являются какими-то крупными величинами в поэзии. Я бросил писать стихи, но поэзией всё равно увлекался. Когда начал входить в литературу, активно печатался, держал руку и на пульсе поэзии. Я начал разыскивать поэтов. Ведь тогда на первом плане были Евтушенко, Вознесенский, Рождественский… Не скрою, что в конце 1950 годов я более-менее увлечённо их воспринял, с Евтушенко был в приятельских отношениях, до сих пор остались книги, им подаренные. Потом я в нём разочаровался. Понял, что это поверхностно, легковесно, так же и у Вознесенского. К 1960 году я уже это понимал. И начал вглядываться в других поэтов. Появились рядом со мной Владимир Соколов, Анатолий Передреев, Станислав Куняев и – наконец – Николай Рубцов. Осенью 1962 года он поступил в Литературный институт. И сразу же был замечен моими друзьями Куняевым и Передреевым. Я сыграл, наверное, какую-то роль в его вхождении в литературу. В 1965 году я выступил на одном довольно солидном литературном совещании и заявил, что сейчас один из самых обещающих, и даже самый обещающий поэт – Николай Рубцов. Конечно, моё заявление было принято с усмешкой – «выискался какой-то Николай Рубцов». Но после этого его начали достаточно широко печатать. В это время заместителем главного редактора журнала «Октябрь» работал мой однокурсник по университету, можно сказать, мой приятель – Дмитрий Стариков. Однажды я пришёл к нему и сказал: “Ты пишешь о поэзии, а на самом деле не знаешь наиболее интересных поэтов”. Я начал читать ему Рубцова, Передреева, Соколова… На Старикова это произвело колоссальное впечатление! А жена его – известный критик, дочь драматурга Софронова – даже заплакала, услышав эти стихи. В “Октябре” начали широко печататься и Рубцов, и Соколов, и Куняев, и Передреев.

(Здесь я просто не могу не заметить, что один сегодняшний критик из «Октября», также оговорившись, печатно называл Аркадия Кутилова не “Алексеем”, а “Ильёй”. А популярный певец, много лет исполняя рубцовское “Я буду долго гнать велосипед», таил автора слов, подразумевая, что именно он – эстрадный певун, БарыГин однако – и композитор, и поэт. Ну, это так – к вопросу об именных и всех прочих «НЕ ФРЕЙДОВСКИХ” оговорках, недомолвках и прочих воровайствах, о которых нужно будет – наверное – порассказывать отдельно. – А. Мещеряков.)


Пока Стариков был зам. главного редактора, они там постоянно печатались. Правда, потом Старикова убрали, но дело было сделано. В 1965 году в Архангельске, на основе публикаций в “Октябре”, вышла первая книжка Рубцова. Но в Архангельске Рубцова издали потому, что понимали: его ценят в Москве. Иначе, может, ничего бы и не получилось.


С Николаем Тряпкиным я познакомился в это же время. Был восхищён его стихами. В ста двадцати километрах от Москвы, в деревне, где он тогда жил, устроил первый его вечер. Приехало несколько человек из Москвы. Поэтический вечер! Местные жители были поражены. Оказывается, рядом с ними живёт поэт, которого в Москве высоко ценят. И как-то после этого Тряпкин начал более широко печататься, постепенно становился известным. Стал одним из лучших поэтов. Это признал очень широкий круг людей. Даже Вознесенский несколько раз восторженно отзывался о Тряпкине. Но Тряпкин действительно замечательный поэт, может, последний поэт русской деревни. Родился он в 1918 году – застал ещё не колхозную деревню, которая ещё жила по тысячелетним законам. Тряпкин соприкасался с жизнью этой деревни по-настоящему. Если взять наших остальных, уважаемых писателей-деревенщиков, то ведь всё сломалось, когда они были в раннем детстве – или до их рождения. У них в большей мере воспоминания. Тот же Василий Белов – прекраснейший писатель, мой друг, но он мне сам говорил, что большая часть того, что он написал, написана по рассказам старших – его матери, родственников, односельчан. А Тряпкин действительно соприкоснулся с этим. Он рассказывал (сейчас об этом подзабыли): после окончания гражданской войны и до коллективизации в деревне была очень весёлая жизнь, сытная, пьяная даже. Люди, как он сам говорил, предчувствовали: что-то такое грядёт, и стремились жить на всю катушку. И это очень ярко воплотилось в поэзии Тряпкина. Такой размах русского деревенского бытия! Пожалуй, такого нет нигде. Даже у Есенина, я считаю, этого нет. Можно ещё сказать о Клюеве… Но, по-моему, Клюев менее значительный поэт, чем Тряпкин. Многие, может, будут это оспаривать… Как Есенин написал о Клюеве: “Тебе о солнце не пропеть, / В окошко не увидеть рая, / Так мельница, крылом махая, / С земли не может улететь”. Александр Блок, который очень ценил Клюева, записал в дневнике: “В его стихах трудно дышать и нельзя лететь”. У Тряпкина как раз широкое вольное дыхание и полёт в стихах. Клюев этого не достиг, у него стихи – сделанные. А у Николая Ивановича Тряпкина, ныне уже покойного, всё на лёгком дыхании. Он, правда, дожил почти до 80 лет, слава Богу, и оставил великое наследство. Если Россия, конечно, не погибнет, если она будет жить, творчество Николая Тряпкина будет высоко поднято, в этом я нисколько не сомневаюсь. Он поэт, который жил всей тысячелетней Россией. Не просто мыслил о ней, не старался поразить какой-то начитанностью, а пережил всем сердцем, всей душой, я бы даже сказал, всем своим существованием, самим телом. Кстати, он ведь был заика, довольно многие поэты были заиками, очевидно – именно потому, что они заикались, им хотелось высказаться, и они писали стихи. Была какая-то естественная потребность. Среди поэтов достаточно много заик. В частности, Боратынский заикался.


– Вы говорите и пишете БОРАТЫНСКИЙ. Почему не БАРАТЫНСКИЙ?


Нет никакого сомнения в том, что фамилия его была именно Боратынский; она происходит от замка Боратынь. И сейчас ещё существует деревня Боратыни около Ровно, под этой деревней, кстати, погиб знаменитый разведчик Кузнецов. Это было родовое имение Боратынских. Просто, когда он начал печататься, не было строго установленной орфографии. (Например, Пушкин писал: Чедаев и Чадаев. И никогда, кстати говоря, не писал Чаадаев. А настоящая фамилия, конечно, Чаадаев.) Все книги Боратынского выходили без его участия. Выходили книги в Петербурге – он был в Финляндии, выходили в Москве – Боратынский был в Тамбовской губернии. Но самое поразительное то, что незадолго до смерти, в 1842 году, он издал самую высоко ценимую им книгу “Сумерки” – на ней:
«БОРАТЫНСКИЙ». Более того, один из его близких друзей, неплохой поэт Николай Коншин в своих воспоминаниях написал, что Боратынский всячески отстаивал свою “О”. Все сохранившиеся его подписи “Боратынский”. Он знал историю происхождения своего замка, а по-польски его название означает Божья защита. Его фамилия от Бога, а его сделали от какого-то бара. Обычно, когда пишут «Баратынский», говорят, что так писал Пушкин. Я говорю, что тогда надо писать и “Чедаев”, можно назвать ещё несколько фамилий, которые искажались, потому что писались на слух. Пушкин писал, как слышал.



– Быть может, люди, которые сегодня упорно не хотят говорить и писать «Боратынский», не совсем верят в Бога, коль скоро это “Божья защита”, или же – не верят в Бога?


^ Алексей, это уже дополнительные соображения. Фамилия идёт от Бога, а её переделали.


– Понятно.


– У поэта осталось много потомков, и они все называли и называют себя Боратынские. Повторю, что свою последнюю и высоко ценимую книгу он сам составлял, когда жил в Муранове под Москвой, сам относил в типографию, там чётко написано: “Сумерки. Сочинение Евгения Боратынского”. Если хотите, просто нехорошо, когда нарушается последняя воля автора. Какое-то безобразие, я бы сказал. Хотя некоторые, в силу какой-то косности, прикрываясь тем, что Пушкин так писал, пишут именно так.


– Вадим Валерьянович, вы коренной москвич…


Да.


– И в то же время в юности ещё вы душой не приняли городские, сделанные, как вы говорите, стихи Вознесенского, Евтушенко. Прикипели к так называемым деревенским поэтам, писателям. Как сами для себя вы это объясняли? Быть может, через много-много лет сможете это переобъяснить. Почему вы не с городскими, почему душа у вас не с ними?


Совершенно чётко могу сказать, что я руководствовался не какими-то внешними моментами, а поэтической ценностью. В 1950-е годы, отчасти под влиянием тогдашней оттепели, стихотворцы Евтушенко и Вознесенский писали на все модные темы, и я на какое-то время этим увлёкся. Но потом понял: за этим ничего не стоит, и стихи их привлекают не своей поэтической ценностью, а только своей публицистичностью. А что касается поэтов, которых относят к тихой лирике, которые являются каким-то образом собратьями деревенских прозаиков… Это было ведь и название-то презрительное, – “деревенщики”; “тихая лирика” была каким-то бранным, вот, мол, какие-то “тихие лирики”!.. Но в “тихих лириках” гораздо больше поэтической ценности, потому что поэзия по-настоящему развивается тогда, когда имеет за собой прочную традицию. Это не значит, что поэзия должна повторять то, что делалось раньше, но, во всяком случае, должна иметь глубокие корни. А в тихой лирике это было. А для того же Вознесенского история поэзии начиналась на Маяковском, более того, на Семёне Кирсанове, к которому Вознесенский очень близок. Это заранее обрекало его, если хотите, на второсортность. А что касается Николая Рубцова, деревенского мальчика, который не получил никакого серьёзного образования, он великолепно совершенно знал, опять-таки не умом, а всей душой, всем своим существом, Поэзию Пушкина, Лермонтова, Некрасова. Он даже пел на свою бесхитростную мелодию стихи великих поэтов. Совершенно великолепно он пел стихотворение Лермонтова “Полдневный жар в долине Дагестана. / С свинцом в груди лежал недвижим я”. Рубцов пел стихотворение Тютчева, которое, казалось бы, нельзя петь – “Брат, столько лет сопутствовавший мне, и ты ушёл, куда мы все уйдём”. На смерть брата стихи. Замечательно совершенно он пел стихи Блока – “Девушка пела в церковном хоре”. Причём он пел их, может быть, с большим восхищением, чем свои собственные стихи. Собственные стихи он тоже ведь пел – под гитару или под гармошку. Но тут помимо чувства родства было ещё чувство преклонения. И для него это пение было как бы предельным овладением поэтическим наследством. Пел он – и тем уже творил. Я готов согласиться, что Рубцов помнил меньше литературных фактов, чем его многочисленные современники, но глубина переживания была больше. Это была не эрудиция, а если хотите – настоящая культура. Культура – это не многознание, культура – это всегда творчество.

Вы говорите, почему я обратился не к тем, которые были в это время на авансцене – невероятный успех! невероятный шум! – а к людям тогда ещё малоизвестным. Но это был поиск подлинной поэтической культуры. Повторю, культура – это не многознание, не начитанность, культура – это творчество. Достаточно просто напичкать себя различными сведениями, требуется только некоторое трудолюбие и способность куда-то ездить, рассматривать что-то… Многие думают иначе, говорят, что те же Евтушенко и Вознесенский – это была интеллектуальная поэзия, а я не нахожу там никакой истинной культуры. Кстати, в их стихах масса всяких ляпсусов. Например, какой-нибудь Вознесенский писал, и все эту строчку тогда повторяли: “Жил огненно-рыжий художник Гоген”. Гоген был иссиня-чёрный, как ворон. Рыжим был Ван Гог. Вот такая элементарная, в общем-то, вещь. Когда я об этом написал, Вознесенский оправдывался, будто словом рыжий хотел сказать не о цвете его волос, а что он Рыжий, как бы клоун. Это тоже неверно. Какой же Гоген клоун? Это был истовый человек, страстно увлечённый своим искусством. Скорее уж Ван Гог, было в нём что-то клоунское, он себе отрезал ухо, неизвестно зачем.

Вы ошибётесь, если будете думать, что я хотел обратиться только к деревенской поэзии. Ведь ни Соколов, ни Передреев – не деревенские поэты. Правда, Передреев родился в деревне, но совсем маленьким мальчиком был перевезён в Грозный, нефтяную тогда столицу. Он, конечно, вспоминал деревню, но именно вспоминал – как бы о предыстории своей. Передреев, представьте себе, даже терялся на природе. Тот же Владимир Соколов – ну какой же он деревенский поэт?! Он родился в маленьком городишке Лихославль, но маленьким мальчиком переехал в Москву, в самый центр; прямо у Красной площади жил. Конечно, он – городской поэт. Это уж так говорили, чтобы обо всех сказать: а вот это “деревенщики”. Что-то якобы устаревшее, как бы оставшееся в прошлом. На самом деле это совершенно не так!


Сейчас в Москве есть замечательная община молодых людей. Они собираются вместе, читают стихи, поют. Инженеры, врачи, учителя, по своим профессиям никакого отношения к литературе не имеющие. Это для них просто жизнь. Чрезвычайно интересно, что для них самые дорогие поэты – представители тихой лирики. Они замечательно сочиняют и поют романсы на их стихи. Поют более пятнадцати стихотворений Передреева. В прошлом году был вечер памяти Передреева, они выступали; исполнили все эти песни и романсы. Было что-то потрясающее! Меня это радует, ведь я отдал поэтам, поэзии много сил и души. Оказывается, людям совсем уже другого поколения тихая лирика предельно родственна, они берут эти стихи как совершенно необходимое им наследие.


– Вадим Валерьянович, в начале разговора вы сказали, что уже лет пятнадцать не пишете о поэзии, а пишете Историю, это было связано с каким-то разочарованием: нет в конце ХХ века настоящих поэтов?

Нет. Я очень рано стал сочинителем. Начинал я именно с истории. Когда мне было 15 лет, у меня уже написана история Москвы. Конечно, она была… подростковая. Ведь я начал её писать в 13 лет! Кроме того, у меня были материалы по истории Пушкинского Лицея. Не столько о Пушкине, сколько об истории Лицея. Меня интересовали все люди, которые там учились, не все же были литераторы. Начиналось с истории… Но я почувствовал: заниматься тогда историей было невозможно! Было много всякого догматизма. Более того, я был, как тогда выражались, аполитичный юноша, даже не вступил в комсомол. На исторический факультет меня бы и не приняли. Было известно, что туда принимали только комсомольцев. Я поступил на филологический, опять-таки с трудом. Сначала меня приняли только экстерном, потому что я не был комсомольцем. Правда, в университете я в комсомол вступил, на меня сильно подействовала атмосфера. Но теперь, когда задним числом я перечитываю то, что уже написал, я вижу: у меня всегда был огромный интерес к истории. Взять хотя бы чисто литературоведческие работы, внимательно в них вглядеться – там есть исторический подтекст. Во второй половине 70-х годов я работал над книгой о Тютчеве, которая вышла в серии «Жизнь замечательных людей». Когда я написал её, с изумлением увидел, что книга на три четверти об истории, а не о поэзии. Это был совершенно органический процесс. Я не ставил перед собой цели: перестану быть литературоведом, стану историком. В конце концов, я вам так скажу: литература – это плод истории. Точка зрения, будто литература отражает историю, – это примитивная точка зрения. Ну, какую историю отражает стихотворение “Я вас любил, любовь ещё, быть может...”? Это – порождение истории. Истории самого поэта – и истории страны. Естественно, после того как я много лет изучал плоды истории, я решил обратиться к корням, к стволу. И уже 15 лет я вижу литературу как бы боковым зрением. Для того чтобы всерьёз заняться историей, мне пришлось прочитать несметное количество книг. И сейчас я этим занимаюсь. …Не хватает времени…


А в поэзии я не разочаровался. Есть поэты, которых я всегда ценил, тот же Юрий Кузнецов и сейчас замечательно пишет, иногда даже превосходит самого себя прежнего. Николай Тряпкин до самой кончины писал. Прекрасные поэты: Василий Казанцев, самарский поэт Борис Сиротин.


– Вадим Валерьянович, если я не ошибаюсь, в книге “Победы и беды России” вы говорите, что современное никак нельзя трактовать без исторических процессов, предшествующих нашим дням. Это понятно. То же самое в поэзии, которая, опять же повторяя вас, в той или иной мере плод истории. Россию и Запад вы сравниваете не в ура-патриотическом “лучше-хуже”, а говорите, что Россия – ДРУГАЯ. Значит, русская поэзия, быть может, не хуже, не лучше, возможно, она просто – ДРУГАЯ?


Что касается литературы… – это признано во всём мире, признано даже людьми совершенно чуждыми нам, и они тоже не могли этого не признать… Было три великих эпохи. Античность. Эпоха Возрождения. Русский девятнадцатый век. На Западе это понимают зачастую в гораздо большей степени, чем у нас. Русские вообще очень смиренные люди, склонные к самокритике. У нас, например, могут сказать: Толстой и Бальзак. С западной точки зрения это несовместимо. Можно сказать: Толстой и Сервантес. Или Пушкин и Данте. А “Толстой и Бальзак” – это, в общем, нелепо. Но должен вам сказать, что в каких-то отношениях русская литература, в том числе и литература ХХ века, выше западной. Но это не значит, что сама страна выше. Речь идёт только о литературе. О живописи я бы так не сказал. Или, допустим, о музыке. Музыка, начиная от Баха и – до Вагнера, в каком-то смысле там выше. А литература… Это русское слово, оно проникновенно и обладает величием. Когда-то Тургенев написал о русском языке великого народа. Но имел в виду не язык, как таковой, а литературу, прежде всего.


Проклинают Россию, а таких людей очень много, но вместе с тем ценят нашу литературу, отдают ей должное. Но – говорят, якобы «страна какая-то не такая». Но это же какой-то совершенно нелепый идеализм! Как же могла созидаться великая литература в каком-то “плохом, дурном, ненормальном” бытии? В своё время проникновенный мыслитель Василий Розанов написал примерно так: “Без реальной Тамани Лермонтов не написал бы “Тамань”, без России не написали бы ни Толстой, ни Тургенев, никто. Они были только наборщиками. А Поэтом-то была сама Россия. Которая всё время пела свою песню, а они только издавали эту песню”. Конечно, это было тоже преувеличение, конечно, это были удивительные люди. Иногда говорят о «русской несвободе», якобы на Западе – свобода. Но даже выдающийся философ свободы Бердяев писал: “Да, на Западе есть политическая и экономическая свобода, которой нет у нас, но зато мы превосходим с точки зрения свободы духа и быта”. Действительно, на Западе не было таких грандиозных фигур, как Толстой и Достоевский. Которые беседовали как бы на равных с Богом, если можно так сказать. На Западе никто такого ДОМАХА не имел. Не то чтобы не мог, а даже не собирался это делать. Было какое-то снижение, если хотите, определённый упадок. Про Шекспира или Сервантеса то же самое можно сказать. Последний титан, который был, это Гёте. А после этого русская литература заняла первое место. Крупнейшие писатели ХХ века, от американцев до японцев, считали себя учениками Толстого и Достоевского.

Допустим, по возрасту я мог быть внуком Толстого. Внучка Александра Толстая, не знаю, жива ли ещё, до самого последнего момента она жила в Америке. Всё это было совсем недавно. Поскольку есть такая прямая связь, те люди, которые умели эту связь воплотить в своём творчестве, те, которые стремились к этому, – состоялись. А ведь это было не так просто. Помните строки Рубцова: “Перед всем старинным белым светом я клянусь, душа моя чиста”. И это воистину правда. У него действительно удивительная чистая душа. Это не значит, что он был какой-то смиренник, он мог и побезобразничать даже, но всё было как бы бескорыстно. Рубцов для своего благополучия никогда ничего не сделал в ущерб другому человеку. Это я могу точно сказать, ему просто никогда не пришло в голову стремление кого-то поэксплуатировать.

^ Я достаточно много сделал для его вхождения в литературу, но он никогда меня за это не благодарил. Он не хотел признать, что кто-то на него работает.


– Быть может, просто стеснялся?


Да, он был застенчивый. Правда, когда выпьет грамм четыреста, уже «не такой застенчивый». Но вообще был очень застенчивый, – обычно, когда ко мне приходил, садился на краешек стула и первое время говорил только «да» или «нет». Но поскольку по тем временам было обязательно, чтобы на столе появилась какая-то бутылка, постепенно он становился более оживлённым.


– Мне о Рубцове Виктор Петрович Астафьев рассказывал очень много, и Анатолий Иванович Третьяков рассказывал, он учился вместе с Рубцовым. Помните вы Третьякова?


Помню.


– Вадим Валерьянович, вы, скажу так, обронили фразу: “Если выживет Россия”. Но ведь если не выживет древо, если не выживут корни, то не будет и плодов. Вопрос такой, совершенно дикий, но я его задам. Россия с вашей точки зрения выживет?

С одной стороны, совершенно ясно, что судьба России катастрофична. Помните: были повествования “Повесть о погибели русской земли”, во время монгольского нашествия, и о “конечном разорении Великого Московского государства”, такая вещь была написана в 1612 году. Или – допустим – популярный в своё время писатель Алексей Ремизов написал “Повесть о погибели земли русской”. Ещё до октября 1917 года, после февральской революции. Недавно один популярный итальянский журналист написал книжку “Прощай, Россия”. А вот возьмём книгу Андрея Паршева “Почему Россия не Америка”; она есть в “Доме книги” и не так дорого стоит. Очень советую вам её купить и давать всем читать, потому что эта книга открывает глаза на многое. В частности, на ту проблему, о которой вы говорите. Я же скажу так: если страна будет по-прежнему идти тем курсом, каким она идёт с 1991 года, она, конечно, погибнет. Для начала чисто экономически. А потом будет и физическая гибель людей.


– А сейчас разве не происходит физической гибели?


Конечно. Сам Путин признал, что каждый год население уменьшается на 750 тысяч человек. Это всё так. С другой стороны – и в те исторические времена было ощущение, что страна находится на краю бездны. Но Россия всегда выходила. Правда, есть такое выражение: сколько верёвочке ни виться, а кончик всё равно есть. И кто его знает… Если б я был помоложе, может, был бы настроен более оптимистически и сказал: “Ничего, сдюжим, переболеем, перемелем”. Но я не могу это сказать. С моей стороны это было бы нечестно. Кто его знает, может, этот катаклизм, который мы переживаем, окажется действительно роковым. Хотя – повторяю – тот факт, что Россия поднималась после полного уже, казалось бы, уничтожения, когда уже шла борьба между различными частями населения страны, что было и в Смутное время… Поляки-то пришли в совершенно разорённую страну, поэтому так легко и овладели. В общем, не могу я дать, как сейчас любят выражаться, однозначный ответ.


– Пути Господни неисповедимы.


Было бы нелепо выносить какой-то приговор, как вынес тот же итальянец в книжке “Прощай, Россия”. Вспомните, во времена монгольского нашествия наша граница проходила восточнее Смоленска. Не говоря уж об Украине. Она же ушла к Литве на века. А возвращали Украину как раз после 1612 года. Но, с другой стороны, каждый раз после окончания трагического периода начинался неслыханный рост. Например, Иван III, когда окончательно освободился от монгольской зависимости, превратил страну в одну из великих держав мира. То же самое при Алексее Михайловиче, потом при Петре I – после всех страшных падений и разрушений. Поэтому – кто его знает…


– Но сейчас-то век технотронный, жуткий. В том числе в информационном подавлении личности. Я к чему это говорю. Вот как вы, например, относитесь к теории антироссийских заговоров, начиная, допустим, с 1917-го или – ещё раньше?


Заговоры всегда локальное явление, они могут обладать страшной разрушительной силой – и, конечно же, то, что произошло с нами, произошло в результате определённых внутренних противоречий. Спрашивают: кто разрушил страну? Якобы либеральная интеллигенция, которая, мол, поверила западным радиоголосам, которые они, конечно, слушали. На самом деле, если разобраться, то, что произошло, произошло потому, что 20 миллионов людей, бывших членами партии, не сделали ни одного движения для защиты своей страны. Я пишу сейчас сочинение “Россия как цивилизация и культура”, говорю так: исчезла вера в Россию, исчезла вера в государство. И это сказалось на всех членах партии. Казалось бы, правящая партия должна была воспрепятствовать всему этому. И – ничего. Не было никаких активных действий. На мартовском референдуме семьдесят шесть процентов проголосовало за сохранение Союза, тем не менее в декабре на Беловежском совещании три человека решили судьбу страны. В то время ничего никому не угрожало, люди должны были выйти на демонстрации…


– Не понимали, может быть.


^ Просто сокрушилась вера. Считали: то государство, которое существует, не имеет права на существование. Нужно какое-то другое.


– Кажется мне, что вы идеализируете, Вадим Валерьянович. Вы же пишете, что у нас общества как такового нет. Люди просто никогда не задумывались об этом.

Я говорю сейчас о партии. Казалось бы, она имела определённое единство, казалось, что какой-нибудь человек, думающий иначе, чем Горбачёв, призвал бы всех людей. Этого не произошло. Я думаю – по причине глубокого разочарования. Вера обрушилась уже при Брежневе, который стал комической фигурой. Его культ носил фарсовый характер. И это сыграло роковую роль. Я видел грозящую опасность именно в связи с тем, что народ начал потешаться. Всё-таки он глава государства. Понятно, виноваты те, кто его оставлял, когда он был уже совершенно не способен управлять, косноязычно произносил написанные ему доклады, подписывал мемуары, написанные другими. Люди, которые его окружали, не сделали ничего. Они в своё время убрали Хрущёва, с лёгкостью могли убрать и Брежнева. Но они этого не сделали, потому что им казалось, всё идёт нормально. Великая держава, ей ничто не угрожает. Была самоуспокоенность. Лично у меня такой самоуспокоенности не было, я всё время чувствовал: что-то нам грозит.


– Над поздним Ельциным уже не потешались. На него злились! И эта скрытая пружина в народе она сжимается, сжимается…


Тоже начали уже потешаться. Рассказывали массу анекдотов, совершенно позорящих, унижающих. Кроме того, всячески поносили в средствах массовой информации. В либеральных, кстати говоря.


– Те же, кто Горбачёвых-Ельциных возносил, ставил, те же и поносить стали. Это к вопросу о заговорах.


Речь идёт не о заговоре, а каком-то распаде, разрушении организма страны. Та же либеральная интеллигенция сама ничего бы сделать не смогла. Её особенно никто и не слушал, если говорить о массах людей…


Вадим Валерианович ушёл в больницу. А я ещё года три писал стихи… Издавался. Читал Кожинова. Записал, напечатал две книжки сатирической прозы, в которых… потешался? Отнюдь. История ведь разномасштабная бывает. История мира, история стран, лидеров, личностей, революций – и история отдельных граждан, из которых и состоят так называемые «народные массы», рушащие ли, создающие страны, рождающие лидеров, выносящие их наверх, движущие революции.

Позвонив Вадиму Валериановичу через месяц, я уже понимал, что, зная о его здоровье, не смогу напрашиваться на встречу, хотя очень хотелось рассказать ему о своих размышлизмах после детального, повторного прочтения книги “Победы и беды России”. Не удалось “порадовать” Вадима Валериановича, что я понял (!) его строки о М. М. Бахтине, который говорил о наследии Достоевского: “Тот катарсис, который завершает романы Достоевского, можно было бы – конечно, неадекватно и несколько рационалистично – выразить так: ничего окончательного в мире ещё не произошло, последнее слово мира и о мире ещё не сказано, мир открыт и свободен, ещё всё впереди и всегда будет впереди. Но ведь таков и очищающий смысл амбивалентного смеха”.


Главное, быть может, что сказал “для меня” НА БУДУЩЕЕ Кожинов (в “Победах и бедах России”): “То, что Бахтин определяет как “очищающий смех”, имело в Православии, в частности, многовековую традицию, известную под именем “Христа ради юродства”. Несколько десятков русских юродивых, начиная с Исаакия Печерского (ХI век; скончался в 1090 г.), о котором повествует особое “слово” в “Киево-Печерском патерике” (“Он же… стал юродствовать и начал глумиться то над игуменом, то над кем-нибудь из братии, то над мирянами, так, что иные даже били его…”), причислены Православной Церковью к лику святых. Среди них и столь высоко почитаемые, как Авраамий Смоленский, Василий Блаженный, Иоанн Большой Колпак, Михаил Клопский, Николай Псковский, Прокопий Устюжский. Более того, черты юродства присутствуют и в поведении величайших святых, в том числе Феодосия Печерского и Кирилла Белозерского. Юродивые играли такую заметную роль на Руси, что в записках иностранных путешественников ХVI-ХVII веков (Герберштейн, Горсей, Флетчер и др.) им посвящены специальные параграфы. Словом, те, кто захотели бы усмотреть в понятии “очищающего смеха” отступление от Православия, должны уж в таком случае отлучить от Православия и весь сонм русских юродивых… Правда, необходимо оговорить, что феномен “юродства” не сводится только к “смеху” (в нём воплощена и специфическая “печаль”, а с другой стороны, стихия “веселия” (о нём говорил, между прочим, и Нил Сорский) – неотъемлемое качество, атрибут Православия в целом, а не только поведения юродивых (разумеется, это “веселие” глубоко своеобразно в сравнении с западным “смехом”)”.


“Смеяться, когда не хочется, вы не пробовали, и не надо. Смех в надрыв – одиночество, смех навзрыд – это правда”, – писал я, рифмуя, давным уже давно. И тогда, и сейчас будучи абсолютно уверен, что добротную прозу может написать только тот, кто пишет стихи или понимает, слышит поэзию. Пишут стихи и герои, и антигерои… Будучи в Москве в 2002-м, я встретился с тем же Аршаком Тер-Маркарьяном (десять лет спустя, так сказать, но там же, в “ЛГ”). Вручил ему и свои поэтические сборники, и сатирические книжки. Аршак, мне передавали, очень обрадовался, что я назвал его едва ли не одним из своих учителей (см. выше). Нормально. Однако нигде ни словом, ни полусловом не обмолвился этот “мой учитель” об успехах своего “ученика”… Поинтересовался, правда, не понадобится ли их “литературный опыт” на выборах губернатора Красноярского края (у нас в аккурат выборы были – после гибели Александра Лебедя). Потом зачем-то поведал мне, что у него брат в Сан-Франциско живёт, что уедет он отсюда в любой момент, если захочет. Пока, Аршак. Снова вспомнил его не к месту, вероятно только потому, что мой главный герой в “Девках для Президента” САМ вскоре напишет стихотворение “След Филина”. Экспериментируя, от имени литературного героя-стихосложенца Виктора Караулова я вброшу этот стих читающей и пишущей молодёжи на сайт “писатель ру”. Право, дискуссий с Карауловым будет предостаточно. Вот лишь один характерный отзыв от читателя-поэта Димы Оприщенко:


“Привет. Меня зовут Дима. Прочитал твой стих “СЛЕД ФИЛИНА”, он мне отчасти понравился, но только что разве некоторыми высказываниями, вроде:


“Битый, в худой одёжке,

шёл на грозу с вилами

оглашенный Алёшка”.


“В рясах! Россия – Russia ли?

Луч – к церковному куполу.

Служки с такими ряшками!

Хочется дать по кумполу!!

Хочется – перехочется…”


“…здесь (подальше) столица.

Всяку мразь ублажают.

Кто от мрази родится?

Берегите честь смолоду.

Боже! какая честь?!

Честь имеют по поводу

и без повода.

Здесь!..”

“Каркнул Икар: “Летит!”

Свистнул Финист финик.

Датый Данко лежит.

– Филин! –

Финал.

Финиш.

Одним словом, можно всё стихотворение ради них копировать. Было бы интересно узнать, по какому поводу оно было написано. Ну, в общем, ладно, больше мне писать пока нечего, буду ждать ответа на вопросы. Кстати, коли хочешь, мои стихи найдёшь там же, на сайте писатель.ru. Пиши. Дима”.


Значит, это совсем неплохо, когда писатель может обучить своего лит. героя сложению стихов, с которыми спорят, соглашаются или не соглашаются, цитируют и не очень РЕАЛЬНЫЕ читатели. Ведь каждый из нас “пишет стихи” или – “понимает поэзию”… А если ориентироваться ТОЛЬКО на ту высокую поэтическую планку, которую установил Кожинов, тогда городские стихи, стихи в городе, стихи города, как угодно, слагать вообще нельзя, наверное. Ибо за нашими плечами лишь “прочная традиция” клеток, хрущёвок, плоды проходных дворов, переулки-закоулки, жертвы вечной войны (в т.ч. и “войны с террористами”), утёсы монументальных сталинок, переполненные мусорные баки, крысы, банки, бары, рестораны, проспекты, неон-казино, стекло-бетон-пластик-асфальт, прочие циклопические новостройки. Откуда – отовсюду! – доносится дружный, народный, качественный (временами), громкий (по ночам), глухой (поутру) СМЕХ! И тот, кто соберёт ВЕСЬ этот смех, кто личностно, реально, без прикрас, запечатлеет его, зарисует, тому вполне по силам, повторяя Кожинова, войти в русскую литературу. На века. Я так думаю – сегодня. Читая и Николая Тряпкина, и Бориса Слуцкого: “Кто он, этот читатель ночной, / для чего я ему понадобился?”


А вчера… “Вчера” у меня тоже было! Именно поэтому я как мог собрал – напоследок – многое из нарифмованного, за что светлые и мудрые Валентин Васильевич Сорокин, Вадим Валерианович Кожинов, Анатолий Иванович Третьяков и Анатолий Ефимович Зябрев выдавали мне авансы, рекомендации, говорили о некой “словесной точности” поэта, прозаика и публициста Мещерякова. Прозаика и публициста?.. Точно так. Ведь “умность и точность” это ещё не Поэзия. Вернее, это уже не Поэзия.


Однако собранное мною, видимо, всё-таки в последний (ибо кто ведает, что будет через 10-20-30 лет?) сборник стихов – это ведь тоже плоды истории. Чьей истории?! Не мировой же истории?.. Личной истории вашего автора. Гражданина России.


Хотел было остановиться, оставив, по своему обычаю, глубокомысленное отточие. Которое в данной концовке явно уместнее фонарного столба восклицания было (бы). Но… не смог?! Не за-хо-тел. А приведу-ка я вам ещё парочку “лёгких! монологов от филатовского Труффальдино («Любовь к трём апельсинам», 1997-й). Заметив, что Леонид Филатов (светлая ему память) с его САТИРОЙ таки не пришёлся бескомпромиссному составителю “поэтических антологий” Е. Евтушенко, но зато УПОМЯНУТ Красниковым и Костровым в КРАСНОЙ АНТОЛОГИИ «РУССКАЯ ПОЭЗИЯ. ХХ ВЕК». К чему это я? Да так… поэзия-то РАЗНАЯ бывает… Если же что-то от Труффальдино отчасти прозвучит антитезой к мыслям В. В. Кожинова... Ну и что? Это же – Труффальдино!


Я – уличный паяц. Я – Труффальдино.

Смешнее нет на свете господина!

Да, я дурак, я клоун, я паяц.

Зато смеюсь над всеми не боясь.

И вы платки слезами не мочите,

Чем горше жизнь, тем громче хохочите.

Да, мы живём в грязи, едим не всласть,

Зато мы обхахатываем власть.

И власти разрешают нам смеяться,

Смеющегося можно не бояться.

Кто хохотом заткнёт голодный рот,

У власти не попросит бутерброд.


(И – простите великодушно – но придётся вам, коль уж досюда смогли дочитать, дослушать и про “смеющихся”. – А. М.)


…Да, мастера изысканного смеха

Не могут в наши дни иметь успеха,

И не умерших классиков вина,

Что резко поглупели времена.

Сегодня и нормальный человек-то

Довольно слаб по части интеллекта,

Сегодня и нормальному уму

Писатель Свифт уже не по уму!..

В каком театре – ткните для примера! –

Смеются над пиесами Мольера?..

В какой избе-читальне на земле

Хохочут над романами Рабле?..

Зато какой бы хохот грянул в зале,

Когда б мы голый зад вам показали?..

Сегодня лишь такие номера

У публики проходят на ура!

Желая рассмешить толпу до колик,

Репризами исходит бедный комик.

Меж тем, ему довольно снять штаны,

Чтоб вызвать ликованье всей страны!..

Чего же мы хотим от идиота?..

Быть ниже нормы – вот его работа!..

Он на конфликт с эпохой не идёт:

Мельчает век – мельчает идиот…

Но я слыхал, простые анекдоты

Воспринимают даже идиоты.


Что в начале-середине прошлого века было смехом запретным, кто вчера выпустил на волю смех разрушительный и кто сегодня, осмыслив исторический опыт, пытается перелицевать сатиру в смех “успокоительный?..” Получится ль это у них – очередных Сильвио?.. Впрочем, это уже совсем другая ИСТОРИЯ.


^ 29 июля 2000, апрель 2005


P.S. …А всё-таки Вадим Кожинов (?) печатал (!) в “Нашем современнике” стихи Аркадия Кутилова. Свидетельством тому (для меня, ясно) стало письмо В. П. Астафьева от 2 марта 2000 года (“Крест бесконечный”): “…Ещё прочёл в “Нашем современнике” потрясающие стихи омича Кутилова, погибшего рано и бесславно на улице в качестве бродяги…” Возможно, я РЕАЛЬНО ошибся, и книжку А. Кутилова в серии “Поэты свинцового века” действительно издали в Красноярске раньше… Но этого, опять же, просто быть не может! Ведь для Астафьева, который стоял у истоков красноярской поэтической серии “Поэты свинцового века”, стихи Кутилова стали откровением, открытием – от “НС”! – именно на март 2000-го года. Из приведённых выше строк астафьевского письма следует, что Виктор Петрович “прочёл… потрясающие стихи омича Кутилова”. Именно – “прочёл”, а не читал раньше, тем более не издавал, не печатал, не посылал их Кожинову и т.д. Либо Виктор Петрович подзабыл, либо не счёл нужным подробно расписывать, как, где и “от кого” он впервые увидел стихи Кутилова… Но ведь Вадим Валерианович крепко-накрепко связал имя Кутилова именно с именем Астафьева. Их судьбы схожи? Бог теперь ведает… Всё едино, в КРАСНОЙ АНТОЛОГИИ стихов омича Аркадия Кутилова, “погибшего… бесславно”, НЕТ.


* * *


Задумывалось сие только лишь как предисловие к моему итоговому сборнику стихов “Искренность”, который ты, уважаемый читатель, уже открыл. Однако старый полузабытый разговор с Вадимом Валериановичем Кожиновым явно вышел за рамки предуведомления очередного сборника провинциального пиита, вернее, человека, желающего быть-стать-числиться таковым. А ещё вернее, по самомнению же, ПЕРЕСТАВШЕГО быть таковым, ибо трясина сатиры уже затянула меня настолько!.. насколько вообще может затянуть сатира. Плоды оной – литературный сериал “Девки для Президента”, “Азбука Алексея Мещерякова”, “Журналюги”…


Сатирический реализм – страшная сила Правды!


Как бы то ни было, нельзя забывать своё прошлое, тем более, если оно – ПРОШЛОЕ – не даёт себя забыть. Поэзия – это прошлое? Поэзия – будущее! Пускай не моё, пусть – ВАШЕ. Пусть СВЕТИТ!





оставить комментарий
страница1/7
Дата14.05.2012
Размер2,96 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх