Когнитивный аспекты icon

Когнитивный аспекты


Смотрите также:
Когнитивный аспекты...
Дискурсная гетерогенность литературы для детей: когнитивный и лингво-прагматический аспекты...
Феномен подсказки в решении задач: когнитивный и эмоциональный аспекты 19. 00...
Проблема мотивированности слов фразеологизированной морфемной структуры в современном русском...
Языковое бытие человека и этноса...
Олешков М. Ю. Когнитивный аспект лингвистического анализа текста/дискурса // Актуальные проблемы...
Секция «Когнитивный и прагматический синтаксис»...
Когнитивный и эмоциональный и компоненты любви у людей разного возраста...
Когнитивно-стилистический подход к интерпретации художественного произведения...
"Обучение чтению на французском языке"...
Язык религии: философско-когнитивный анализ...
Ярыгина Термин «мотивация»...



страницы: 1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12
вернуться в начало

ЛИТЕРАТУРА

1. Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. – М., 2004.

2. Караулов Ю.Н. Ассоциативная грамматика и ассоциативно-вербальная сеть. – М., 1999.

3. Пищальникова В.А. Психопоэтика. – Барнаул, 1999.

4. Пищальникова В.А. Общее языкознание: Учебное пособие. – Барнаул, 2001.

5. Сонин А.Г. Понимание поликодовых текстов: когнитивный аспект. – М., 2005.


Ю.В. Королева

^ ПОДХОДЫ К ИЗУЧЕНИЮ НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНОЙ СПЕЦИФИКИ


В настоящее время достаточно четко оформились направления исследований национально-культурной специфики мышления и речевой деятельности. Конечной целью этих исследований, по мнению Ю.Е. Прохорова, служит получение ответа на следующие вопросы: 1) каковы параметры отличия речевого общения одной национально-культурной общности от другой? 2) каково значение этого отличия для общения разных национально-культурных общностей на языке одной из них? 3) каковы принципы выделения и описания этого отличия? 4) каковы способы элиминирования этого отличия [1, с. 49].

Ю.Е. Прохоров приводит систему факторов, под влиянием которых складывается национально-культурная специфика. В первую очередь это факторы, связанные с культурной традицией (разрешенные / запрещенные типы общения, стереотипные ситуации общения, этикетные характеристики актов общения, ролевые и социально-символические особенности общения). Немаловажными являются факторы, связанные с социальной ситуацией и социальными функциями общения, соотнесенные с функционально-стилистическими особенностями. Немалую роль играют факторы, связанные с этнопсихологией в узком смысле, отраженной в особенностях протекания проксемических, паралингвистических и кинесических явлений.

В эту же систему входят факторы, связанные с наличием специфических реакций, понятий, которые отражаются в системе традиционных образов, сравнений, символическом употреблении определенных денотатов. Замыкают систему факторы, определяемые спецификой языка данной лингвокультурной общности, которые отражаются в системе стереотипов, образов, структуре текстов, этикетных формах, психолингвистической организации речевой деятельности, системе кинесических средств.

Изучение национально-культурной специфики осуществляется в основном путем исследования ее отражения в языке, речевой деятельности и переводе, поскольку такой способ представляется универсальным для обнаружения специфически культурологических черт нации или этноса.

Можно выделить три основных направления исследований. Для первого характерна концентрация на т.н. культурно-маркированном лексическом пласте языка. Объектом таких исследований выступают: безэквивалентная лексика, фразеология, пословицы, поговорки, обрядовые и мифологизированные тексты (ритуалы, поверья, молитвы, заговоры, обычаи, закрепленные в языке), цитации, «крылатые слова», некоторые метафоры. К таким работам относятся лингвострановедческие и лингвокультурологические исследования, хотя некоторые исследователи объединяют эти дисциплины [2, с. 3].

Термин безэквивалентная лексика был предложен Е.М. Верещагиным и В.Г. Костомаровым. Они же сформулировали концепцию фоновых знаний – «общие для участников коммуникативного акта знания». Суть этой концепции в следующем: язык служит средством сохранения и трансляции культуры. Соответственно, языковые единицы, по мнению Е.М. Верещагина и В.Г. Костомарова, являются «вместилищем знаний», накопленных в ходе развития культуры. Для описания и анализа этого знания был разработан метод выделения семантических долей. Семантические доли предлагается разделить на понятийные и непонятийные. Слова эквивалентные в понятийной области расходятся в другой сфере своей семантики. Непонятийные семантические доли являются лексическим фоном языковой единицы. Лексический фон определяет место слова в лексической системе и его употребление в речи. Эта часть концепции неоднократно подвергалась критике.

Объектом исследования в рамках этой концепции являются слова с культурным компонентом. Верещагин и Костомаров предлагают разделить их на три основные группы: безэквивалентные, коннотативные и фоновые. Безэквивалентные языковые единицы не имеют понятийного эквивалента в иной культуре. Коннотативные – указывают на предмет и несут в себе обозначение его отличительных свойств. Фоновая лексика помимо понятийного компонента, имеющего эквиваленты в других языках и культурах, обладает дополнительным содержанием и сопутствующими семантическими и стилистическими оттенками, которые накладываются на его основное значение и известны коммуникантам, принадлежащим к одной лингвокультурной общности [2].

Основной целью такого подхода является сбор и паспортизация соответствующих лексических единиц, составление лингвострановедческих словарей.

Лингвокультурология как самостоятельное направление лингвистики оформилось сравнительно недавно. Термин лингвокультурология возник в 1990-х гг. в связи с работами В.Н. Телии, В.А. Масловой, Ю.С. Степанова. В.Н. Телия определяет предмет лингвокультурологии как «изучение и описание культурной семантики языковых знаков (номинативного инвентаря и текстов) в их живом, синхронно действующем употреблении, отображающем культурно-национальную ментальность носителей языка» [3, с. 14].

Одни из первых исследований национально-культурной специфики проводились на фразеологическом материале. В.Н. Телия предложила макрокомпонентную модель описания фразеологической единицы, в число компонентов которой входила культурная коннотация. Культурная коннотация возникает как «результат интерпретации ассоциативно-образного основания фразеологической единицы посредством соотнесения его с культурно-национальными эталонами и стереотипами» [4, с. 308]. Культурная коннотация, соотносит две разные семиотические системы, язык и культуру, и позволяет описать их взаимодействие.

В.А. Маслова в работе «Лингвокультурология» определяет задачи исследования национально-культурной специфики как «выявление наличия культурной коннотации языкового знака, способной воздействовать на ментальность народа» [5, с. 55]. Изучение происходит как с позиции «внутреннего наблюдателя», носителя языка, так и с позиции внешнего наблюдателя. Культурная информация позволяет раскрыть систему образов, закрепленную в семантике национального языка, которая и есть зона сосредоточения культурной информации в естественном языке. Целью такого подхода является изучение влияния культурных процессов на язык и формирование языковых концептов.

В.А. Маслова предлагает подойти к изучению национально-культурной специфики речевой деятельности через исследование сравнений и метафор, характерных для той или иной языковой общности. «Культура неотделима от сравнения, а сравнение от культуры, – пишет Маслова, – именно сравнения как момент подобия вещей рождают метафоры, символы, обнаруживают мифологичность сознания» [5, с. 37]. Устойчивые сравнения, используемые носителями того или иного языка позволяют выявить национально-культурный компонент языковой картины мира. Устойчивые сравнения являются эталонами, отражающими способы членения мира определенной лингвокультурной общностью. Основой всякого сравнения, по мнению Масловой, является ассоциация, возникновение которой обусловлено рамками окружающего мира, культуры.

В.В. Красных использует лингво-когнитивный подход к исследованию национально-культурной специфики. Такой подход, по мнению исследователя, предполагает не только анализ собственно лингвистических, но когнитивных аспектов коммуникации. Такой анализ позволяет выделить национально-детерминированный компонент. Объектом исследования В.В. Красных называет ментефакты – «элементы «содержания» сознания» [6, с. 36]. Предлагается следующая классификация ментефактов: знания, концепты, представления. Все они могут быть как нейтральными, так и национально-маркированы. Национально-маркированные подразделяются на четыре типа: прецедентные феномены, духи/бестиарии, артефакты и стереотипы.

Национально-культурный компонент формируется в процессе социализации личности, входит в культурную компетенцию коммуникантов и определяет национальную специфику коммуникации. Эта специфика проявляется в наборе национальных прецедентных феноменов. По мнению В.В. Красных, к национальным прецедентным феноменам относятся хорошо известные всем представителям лингвокультурного сообщества, актуальные в когнитивном плане феномены, обращение к которым постоянно возобновляется в речи представителей этого сообщества. Предметом исследования В.В. Красных является инвариант восприятия прецедентного феномена в качестве меры понимания этого феномена.

Прецедентные феномены имеют следующую типологию: прецедентная ситуация (некая эталонная ситуация, связанная с набором определенных коннотаций), прецедентный текст, прецедентное имя, прецедентное высказывание. Все они в свою очередь делятся на три большие группы: социумно-прецедентные (известные любому среднему представителю того или иного социума, могут не зависеть от национальной культуры), национально-прецедентные (известные любому среднему представителю национально-лингво-культурного сообщества), универсально-прецедентные (известные любому среднему современному человеку независимо от его культурной или социальной принадлежности).

Ко второму направлению относятся исследования, ориентированные на изучение национально-культурной специфики языкового сознания/мышления определенной нации в целом, не ограничиваясь какими-то определенными классами языковых единиц. В рамках подобных исследований проводятся сравнительный анализ языковых и культурных концептов разных наций. Такие работы относятся к разделу этнопсихолингвистики.

Объектом исследования этого направления являются различия/совпадения в вербальном/невербальном поведении представителей разных лингвокультурных общностей. Анализ ведется в рамках триады «этнос-язык-культура», что позволяет судить не только о «поверхностных, но и глубинных структурах (архетипах), управляющих ментальным и нементальным поведением представителей тех или иных лингвокультурных общностей и формирующих у этих представителей определенную “картину мира”» [7, с. 3].

Т.А. Голикова в работе «Этнопсихолингвистическое исследование языкового сознания» утверждает, что национально-культурная специфика может быть обнаружена только «посредством актуализации когнитивных структур, механизмов смыслообразования, свойственных данной культуре» [8, с. 17].

Любая этнокультурная общность обладает своей национально-специфической средой обитания языка, в которую входят быт, обычаи, самосознание народа, национальный склад мышления. Среда обитания языка влияет на язык, а язык формирует менталитет лингвокультурной общности. Язык не является решающим фактором, формирующим национально-культурную специфику, но служит средством ее фиксации и обнаружения.

Предметом этнопсихолингвистических исследований является не то, что создает человек и как это отражается в языке, а как он рефлексирует о создании чего-либо, как представляет мир, как передает этнокультурную информацию.

Центральным понятием этнопсихолингвистических исследований национально-культурной специфики является национальная картина мира или макрокартина мира (термин предложен Ю.А. Сорокиным и И.Ю. Марковиной). Макрокартина мира представляет собой совокупность образов мира членов определенного этноса, объединяющую индивидуальные и инвариантные образы мира. Поскольку способы познания окружающего мира универсальны, содержание понятийного компонента сходно у носителей разных языков. Ядерные компоненты в разных языках в целом совпадают, а национальная специфика проявляется на периферийных участках концепта.

Говоря об этнопсихолингвистической детерминированности сознания, Т.А. Голикова делает попытку разграничить понятия этнос и нация, национально-культурное и этнокультурное. Исследователь считает, что нация является абстрактной категорией, научным конструктом. Этнос же, наоборот, реально существующий исторический феномен, в значительной мере определяющий жизнь социума. Т.А. Голикова определяет этнос как «исторически сложившуюся лингво-ментальную общность, реализующую изоморфные механизмы смысло- и речепорождения» [8, с. 65]. Промежуточным итогом этногенеза является формирование некой группы, которая отделяет себя от остальных людей, называет себя каким-то именем и имеет набор элементов культуры, который отличает их от остальных людей. Таким образом, формируется менталитет этнической общности.

Т.А. Голикова определяет менталитет как «определенную систему стереотипов речевого коллектива, обусловленную географически, биологически, исторически и социально. Механизм же функционирования менталитета как феномена, подчиненного психофизиологическим процессам адаптации, заключается в стереотипизации как психической деятельности коллектива, окружающего мира, так и способов его репрезентации, благодаря чему вырабатываются устойчивые когнитивные структуры» [8, с. 98]. Этнический менталитет объективируется в национальных образах мира. Именно этноспецифические стереотипы обусловливает дистанцию между этническими общностями. Осознание этнической индивидуальности, отличия от представителей этносов (противопоставления мы-они, свое-чужое) и есть тот объединяющий фактор, благодаря которому формируется этнический менталитет.

Процесс стереотипизации связан с «определенным типом причинной интерпретации поведения представителей различных этнических групп» [8, с. 109]. В этнолингвистике термин стереотип понимается как компонент картины мира, суждение относящееся к объекту внеязыкового мира, субъективно представление предмета, в котором присутствуют описательные и оценочные признаки, результат истолкования действительности согласно выработанным познавательным моделям. Это относительно устойчивый обобщающий образ или ряд характеристик, которые, мнению представителей этноса, свойственны им самим ил представителям другого этноса.

Существенными свойствами стереотипов являются эмоционально-оценочный характер, устойчивость, согласованность. Истинность стереотипных представлений является одним из наиболее сложных моментов. С одной стороны, стереотипы формируются под влиянием объективной реальности и воспринимаются представителями этноса как правда. С другой стороны, большинство исследователей полагает, что стереотип только частично отражает объективную реальность.

Принадлежность к определенной культуре определяется наличием базового стереотипного ядра знания, которое воспроизводится в процессе социализации индивидуума и достаточно стереотипного выбора периферии, которая также определяет принадлежность личности к национальной культуре. За любой единицей языка стоит стереотип или стереотипный образ.

Для выявления этнокультурной специфики стереотипов Т.А. Голикова использовала метод ассоциативного эксперимента, данные которого могут служить инструментом обнаружения не только этнической напряженности, но и степени близости этносов, а также средством обнаружения тенденций к ассимиляции. Эта степень близости может осознаваться носителями той или иной этнической культуры, и выявляется в ходе анализа содержания ряда этнически значимых концептов. Анализируя данные эксперимента, исследователь приходит к выводу, что сосуществование этносов образует единое когнитивное пространство, в котором функционируют как исконные когнитивные структуры, так и заимствование. Когнитивное пространство тела знака может изменяться при этническом взаимодействии в связи с необходимостью детализировать когнитивное пространство по аналогии с соседним этносом. Условиями исключения заимствования лексем служат исконность соответствующей лексемы, базовый уровень понятия, неактуальность понятия в картине мира этноса [8, с. 271-273].

А. Вежбицкая предлагает подходить к исследованию национально-культурной специфики через моделирование т. н. «культурных сценариев» на основе универсального метаязыка. Вежбицкая неоднократно подчеркивает, что концептуализация проводится каждой культурно-языковой общностью по-своему. Национально-культурная специфика может быть эксплицирована в виде культурных сценариев, сформулированных в виде лексических универсалий, имеющихся во всех языках мира. Такой метод, по мнению А. Вежбицкой, позволяет «построить универсальную, не зависящую от конкретного языка картину, которая избавит анализ от этноцентричной предвзятости и облегчит процесс сравнения различных культур и их взаимопонимание» [9].

Третье направление характеризуется изучением национально-культурной специфики языковых знаков в аспекте переводческой проблематики. Эти исследования необходимо объединить в отдельную группу, т.к. предыдущие два направления при сопоставлении культурноспецифичных языковых знаков разных языков не ставили перед собой задачи выявления действенного механизма трансформации знаков одной культуры в знаки другой культуры, а описывали и анализировали выявленные несовпадения. Проблема перевода культурноспецифичной информации, заложенной в тексте, – центральная проблема таких исследований.

Одной из наиболее часто используемых для выявления национально-культурной специфики речевой деятельности теорий является теория лакун, разработанная Ю. А. Сорокиным и И.Ю. Марковиной. Лакуной является национально-специфический элемент культуры, непонятный носителю другой культуры. Исследователями также была разработана типология лакун: 1) субъективные, национально-психологические лакуны – национально-психологические особенности участников общения; 2) деятельностно-коммуникативные лакуны – специфика различных видов деятельности, характерных для сопоставляемых культур; 3) лакуны культурного пространства – несовпадения культурных пространств участников; 4) текстовые лакуны – особенности текста, выполняющие функцию инструмента межкультурного общения.

Особую значимость для переводческой деятельности имеют способы элиминирования лакун. Элиминирование лакун есть не что иное, как процесс адаптации «фрагментов ценностного опыта одной лингвокультурной общности, зафиксированных в текстах, адресованных другой лингвокультурной общности» [7, с. 10]. При этом важно учитывать облигативность или факультативность передачи информации в тех или иных зонах культурного поля. Перенос фрагментов опыта осуществляется под влиянием двух факторов: 1) определение цели переноса, т. е. ориентация на максимальную передачу национально-культурной специфики или максимальное приближение текста реципиенту; 2) определение степени значимости фрагментов опыта, подлежащих переносу из одной культуры в другую. В зависимости от этих двух факторов должна быть выбрана адаптационная стратегия: заполнение или компенсация. Заполнение лакуны – раскрытие смысла того или иного понятия, относящегося к другой культуре. Заполнение может быть как поверхностным, так и глубоким, в зависимости от типа текста или адресата.

Компенсация – снятие национально-специфических барьеров в ситуации контакта двух культур. Для облегчения понимания фрагмента чужой культуры в текст вводится элемент культуры реципиента. Компенсация влечет за собой утрату национальной специфики исходной культуры. Одним из видов компенсации является указание на реалию, помогающую понять другую культуру. Компенсация может иметь место там, где сохранить лакуну нельзя, т.к. необходимо сделать текст максимально понятным, а заполнить ее по каким-то причинам невозможно.

Т. Г. Пшёнкина в работе «Психолингвистические основания вербальной посреднической деятельности переводчика» утверждает, что лингвистическая теория перевода не способна эффективно решить проблему перевода культурноспецифического в силу того, что язык в лингвистических моделях является структурой, в исследовательских целях отчужденной от психики носителя, а для межъязыкового перевода, «происходящем при обязательном взаимодействии двух культур/сред, двух картин/образов мира, проблема эквивалентности неминуемо перекрещивается с квазиэквивалентностью, но в этом и заключается базисное свойство межъязыкового перевода как явления межкультурного общения» [10, с. 37].

По мнению Т.Г. Пшёнкиной, задачи, стоящие перед переводчиком, эффективнее решать с позиций психолингвистических моделей перевода, опирающихся на теорию речевой деятельности, теории понимания, разработанные в рамках этой дисциплины, теории порождения речи и текста и теорию лакун. Лакуны фиксируют расхождения между «своей» и «чужой» культурой, причем проблема культурноспецифического в теории лакун «выходит за рамки языковых реалий и распространяется на специфические явления, процессы, поведение, вступающие в противоречие с узуальным семиотическим опытом общающихся» [10, с. 39]. Психолингвистические модели перевода не связывают проблему культурноспецифического исключительно с языковыми соответствиями.

Рассматривая когнитивные модели перевода, Т.Г. Пшёнкина отмечает, что границы, разделяющие когнитивные и психолингвистические модели условны. Переводческая деятельность носит выраженный когнитивный характер. Для ее успешного осуществления необходима определенная общность знаний о мире, так как перевод, будучи культурно обусловленным процессом, вовлекает весь комплекс знаний без разделения на языковые и энциклопедические. Знания о реалии, приравненные к значению ассоциируемой с ней языковой единицей, обусловлен не только свойствами самой реалии, но и деятельностью, в которую она вовлечена. Поскольку характер деятельности от культуры к культуре меняется, не совпадают и значения, меняется конфигурация познавательной структуры реалии. Когнитивная структура, сформированная в определенном культурно-историческом пространстве, испытывает на себе ее влияние. Следовательно, когнитивные структуры/концепты обладают культурной спецификой, и величина эта непостоянна. Соотношение универсального и культурноспецифического в концепте зависит от мотивации, обусловленной характером деятельности владеющего языком. Важным моментом является то, что культурноспецифическое может присутствовать в любом концепте, а не только в т. н. культурных концептах.

Для психолингвистических исследований, по мнению Т.Г. Пшёнкиной, наиболее интересно проявление национально-культурной специфики в том, что ранее представлялось универсальным, т.к. интерпретация соотношения универсального и культурноспецифического целиком зависит от переводчика. Особой задачей является разработка способов локализации культурноспецифической информации. Т. Г. Пшёнкина выделяет три основных принципа, руководствуясь которыми, осуществляется локализация: 1) принцип культурной разработанности (наличие в языке культурно обусловленных синонимических рядов); 2) принцип частотности; 3) принцип «ключевых слов».

Языковые знаки, связанные с передачей культурноспецифической информации, наделены особыми функционально детерминированными свойствами, изначально сопряженными с их семиотической и когнитивной природой.

Т.Г. Пшёнкина приводит типологию вербальных знаков: символические, иконические и индексальные. Эти три типа могут по-разному сочетаться в одном знаке, однако имеют разную природу. Символическое в знаке является постоянным и неизменным. Иконическое связано с денотатом отношением подобия и отражает соотношение между языковой и ментальной структурами. Индексальное в природе знака обусловливает его относительный характер, обязательное соотношение с кодом культуры, в рамках которой они функционируют.

Т.Г. Пшёнкина предлагает строить переводческую стратегию передачи культурноспецифического исходя из следующих положений. Переводчик является не только активным участником процесса межкультурной коммуникации, но и рефлексирующим наблюдателем этого процесса. Переводческая деятельность осуществляется не в «семантическом пространстве одного языка, а в многомерном и разнонаправленном коммуникативном универсуме» [10, с. 109]. Именно переводчик как наблюдатель может определить степень культурной маркированности вербального знака в одной и другой культуре соответственно. Будучи и участником, и наблюдателем процесса межкультурной коммуникации переводчик способен подойти к передачи культурноспецифического двояким образом. Эти подходы традиционно обозначаются в терминологии, предложенной американским лингвистом К. Пайком – etic и emic. Первый характеризуется тем, что объектом наблюдения и анализа являются образы сознания, овнешняемые текстами на двух языках в сходстве и различии. Это универсалистский подход, направленный на объяснение объекта рефлексии. Второй направлен на понимание изучаемых явлений. Объектом анализа выступают культурноспецифические элементы, образы сознания, овнешняемые текстами на одном языке, изучаемые с точки зрения носителя языка.

Т.Г. Пшёнкина предлагает строить переводческие стратегию и по направлению emiceticemic, перемещаясь с позиции участника процесса межкультурной коммуникации на позицию внешнего наблюдателя и обратно. Такой подход обеспечит наиболее полную передачу культурноспецифической информации переводчиком.

Итак, национально-культурная специфика речевой деятельности является объектом исследования нескольких дисциплин, таких как лингвострановедение, лингвокультурология, этнопсихолингвистика, теория перевода.

Исследования ведутся в трех основных направлениях: изучение культурноспецифической составляющей значений культурно-маркированных единиц языка; изучение национально-культурной специфики языкового сознания/мышления определенной нации в целом; изучение национально-культурной специфики языковых знаков в аспекте переводческой проблематики.

Национально-культурная специфика понимается как полное или частичное несовпадение тех или иных компонентов значения вербального знака, обусловленное особенностями восприятия окружающей действительности той или иной лингвокультурной общности.

Национально-культурная специфика проявляется в речевой деятельности в виде стереотипных ситуаций общения, этикетных форм, речевых запретов, стереотипов восприятия, ассоциативных реакциях, специфичных для определенной лингвокультурной общности и отличающих ее от иных лингвокультурных общностей. В ситуации межкультурного общения национально-культурная специфика является одним из основных факторов, затрудняющих взаимопонимание коммуникантов.

Культурноспецифичные компоненты значений находятся на периферии концептов, составляющих национальную картину мира, однако именно они делают ее уникальной по отношению к национальным картинам мира других народов.

В переводческой деятельности, относящейся к межкультурной коммуникации, национально-культурная специфика речевой деятельности составляет одну из основных переводческих проблем, решение которой зависит отряда факторов: особенностей адресата, функциональных особенностей текста, переводческой цели. Выбор переводческой стратегии также зависит от позиции переводчика в акте межкультурной коммуникации.


ЛИТЕРАТУРА


  1. Прохоров Ю.Е. Национальные социокультурные стереотипы речевого общения и их роль в обучении русскому языку иностранцев. – М., 2006.

  2. Верещагин Е.М., Костомаров В.Г. В поисках новых путей развития лингвострановедения: концепция рече-поведенческих тактик. – М., 1999.

  3. Телия ВН. Роль образных средств языка в культурно-национальной окраске миропонимания // Этнопсихолингвистические аспекты преподавания иностранных языков. – М., 1996.

  4. Телия В.Н. Культурно-национальные коннотации фразеологизмов // Славянское языкознание. ХI международный съезд славистов. – М., 1993.

  5. Маслова В.А. Лингвокультурология. – М., 2001.

  6. Красных В.В. Этнопсихолингвистика и лингвокультурология. – М., 2002.

  7. Сорокин Ю.А., Марковина И.Ю. и др. Этнопсихолингвистика. – М., 1988.

  8. Голикова Т.А. Этнопсихолингвистическое исследование языкового сознания (На материале алтайско-русского ассоциативного эксперимента). – М., 2005.

  9. Вежбицкая Анна. Сопоставление культур через посредство лексики и прагматики. – М., 2001.

  10. Пшёнкина Т.Г. Психолингвистические основания вербальной посреднической деятельности переводчика. – Барнаул, 2005.



В. М. Марков, Б. И. Осипов

^ К ПРОБЛЕМЕ ЦЕЛОСТНОГО АНАЛИЗА

СЛОВООБРАЗОВАТЕЛЬНОЙ СИСТЕМЫ ЯЗЫКА


Хотя принцип «где два значения, там два слова» был аргументирован ещё в XIX веке А.А. Потебнёй [1], позднее на справедливость такого подхода к слову указывал Л.В. Щерба [2, с. 290–291], подобную точку зрения высказывали И.С. Торопцев [3; 4], с некоторыми оговорками – В.В. Колесов [5, с. 18–29], ряд зарубежных языковедов (например, Ж. Вандриес [6, с. 169], Т. Милевский [7, s. 80–81]), а начиная с 80-х гг. XX века эту идею развивает целое направление отечественной лингвистики [8; 9, с. 27–29; 10, с. 131–134; 11; 12; 13; 14, с 61–73; 15; 16, с. 19], – тем не менее односторонний подход к словообразованию только как к процессу осложнения производящей основы теми или иными морфемами продолжает преобладать в нашей лексикологии и особенно в лексикографии.

Между тем без учёта семантического словообразования как равноправного с морфемным, протекающего по тем же законам и взаимодействующего с морфемным в ходе эволюции языка, – без учёта этих обстоятельств говорить о теории словообразования как о сколько-нибудь законченной научной концепции совершенно невозможно.

В отечественном языкознании начало активных дискуссий по теории словообразования, само становление этой теории в её современном виде связывают с именем Г.О. Винокура. В таком случае, может быть, на этом учёном и лежит ответственность за то, что теория эта сформировалась в столь однобоком виде? Нет, этого сказать нельзя. Обратим внимание хотя бы на следующее место из его классических «Заметок по русскому словообразованию»: «В слове славный, – пишет Г.О. Винокур, – наблюдаем то производную основу к слава, например, славный полководец, то непроизводную основу, например, славный малый». Далее он сравнивает наказать ‘дать наказ’ (глагол с производной основой) – наказать ‘применить наказание’ (основа непроизводна); положение во гроб (отглагольное существительное с производной основой) – сидячее положение (основа непроизводна) – отчаянное положение (основа также непроизводна), – и заключает: «Мне кажется, вообще можно утверждать, что слова с разной словообразовательной формой – это безусловно разные слова» [17, с. 434–435].

Можно спорить о направлении словообразовательного процесса во втором из приводимых примеров (наказ → наказать или наказать → наказ), но совершенно ясно, что имеет в виду автор: в образовании, скажем, слова положение со значением ‘поза’ суффикс участия не принимает, и в этом смысле основа данного слова непроизводна. Непроизводна потому, что слово это образовано не от слова положить, а от слова положение ‘действие по глаголу положить’ без помощи морфем – метонимически, а от него метафорически (т.е. опять-таки без помощи осложняющих основу производящего слова морфем) произведено и слово положение ‘совокупность обстоятельств, состояние’. Между тем достаточно заглянуть, например, в недавнее переиздание академического «Словаря русского языка» в 4 томах, чтобы убедиться, что этот ряд лексических единиц по-прежнему описывается как одно и то же слово «в разных значениях» [18, с. 266–267].

Бывает и так, что, повторяя мысль Г.О. Винокура об изменении словообразовательной структуры слова как следствии изменения его семантики, новейшие исследователи не хотят видеть вытекающих из неё следствий. Яркий пример такой половинчатости – рассуждения М. В. Панова в его книге «Позиционная морфология русского языка». Отмечая, что есть слова, в которых «одно значение требует членимости основы, выделения аффиксов, а другое не допускает такой членимости», автор рассматривает, в частности, такой пример: «Отпустить: Коней надо отпустить в табун. – Экие ты волосы отпустил!.. В первом случае: коней отпустить... – приставка выделяется. Но пустить волосы нельзя – приставка не выделяется. В обоих случаях отпустить – дать свободу, не стеснять, оба значения родственны» [19, с. 94–95]. Конечно же, в последней фразе следовало бы сказать «оба слова родственны»: иначе получается, что одно и то же слово является и производным, и непроизводным.

Самоочевидно, что подобная половинчатость – шаг назад по сравнению с Г.О. Винокуром.

Нельзя сказать, чтобы о семантическом словообразовании в нашей лексикологической литературе совсем не говорилось. Однако зачастую высказываемые по этому вопросу положения не выдерживают критики.

Рассмотрим две наиболее авторитетных точки зрения на проблему, имеющие хождение в современных работах, в частности, в учебной литературе для студентов.

Р.А. Будагов, признавая лексико-семантический способ в качестве одного из способов словообразования, рассматривает его как результат «распада полисемии»: «Для того чтобы неодинаковые значения слова образовали омонимы, т.е. стали самостоятельными словами, следует проследить (?) всё их «поведение» в языке, которое подтверждало бы утрату былых семантических связей» [20, с 52].

Такая постановка вопроса находится в полном противоречии с пониманием производного слова вообще: пока любое вновь образованное слово не отстоялось в своей изолированности, пока оно не испытало того, что принято называть деэтимологизацией, оно находится в очевидной семантической связи с производящим словом, будучи при этом вполне отдельной, самостоятельной лексической единицей. Очевидно, что у Р.А. Будагова под семантическим словообразованием разумеется не появление омонима (омоним возникает сразу, как только появляется новое значение!), а утрата производности семантическим дериватом, его превращение в непроизводное слово.

Из авторов широко используемых учебных пособий такое понимание дела представляет ещё Н.М. Шанский [21, с. 256–263], который пишет: «Лексико-семантический способ словообразования заключается... в том, что разные значения одного и того же слова превращаются в разные слова, осознающиеся как этимологически самостоятельные и независимые друг от друга, или в том, что за существующим в языке словом закрепляется значение, которое с ранее ему свойственным как производное и основное не связано» [21, с. 256]. Такую же трактовку находим и в упомянутом выше новейшем пособии М.В. Панова.

Трактовка эта мало что даёт для понимания семантического способа образования слов, но по крайней мере не запутывает дела в такой степени, как другая широко распространённая точка зрения на этот вопрос, принадлежащая Е.А. Земской. В её учебнике для студентов изложение словообразовательных проблем начинается с разделения синхронического и диахронического словообразования. «Синхроническое словообразование, – пишет Е.А. Земская, – изучает отношения сосуществующих единиц, диахроническое – превращение одних единиц в другие» [22, с. 6]. Но отношения – это отношения, а не процессы. Анализируя отношения, мы не можем ставить вопроса об образовании каких бы то ни было единиц, будь то фонемы, морфемы или слова. Так, в синхронии существуют чередования, но не существует вопроса о том, какая ступень того или иного чередования является первичной, какая вторичной. Констатируя, что в цепочке подходы – подходящий – подхожу есть чередование фонем <d//d’//z>, мы не можем из этой констатации заключить, какая фонема является в этом ряду более ранней, какая – более поздней по происхождению. Это вопрос диахронического анализа: только он позволяет установить, что и <ž> возникли из , а не наоборот, и выяснить, как именно это произошло. Соответственно и при сопоставлении разновидностей морфемы, находящихся в отношении варьирования (например, ход- и хож-) мы не ставим вопроса о том, какой из синхронно сосуществующих вариантов является исходным, более ранним. Но ведь точно так же в синхроническом плане не стоит вопроса, подход происходит от подходить или наоборот. С синхронической точки зрения мы имеем здесь только семантическую соотносительность и не более того.

Как только мы поднимаем вопрос о том, что от чего образовано, мы переходим в область диахронии. Следовательно, словообразование, если понимать под ним возникновение новых слов, – дисциплина целиком диахроническая.

При этом диахронию нельзя, конечно, понимать как сопоставление языковых состояний, разделённых, скажем, столетием. Диахроническим является сопоставление любых разновременных фактов, хотя бы они были разделены одним днём. Если вчера данного слова не было, а сегодня оно появилось, – перед нами проявление процесса, т.е. диахронического движения, развития языка. Неужели мы, наблюдая, как на наших глазах возникают новые слова, должны, чтобы получить право заявить о развитии лексического состава языка, сидеть и ждать, когда «наступит история», как говаривал Козьма Прутков?

Но продолжим анализ позиции Е.А. Земской. Одна путаница порождает другую. Признавая лексико-семантический способ словообразования в том же примерно смысле, что и цитированные выше авторы, Е.А. Земская однако разъясняет: «Лексико-семантический способ действует в сфере диахронического словообразования. Слова, образованные этим способом, обычно бывают продуктом длительного исторического развития. Многие из них в системе современного языка являются непроизводными, т.е. не связаны со словами, породившими их когда-то... Изучение путей и способов образования таких слов – задача исторического языкознания» [22, с. 170–171]. Здесь что ни слово, то повод для недоумения. Во-первых, что значит «обычно бывают продуктом длительного исторического развития»? Значит, не всегда? И какое значение для образования нового слова имеет длительность или быстрота развития того источника, из которого оно появилось? Во-вторых, как понимать, что в современном языке непроизводны «многие» из этих слов? Значит, есть и производные? Тогда почему семантические переносы исключаются из словообразования? И, наконец, если то или иное слово в современном языке непроизводно, то какое отношение оно имеет к существующим в этом языке словообразовательным способам? И, наконец, что такое в понимании Е.А. Земской историческое языкознание: это языкознание, которое подходит к языку исторически, или языкознание, занимающееся прошлым? Сопоставлением настоящего с прошлым? С каким прошлым: любым или только отдалённым?

Естественно, что семантическое словообразование – результат тех или иных сдвигов в семантике, наращения, утраты или перераспределения семантических компонентов. Но это же самое относится и к словообразованию морфемному. Слово атом со значением ‘атомная наука и промышленность’ (мирный атом) есть результат наполнения производящего атом ‘элементарная частица’ новым содержанием. Но то же самое относится и к суффиксальному образованию атомщик. Оно предполагает такое же семантическое развитие производящего слова. Слово торг должно было появиться не только в его современном значении, но и получить иронические ассоциации, чтобы от него образовались суффиксальные производные торгаш или новейшее просторечное торгушка ‘торговая точка’.

Накопление нового семантического потенциала происходит постепенно в любом случае, но как только это накопление осознано, так в любом случае единовременно, «разовым» порядком совершается словообразовательный акт. Различие лишь в том, что при семантическом словообразовании возникает новое сочетание слов, а при морфемном – новое сочетание морфем. Тот студент, который первым вместо словарный кабинет сказал словарный («Пойду в словарный»), и тот, который в том же смысле сказал словарка («Словарка открылась»), – оба совершили один и тот же словообразовательный акт, только первый – семантическим способом (конверсии), а второй – морфемным способом (суффиксации). И там, и там перед нами факт «превращения одних единиц в другие», т.е. факт диахронии. Разносить по синхронному и диахронному ведомствам явления, одинаковая природа и параллелизм которых очевидны, значит вносить заведомую неразбериху ради совершенно непонятных целей.

Итак, термин «полисемия» если и мог бы быть сохранён, то разве лишь как наименование одной из разновидностей омонимии – омонимии, возникающей не в результате случайных совпадений внешнего облика слов из-за фонетических процессов или иноязычных заимствований, а в результате процессов семантического словообразования. Однако длительное и активное употребление данного термина в смысле «разных значений одного и того же слова» чревато путаницей и делает целесообразность его сохранения достаточно проблематичной.

Впрочем, термин «полисемия» часто заменяют термином «лексико-семантическое варьирование слова». В связи с этим возникает вопрос: отвергая полисемию в привычном смысле этого термина, не отвергаем ли мы и возможности варьирования лексических единиц? Ведь если так, то слово оказывается в совершенно особом положении, поскольку все другие языковые единицы варьируются: общеизвестно, что варианты в виде звуков (аллофонов) имеет фонема и что существуют алломорфы у морфемы.

Заметим однако, что варьирование одной и той же единицы – вещь, которую обычный носитель языка нормально не замечает. Аллофоны одной и той же фонемы, как бы они ни были различны между собой в чисто произносительном плане, осознаются как сходные, поскольку имеют общие дифференциальные признаки, и наоборот: как бы ни были близки в произносительном плане аллофоны разных фонем, они различаются любым говорящим, поскольку имеют по крайней мере один несовпадающий дифференциальный признак. В слове аналогами дифференциальных признаков являются такие компоненты значения, которые образуют понятийное (концептуальное) и оценочное (коннотативное) содержание слова. Однако в обиходном сознании слово выступает как обозначение некоторой суммы сходных объектов, причём говорящий нормально не анализирует сходные и несходные черты этих объектов. Вряд ли, например, рядовой носитель русского языка легко сформулирует, какие признаки входят в понятийное содержание слова стол, хотя всегда безошибочно скажет, стол перед ним или, например, стул. Это бытование слова как обозначения суммы известных объектов со всеми их индивидуальными особенностями называют денотативным значением слова или, в других терминах, семантической синкретой. Изменение денотативных компонентов значения – это и есть варьирование слова. Слово стол варьируется тогда, когда обозначает стол деревянный и металлический, жёлтый и чёрный, круглый и квадратный и т.д. Но стол как набор продуктов – не вариант, а другое слово.

Из авторов учебных пособий для студентов на изменение денотативного содержания слова едва ли не первой обратила внимание Э.В. Кузнецова, которая иллюстрирует это явление примерами морской и театральный бинокль; мокрый снег и асфальт. К сожалению, она обозначает это явление не совсем внятным термином «семное варьирование» (неясно, набор сем варьируется или сами семы), а главное – включает в понятие вариантов также и традиционные «полисеманты» [23, с. 120]. Перед нами снова половинчатая позиция: явление отмечено, но следствия его не оценены.

Другое дело, что граница между концептуальным и денотативным содержанием слова исторически подвижна, семы из одного разряда могут переходить в другой. Это наиболее наглядно можно иллюстрировать историей денежных номиналов в русской разговорной речи. Пока слово катъка служило наименованием царской сторублёвой купюры с портретом Екатерины II, наличие этого портрета входило в понятийное значение слова. После же революции (вплоть до наших дней) катькой называется купюра того же номинала, но уже без портрета знаменитой царицы. Следовательно, этот компонент значения из понятийного стал денотативным. Другой пример. Слово полтинник включало в своё понятийное содержание не только компонент «половина сотни», но и компоненты ‘монета’ и ‘копейка’. Однако в период инфляции 90-х гг. XX в. полтинником стали называть не 50 копеек, а сначала 50 рублей (причём независимо от того, монета это или купюра), а затем и 50 тысяч рублей. Два последних компонента перешли, таким образом, из концептуальных в денотативные. Обратный пример. В разные периоды отечественной истории зелёными, зелёненькими называли купюры разного достоинства, но зелёного цвета. С появлением современных российских купюр, в которых цвет и номинал не соотносятся (зелёными стали купюры большинства номиналов), наименования зелёные, зелёненькие начали применяться только к долларам США, т.е. кроме компонентов ‘цвет’ и ‘купюра’ в понятийное значение вошёл и компонент ‘национальная принадлежность валюты’, прежде являвшийся денотативным. Однако подобное перераспределение семантических компонентов есть уже словообразование, а не варьирование слова. Для признания этого факта нужна известная теоретическая смелость, но хотелось бы думать, что она будет проявлена.

Сложной и недостаточно исследованной является проблема отношений между словообразованием и символическим значением слова. Если под символом понимать явление, аналогичное метафоре и метонимии, но не в сфере слов, а в сфере реалий, то возникает вопрос, почему, например, если чёрный цвет как реалия стал для русских символом скорби, то эта символика породила также и слово чёрный со значением ‘печальный, связанный с тяжёлыми переживаниями’, а вот если берёза как реалия стала символом России, то эта символика не породила ни слова берёза, ни слова берёзовый со значениями, соответственно, ‘Россия’, ‘русский’. В сколько-нибудь обобщённом виде условия, при которых символика реалий отражается или, наоборот, не отражается в метафоризации и метонимизации слов, пока что не сформулированы. Это не единственная проблема, которая ждёт своего решения в сфере семантического словообразования, но, несомненно, одна из важнейших.

Несколько замечаний терминологического характера. В своё время Л. В. Щерба, отмечая ошибочность мнения о возможности нескольких значений у одного и того же слова, употребил по отношению к внешней оболочке лексической единицы термин «фонетическое слово»: «Неправильно думать, что слова имеют по нескольку значений: это в сущности говоря формальная и даже просто типографская точка зрения. На самом деле мы имеем всегда столько слов, сколько данное фонетическое слово имеет значений» [2, с. 290]. Однако термин «фонетическое слово» употреблён здесь явно лишь за неимением лучшего: ведь, строго говоря, фонетическое слово – это оболочка конкретной словоформы, а не лексемы в целом, а кроме того, этот термин неудобен в силу его составного характера, оформленности в виде словосочетания. Думается, в настоящее время для обозначения фонетической оболочки слова более предпочтительным является термин «фонематив». Возможно также использование термина «экспонент» [24, с. 25].

В связи с фонетической стороной дела остановимся ещё на одном моменте. При семантическом словообразовании производное слово, отмежевавшись от производящего по значению, нередко проявляет тенденцию и к отмежеванию по форме, т.е. к обретению нового экспонента. В русском языке это иногда проявляется в определённом изменении состава фонем (падеж – падёж), но чаще – в появлении нового акцента или в распределении акцентных вариантов по значениям (зáмок – замóк, трýсить – труси́ть, вре́менный – временно́й). Интересны в связи с этим те «орфоэпические легенды», которые бытуют среди носителей городского просторечия. Широко распространено, например, убеждение, что «кварта́л – это в городе, а в году – ква́ртал», что «колокол звони́т, а телефон зво́нит». Не так давно один из слушателей популярной передачи московского радио «Как это по-русски?» утверждал, что «дóговор – это процесс, а документ, полученный в результате этого процесса, – догово́р». А один из участников орфографических дискуссий 60-х гг. предлагал писать циган в значении ‘национальность’, но цыган в значении ‘бродяга’. В связи с этим последним словом заметим, что имеющийся в просторечии акцентный вариант цы́ган, по нашим наблюдениям, чаще употребляется именно в значении национальности (укажем хотя бы на известную песню «Ехал цы́ган по селу верхом...»). При всей ненормативности подобных разграничений они по-своему знаменательны. В них проявилась тенденция, которая лишний раз демонстрирует самостоятельность лексический единицы, образовавшейся семантическим способом.

Вместе с тем подобные факты, как нормативные, так и ненормативные, позволяют поставить вопрос о существовании в русском языке ещё и фонетического способа словообразования. Конечно, способ этот у нас не представлен так широко, как в некоторых неславянских языках (хотя бы в английском, где акцент применяется для противопоставления глаголов и отглагольных существительных типа forecást – fórecast ‘предсказать – предсказание’), он находится на периферии словообразовательной системы и при этом являет собой как бы порождение способа семантического, но вместе с тем его наличие, по-видимому, не должно вызывать сомнения.

Но если фонетический способ – периферия словообразования русского языка, то этого никак нельзя сказать о способе семантическом. К сожалению, пока нет сколько-нибудь обширной статистики, которая показала бы, как слова, образованные семантическим и морфемным способом, количественно соотносятся в реальных русских текстах разных жанров. Но даже самая приблизительная прикидка [25, с. 189–192] говорит о том, что число семантических образований во всяком случае сопоставимо с числом морфемных, и исключать их из рассмотрения при анализе словообразовательных процессов и типов, словообразовательных цепей и гнёзд – значит представлять всю систему словопроизводства не только в одностороннем, но и в искажённом виде. В небольшом тексте, проанализированном там, число семантических образований относится к числу морфемных примерно как 1:3.

За последние 15–20 лет исследователи, работающие в русле семантического словообразования, сделали немало: они показали сущность словообразовательного типа при этом словообразовательном способе (И.Э. Еселевич), параллелизм и взаимодействие семантических и морфемных образований в целом ряде лексико-семантических групп (Э.В. Маркова и др.), активность семантического образования слов на разных этапах истории языка (Г.А. Николаев и др.), разное место метафоры и метонимии в разные периоды языковой истории (В.В. Колесов). Однако слабо ещё исследованы метафора и метонимия как словообразовательные способы (а не тропы) на материале художественной речи (по этой теме можно пока назвать лишь несколько работ Е.Б. Сухоцкой). Не до конца осмыслен теоретически и недостаточно проработан практически соответствующий подход к слову в лексикографии, хотя определённый опыт накапливается и здесь, причём опыт весьма положительный. Первым законченным лексикографическим трудом, созданным на базе подхода к метафорическим и метонимическим образованиям как к самостоятельным лексическим единицам, стали дополнительные тома «Словаря русских старожильческих говоров Среднего Прииртышья» (вып. 1 – Омск, 1998, вып. 2 – Омск, 2003) и «Словарь современного русского города (М., 2003), все под редакцией Б.И. Осипова. Опыт показал не только теоретическую целесообразность, но и практическое удобство подобного подхода – несмотря даже на то, что основные тома указанного диалектного словаря, выходившие под редакцией Г.А. Садретдиновой, создавались на традиционной «полисемической» базе.

В связи с этим последним пунктом заметим, что отказ от извечных потуг лексикографов разграничить омонимию и полисемию вовсе не означает простого переименования второй в первую и какого-то искусственного, механического упрощения задачи. Сложности в деле семантического анализа слова – следствие объективных свойств самого слова, они останутся всегда, но при предлагаемом нами подходе обретают принципиально иной характер. Да, иногда достаточно бывает развести «значения» по разным словарным статьям, но очень часто указанный подход позволяет особенно ясно увидеть один из весьма распространённых недостатков словарей – смешение понятийного и конкретно-предметного значения слова. Этим особенно страдают диалектные словари. Например, во многих русских говорах встречается слово гоить. Известно, что исторически оно связано с жить (где представлена иная ступень чередования oi // ei и как следствие – первая палатализация g). Его изначальное значение – ‘делать что-либо пригодным для жизни’, затем – ‘пригодным для использования, употребления’. Ясно, что способы сделать тот или иной предмет пригодным для использования зависят от того, что это за предмет. И вот в словарях появляются десятки «значений» этого слова (в «Словаре русских народных говоров» их зафиксировано 20 [26, с. 279–280]). Среди них и такие, как ‘хорошо кормить, холить’ (гоить лошадей), ‘устраивать, приготовлять’ (гоитъ лодку, домишко), ‘приводить в порядок’ (гоить около дома, гоить сковороду), ‘очищать’ (гоить зерно) и т. п. Конечно, чтобы делать пригодной для использования лошадь, её надо кормить, дом – строить, а зерно – очищать. Но ведь это то же самое, что находить разные значения, например, у слова человек, когда мы называем этим словом мужчину и когда называем женщину. Способ, каким делают тот или иной предмет пригодным для использования, не входит в понятийное, концептуальное содержание слова гоить: кормление, очистка, уборка, строительство – всё это денотативные, конкретно-предметные компоненты семантической структуры рассматриваемого слова, частные проявления названного им общего действия. Другое дело, когда на основе энантиосемии экспонент гоить начинает употребляться со значением ‘портить’ или на основе метафоры – со значением ‘наказывать (бить или ругать)’ (ср. чистить со значением ‘бить, пороть’). В последних случаях перед нами, безусловно, другие значения – и другие слова, слова-омонимы.

Ясно, что в решении подобных вопросов требуется не менее, а зачастую и более тщательный анализ семантической структуры, чем при традиционном «полисемическом» подходе, но этот анализ носит характер не тех малоплодотворных усилий, которые в огромном числе случаев заканчиваются всё-таки слишком сомнительными результатами, а характер действительного проникновения в глубь семантической структуры слова.

Словообразование как часть лексикологии при таком понимании дела приходит к согласованию формальной и содержательной сторон слова, предлагая вниманию исследователей множество неразработанных тем, представляющих значительный интерес с точки зрения теории и истории языка.

Мы рассмотрели здесь проблему на русском материале, но едва ли может быть сомнение в её большом общетеоретическом значении.

В связи с этим нельзя не сказать, что противники излагаемой нами точки зрения либо повторяют старые, давно опровергнутые аргументы против неё, либо, чаще всего, вообще её замалчивают [27]. Последнее объясняется, может быть, и тем, что данная теория разрабатывается и апробируется преимущественно в провинциальных научных центрах. Однако это доказывает лишь одно: что университеты и другие научные центры, находящиеся на географической периферии нашей страны, не являются сегодня периферией науки (как, впрочем, не являлись и прежде: достаточно вспомнить хотя бы того же А.А. Потебню, чьи работы при жизни публиковались, как известно, в Харькове и Воронеже). Поэтому одна из целей данной статьи состоит и в привлечении к обсуждаемой в ней проблеме внимания самых широких кругов лингвистов, как провинциальных, так и столичных. Мы готовы выслушать любые возражения и сомнения, готовы участвовать в любой, самой горячей полемике. Проблема этого, несомненно, заслуживает.


ЛИТЕРАТУРА

  1. Потебня А.А. Из записок по русской грамматике. – М., 1968. Т. III.

  2. Щерба Л.В. Опыт общей теории лексикографии // Языковая система и речевая деятельность. – Л., 1974. – С. 290–291.

  3. Торопцев И.С. Очерк русской ономасиологии (Возникновение знаменательных лексических единиц): Автореф. дис. ... д-ра филол. наук. – Л., 1970.

  4. Торопцев И.С. Словопроизводственная модель. – Воронеж, 1980.

  5. Колесов В.В. Исторические основания многозначности и лингвистические средства её устранения // Русское семантическое словообразование. – Ижевск, 1984. – С. 18–29.

  6. Вандриес Ж. Язык. – М., 1937.

  7. Milewski T. Językoznawstwo. – Warszawa, 1967.

  8. Марков В.М. О семантическом способе словообразования в русском языке. – Ижевск, 1981.

  9. Еселевич И.Э. Словообразовательный тип при семантическом словообразовании // Учебные материалы по проблеме синонимии. – Ижевск, 1982. Ч. 2.

  10. Осипов Б.И. О лексикографической интерпретации семантического словообразования // Русское семантическое словообразование. – Ижевск, 1984.

  11. Балалыкина Э.А., Николаев Г.А. Русское словообразование: Учебн. пособие. – Казань, 1985.

  12. Николаев Г.А. Теоретические проблемы русского исторического словообразования. – Л., 1988.

  13. Осипов Б.И., Боброва Г.А. и др. Лексикографическое описание народно-разговорной речи современного города: Теоретические аспекты. – Омск, 1994.

  14. Сухоцкая Е.Б. Метафора и лексическая организация поэтического текста // Человек. Культура. Слово: Мифопоэтика древняя и современная. – Омск, 1994. Вып. 2.

  15. Пильгун М.А. Семантическое словообразование в сфере экспрессивно-оценочной лексики // Вестник университета Российской академии образования. – 1997. – № 1.

  16. Семантическая деривация и её взаимодействие с морфемной. – Омск, 2003.

  17. Винокур Г.О. Заметки по русскому словообразованию // Избр. раб. по русскому языку. – М., 1959.

  18. Словарь русского языка. В 4-х тт. – М., 1987. Т. III.

  19. Панов М.В. Позиционная морфология русского языка. – М., 1999.

  20. Будагов Р.А. Введение в науку о языке. – М., 1965.

  21. Шанский Н. М. Очерки по русскому словообразованию. – М., 1968.

  22. Земская Е. А. Современный русский язык: Словообразование. – М., 1973.

  23. Кузнецова Э. В. Лексикология русского языка. – М., 1989.

  24. Маслов Ю.С. Введение в языкознание. – М., 1987.

  25. Осипов Б.И. Краткий курс русского языка. – Омск, 2003.

  26. Словарь русских народных говоров / Гл. ред. Ф.П. Филин. – Л., 1970. Вып. 6.

  27. Современный русский язык: Фонетика. Лексикология. Словообразование. Морфология. Синтаксис / Под ред. Л.А. Новикова. – СПб., 1999.



Н.М. Нестерова

^ ПЕРЕВОД В СВЕТЕ ТЕОРИИ СМЫСЛА А.И. НОВИКОВА


Тема данной статьи возникла в связи с последними работами Анатолия Ивановича Новикова («Содержание и смысл текста», «Смысл: семь дихотомических признаков», «Смысл как особый способ членения мира в сознании», «Доминантность и транспозиция в процессе осмысления текста» и та неоконченная монография, которую автор планировал назвать «Текст и его смысловые доминанты»), ключевым вопросом которых была феноменологическая суть понятия «смысл».

Исходя из двойственной природы семантики текста, А.И. Новиков считал принципиально важным найти ту демаркационную линию, которая разделяет понятия «содержание» и «смысл» текста. Он нашел ее в способе проецирования содержания и смысла на сферу сознания, предположив, что содержание – это проекция текста на сознание, а смысл – это проекция сознания на текст. Таким образом, содержание и смысл, будучи оба результатами понимания, представляют собой разные ментальные образования, и, соответственно, в основе их формирования лежат различные речемыслительные механизмы: «Содержание формируется как ментальное образование, моделирующее тот фрагмент действительности, о котором говорится в тексте, а смысл – это мысль об этой действительности, т.е. интерпретация того, что сообщается в тексте. Содержание базируется на денотативных (референтных) структурах, отражающих объективное «положение вещей» в мире. Смысл же базируется в определенной степени на уяснении «сути дела», запрограммированной автором в замысле текста, который при восприятии предстает как некоторый код, который следует расшифровать» [5, с. 5]. Из вышесказанного можно сделать вывод: содержание объективно (и поэтому его можно моделировать), смысл же всегда субъективен. Отсюда еще одно очень важное заключение: «Текст сам по себе не имеет смысловой структуры. Смысловая структура является принадлежностью не текста, а смысловой сферы личности, воспринимающей и осмысливающей текст. Принадлежностью текста является структура содержания, понимаемая как такое образование, которое формируется в сознании под непосредственным воздействием всей совокупности языковых средств, составляющих этот текст, и которое базируется на координатах объективной действительности, отражаемых сознанием и позволяющим ориентироваться личности в этой действительности» (выделено нами. – Н.Н.) [6, с. 179].

Осознавая, что смысл нельзя наблюдать непосредственно, А.И. Новиков искал косвенные его проявления. К ним он относил различного рода вторичные тексты: пересказ своими словами исходного текста, аннотацию, реферат, конспект, наконец, представление содержания текста в виде набора ключевых слов, основных тезисов, планов и др. При этом ученый подчеркивал, что «многообразие видов вторичных текстов определяется теми конкретными задачами, которые решает субъект вторичной текстовой деятельности и свидетельствует, как можно предположить, не об одномерности проекции текста. Результаты вторичной деятельности можно рассматривать как обратную проекцию внутреннего представления текста вербальными средствами» [6, с. 157]. (Нужно отметить, что вторичность как текстовая категория, вторичный текст и его виды также были в числе исследовательских проблем, занимавших ученого).

Среди упомянутых видов вторичных текстов перевод, как мы видим, не был назван, хотя совершенно очевидно, что по своей онтологической сути перевод есть вторичная текстовая деятельность, где задача текста перевода как вторичного – репрезентировать, представлять оригинал в иной лингвокультурной среде. Исходя из вторичности перевода, считаем, что сопоставление текстов перевода и оригинала может быть использовано для выявления сущности смыслового (sensus pro senso) перевода, который еще со времен Цицерона и Св. Иеронима считался наиболее приемлемым способом перевода, поскольку всегда интуитивно сознавалось, что инвариантом (и объектом) при переводе должен быть смысл.

Исходя из предложенных А.И. Новиковым определений содержания и смысла как проекций, связывающих сознание и текст, перевод можно представить как поэтапный переход от T1 к T2, первый этап которого – это многоразовое и разнонаправленное проецирование. Весь же процесс можно описать следующим образом: при восприятии оригинала T1 его содержание (как модель некой предметной ситуации, представленная соответствующими языковыми средствами) проецируется на сознание переводчика, сознание «реагирует» на эту проекцию и «включает» имеющуюся в нем информацию относительно спроецированной ситуации и ее элементов, а также весь спектр ассоциаций. Происходит рациональная и эмоциональная «оценка» данной ситуации, т.е. «придание» («приписывание») смысла воспринимаемому тексту. Оценка находит отражение в выбираемых переводчиком языковых средствах языка перевода. Переводчик может остановиться на уровне содержания, и тогда в тексте перевода мы скорее всего увидим лексический параллелизм с текстом оригинала (словарные соответствия), или перейти на уровень смысла, что должно найти отражение в вариативности используемых языковых средств. Отдаем себе отчет, что на выбор стратегии перевода будет влиять и конкретный языковой материал, под воздействием которого формируется в сознании переводчика образ текста: он может стимулировать переводчика как к содержательному, так и смысловому переводческому решению. Это, как нам представляется, зависит от тех смысловых потенций, которые содержатся в конкретном языковом выражении, от степени его «семантической неопределенности». Однако в любом случае «смысловой сдвиг» неизбежен: он есть объективное следствие субъективной природы смысла.

В экспериментальном исследовании смысла, подробно описанном в работе «Доминантность и транспозиция в процессе осмысления текста», в качестве одного из методов анализа А.И. Новиков использовал сопоставление языковых средств, используемых испытуемыми при решении задач, которые автор называет соответственно задачами «на содержание» и задачами «на смысл», с языковыми средствами, принадлежащими исходному тексту. Согласно результатам, полученным в ходе эксперимента, при решении разных задач фигурирует различная лексика: в первом случае это так называемая «экзо-лексика», во втором – «эндо-лексика». Различаются эти два вида языковых средств тем, что в первом случае это слова, которые принадлежат тому, кто воспринимает текст, во втором – это слова, содержащиеся в воспринимаемом тексте. В случае перевода мы не можем говорить об эндо-лексике и экзо-лексике в прямом смысле. Однако считаем возможным различать при анализе переводов закономерные «ожидаемые» соответствия (назовем условно такие соответствия «эндо-лексикой») и, наоборот, совсем «неожиданные» (их будем считать «экзо-лексикой»). Представляется вполне оправданным рассматривать наличие в тексте перевода названных типов лексики как показатель степени вторичности: чем выше содержание экзо-лексики в переводе, тем менее он вторичен, и наоборот, большой процент эндо-лексики свидетельствует о большей вторичности данного текста перевода.

Проведенное исследование, в котором студентам III курса специальности «Перевод и переводоведение» Пермского государственного технического университета было предложено перевести с английского языка 5 оригинальных текстов – научный, официально-деловой, рекламный, научно-популярный и художественный – показало, что наибольшее количество экзо-лексики содержат переводы художественного текста, наименьшее – переводы научного текста. Рекламный, научно-популярный и официально-деловой занимают промежуточное положение по степени убывания экзо-лексики. Таким образом, перевод научного текста можно считать наиболее «вторичным», более зависимым от оригинала, более близким к нему, а перевод художественного текста наиболее «первичным», более самостоятельным и, соответственно, более удаленным от оригинала. Эти результаты можно и нужно было ожидать (они совпадают и с результатами А.И. Новикова), т.к. именно художественный перевод обычно и называют «искусством» или «разновидностью художественно-творческой деятельности». Однако и художественный текст может быть различен, может содержать больше или меньше скрытых смыслов, «провоцирующих» на соответствующее творчество переводчика, на его большую или меньшую вольность. Чем больше «многосмысленности» (или «художественности») в тексте, тем большее количество экзо-лексики можно ожидать в переводе и тем выше будет степень его первичности.

Известно, что вторичность текста перевода зависит и от личности переводчика, от его переводческого кредо, от степени «видимости»/ «невидимости» переводчика. Как остроумно заметил С. Аверинцев, крайними случаями позиции переводчика являются «либо самодержавная субъективность, либо вассальная служба при оригинале» [1, с. 155]. Большинство переводчиков редко придерживаются названных «крайних» позиций, это всегда взаимодействие «своего» и «чужого», но тяготение к той или иной можно увидеть в переводческом творчестве. В отечественной истории классическим примером двух типов переводчика являются, как известно, М. Лозинский и Б. Пастернак, авторы двух различных русскоязычных «Гамлетов», характеристику которых находим у самого Пастернака. Так, о переводе Лозинского он писал: «В смысле близости в соединении с хорошим языком и строгой формой идеален перевод Лозинского. Это и театральный текст, и книга для чтения, но больше всего это единственное пособие для изучающего, не знающего по-английски, потому что полнее других дает понятие о внешнем виде подлинника и его словесном составе, являясь их послушным изображением». О своем же тексте поэт говорил: «От перевода слов и метафор я обратился к переводу мыслей и сцен. Работу мою надо судить как русское оригинальное драматическое произведение, потому что, помимо точности, равнострочности с подлинником и прочего, в ней больше всего той намеренной свободы, без которой не бывает приближения к большим вещам» [3, с. 573]. «Переводы немыслимы, потому что главная прелесть художественного произведения в его неповторимости, а, с другой стороны, переводы мыслимы, потому что в идеале и они должны быть художественными произведениями и, при общности текста, становиться вровень с оригиналом своей собственной неповторимостью» (выделено нами. – Н.Н.) [8, с. 155]. Пастернак и Лозинский, переводческое творчество которых составляет «золотой фонд» отечественной переводной литературы, очень часто становятся предметом сопоставления двух подходов к переводу. Так, Ю.А. Сорокин в своей полемической работе «Существует ли художественный перевод?», говоря о переводческой креативности, подчеркивает, что Пастернак в силу свой сильной креативности навязывал тем, кого он переводит, собственную ритмическую и стилистико-тропологическую манеру, в то время как Лозинский реализовывал свою креативность в формах переводимого им автора [7, с. 229].

Итак, в отношении личности переводчика можно сказать, что чем больше в нем своего авторского ego, тем менее вторичен его текст, и чем больше переводчик только «посредник», тем вторичнее его текст. Различие переводчиков заключается в степени интенсивности, с которой они «выталкивают оригинал» из рождающегося текста. Переводчик сам для себя выбирает эту стратегию, сам решает – быть «невидимым» или «видимым», растворяться или нет в авторе и его тексте. Пастернак выбирает вторую стратегию, отказываясь перевоплощаться в автора и подавлять собственную индивидуальность, в своих переводах он всегда остается Пастернаком со своим ярко выраженным творческим, поэтическим «ego». М. Лозинскому, наоборот, ближе первая стратегия.

Рассмотрим один небольшой отрывок из текста «Гамлета» (реплику Гамлета в разговоре с его «друзьями» – Розенкранцем и Гильденстерном) в переводах Пастернака и Лозинского:

Beggar that I am, I am even poor in thanks; but I thank you: and sure, dear friends, my thanks are too dear, a halfpenny. Were you not sent for? Is it your own inclining? Is it a free visitation? Come, deal justly with me: come, come; nay, speak.

Такой нищий, как я, беден даже благодарностью; но я вас благодарю: хотя по правде, дорогие друзья, моя благодарность не стоит и полгроша. За вами не посылали? Это ваше собственное желание? Это добровольное посещение? Ну, будьте же со мной честны; да ну же, говорите. (М. Лозинский)

При моей бедности мала и моя благодарность. Но я благодарю вас. И, однако, даже этой благодарности слишком много для вас. За вами не посылали? Это ваше собственное побуждение? Ваш приезд доброволен? А? Пожалуйста, по совести. А? А? Ну, как? (Б. Пастернак)

Различие очевидно. Русский пастернаковский (не шекспировский!) текст и вполне «близкий к оригиналу» по построению фразы и словам текст Лозинского. Выделенные слова в переводах означают те самые закономерные соответствия, или эндо-лексику. Различие количества таких слов в переводах Лозинского и Пастернака очевидно: у Лозинского из 43 слов совпавшими со словами оригинала можно считать 34, а у Пастернака из 39 – 16. Бесспорно, данные отрывки и цифры нельзя рассматривать как репрезентативные, но считаем, что они являются очень показательными примерами зависимости степени вторичности перевода от степени «видимости» в нем переводчика.

Для получения более убедительной картины зависимости вторичности текста перевода от личности переводчика было проанализировано двенадцать переводов 66-го сонета Шекспира, который относится к числу самых переводимых. Это тот сонет, про который М.М. Морозов сказал, что его «можно бы поставить эпиграфом к великим трагедиям Шекспира» [4, с. 283]. Популярность данного сонета в русском культурном пространстве, как и монолога Гамлета, по всей видимости, объясняется удивительным соответствием всей его тональности нашей русской ментальности: он очень естественно вписывается в наш смысловой универсум, в котором главными концептами, по мнению А. Вежбицкой, являются душа, тоска, судьба и для которого характерны эмоциональность, а также любовь к морали и категоричным моральным суждениям [2, с. 33–34]. Все это мы и находим в данном шекспировском сонете.

В качестве метода сопоставления был выбран количественный анализ эндо-/экзо-лексики, о которой речь шла выше. Исходя из того, что в тексте перевода содержатся как эндо-лексические (словарные соответствия лексике оригинала), так и экзо-лексические (не являющиеся соответствиями лексике оригинала) единицы, лексический состав каждого текста определялся как совокупность двух видов лексики: N = Nэнд + Nэкз.

Тогда степень вторичности S можно выразить как отношение Одновременно был введен коэффициент K, позволяющий выразить соотношение степени вторичности и первичности в каждом тексте:

Учитывая поэтическую форму оригинала и переводов, которая диктует отбор языковых средств, к разряду эндо-лексики были отнесены не только строгие словарные соответствия, но и те, которые можно считать (пусть иногда и далекими) синонимическими средствами выражения. Таким образом, мы можем сказать, что условия выделения эндо-лексики были достаточно мягкими, но и при этом различие в степени вторичности в разных текстах перевода более чем очевидно. При подсчитывании коэффициента отношения эндо-лексики и экзо-лексики учитывались только значимые слова (служебные слова не учитывались). Такое сопоставление эндо- и экзолексики в текстах перевода позволило ранжировать последние по степени первичности/вторичности. Типы лексики выделялись на основании подстрочного перевода. Ниже приводится оригинальный текст сонета с подстрочным переводом и результаты анализа (Табл. 1).

^ Tir’d with all these, for restful death I cry, –

Устав от всего этого, я взываю к смерти, –

As, to behold desert a beggar born,

Устав видеть (зреть) достоинство от роду нищим,

And needy nothing trimm’d in jollity,

И убогое (жалкое) ничтожество, наряженное и пребывающее в веселье,

^ And purest faith unhappily forsworn,

И чистейшую веру, злобно обманутую (от которой отреклись),

And gilded honour shamefully misplac’d,

И позолоченные почести, (позорно) не по заслугам воздаваемые,

^ And maiden virtue rudely strumpeted,

И девственную (девическую) добродетель, грубо опороченную (проституируемую),

And right perfection wrongfully disgrac’d,

И истинное совершенство, несправедливо (неправедно) оскорбленное,

And strength by limping sway disabled,

^ И силу, превращенную в немощь вялой / нетвердой (хромой, шаткой) властью,

And art made tongue-tied by authority,

И искусство, заставленное молчать (быть со связанным языком) властью,

And folly, doctor-like, controlling skill,

^ И глупость, с ученым видом руководящую (управляющую) знанием, (контролирующую знание)

And simple truth miscalld simplicity,

И безыскусную честность (правдивость), прозванную простотой (глупостью),

And captive good attending captain ill: –

^ И порабощенное добро, прислуживающее главенствующему (командующему) злу: –

Tir’d with all these, from these would I be gone,

Устав от всего этого, я бы от этого ушел,

Save that, to die, I leave my love alone.

Если бы не то, что, умерев, я оставлю свою любовь в одиночестве.

Таблица 1.



Автор перевода

N

Nэнд

Nэкз

S

K

1

А. Финкель

47

30

17

0,64

1,76

2

А. Шаракшанэ

50

31

19

0,62

1,63

3

В. Николаев

47

29

18

0,62

1,61

4

А. Васильчиков

37

21

16

0,57

1,31

5

Б. Кушнер

41

18

23

0,44

0,78

6

И. Астерман

49

21

28

0,43

0,75

7

С. Маршак

45

17

28

0,38

0,61

8

М. Дудин

45

17

28

0,38

0,61

9

Н. Гребель

57

21

36

0,37

0,58

10

Б. Пастернак

53

17

36

0,32

0,47

11

В. Орел

43

13

30

0,3

0,43

12

В. Бенедиктов

56

11

45

0,2

0,24

Условные обозначения:

N – общее количество слов в тексте перевода;

Nэнд – количество эндо-лексических единиц;

Nэкз – количество экзо-лексических единиц;

S – степень вторичности;

К – коэффициент соотношения вторичности и первичности.

Таким образом, наиболее «первичным» текстом является перевод В. Бенедиктова, показатель вторичности которого – 0,24, а самым вторичным оказался текст А.Финкеля, показатель вторичности – 1,76. Для наглядности приведем оба эти текста. Здесь также выделены слова, представляющие эндо-лексику.

А. Финкель

В. Бенедиктов

Устал я жить и умереть хочу,

Достоинство в отрепье видя рваном,

Ничтожествоодетое в парчу,

И Веру, оскорбленную обманом,


И Девственность, поруганную зло,

И почестей неправых омерзенье,

И Силу, что Коварство оплело,

И Совершенство в горьком униженье,


И Прямоту, что глупой прослыла,

И Глупость, проверяющую Знанье,

И робкое Добро в оковах Зла,

Искусство, принужденное к молчанью.


Устал я жить и смерть зову скорбя.

Но на кого оставлю я тебя?

Я жизнью утомлен, и смерть – моя мечта.

Что вижу я кругом? Насмешками покрыта,

Проголодалась честь, в изгнаньи правота,

Корысть – прославлена, неправда – знаменита.

^ Где добродетели святая красота?

Пошла в распутный дом: ей нет иного сбыта!

А сила, где была последняя – и та

Среди слепой грозы параличом разбита.

Искусство сметено со сцены помелом;

Безумство кафедрой владеет. Праздник адский!

Добро ограблено разбойническим злом;

На истину давно надет колпак дурацкий. –


Хотел бы умереть; но друга моего

Мне в этом мире жаль оставить одного.



ЛИТЕРАТРА

  1. Аверинцев С.С. Размышления над переводами Жуковского // Аверинцев С.С. Поэты. – М., 1996. – С. 137–164.

  2. Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание. – М., 1996.

  3. Зарубежная литература в переводах Б.Л. Пастернака. – М., 1990.

  4. Морозов М.М. Избранные статьи и переводы. – М., 1954.

  5. Новиков А.И. Содержание и смысл текста // Вестник Ярославского пед. ун-та. – 2000. – № 3.

  6. Новиков А.И. Доминантность и транспозиция в процессе осмысления текста // Scripta linguisticae applicatae. Проблемы прикладной лингвистики–2001. – М., 2002.

  7. Сорокин Ю.А. Существует ли художественный перевод? // Языки и транснациональные проблемы: Мат-лы I междунар. конф. Т.II. – М.; Тамбов, 2004. – С. 225–231.

  8. Швейцер А.Д. Пастернак – переводчик: к вопросу о стратегии перевода // Язык. Поэтика. Перевод /МГЛУ: Сб. науч. трудов. Вып. № 246. – М., 1996. – С. 155–161.

  9. Шекспир У. Гамлет, принц Датский / Пер. М. Лозинского // Шекспир У. Комедии, хроники, трагедии в 2-х т. Т. 2. – М., 1989. – С. 133–274.

  10. Шекспир В. Гамлет, принц Датский / Пер. Б. Пастернака // Шекспир В. Трагедии. Сонеты. – Пермь, 1979.

  11. Шекспир У. Сонеты: Антология современных переводов. – СПб., 2004.



В.А. Нуриев




оставить комментарий
страница8/12
Дата09.05.2012
Размер3,38 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх