Это неимоверно трудное простое будем думать о простых вещах. А. Введенский icon

Это неимоверно трудное простое будем думать о простых вещах. А. Введенский


Смотрите также:
Конспект урока по теме «…простое величие простых людей…»...
С. Киркегор Опонятии иронии...
Основные грамматические времена: настоящее простое, настоящее продолженное, прошедшее простое...
Суицидального поведения сложна, поэтому работать с ней нужно осторожно...
Книга самого известного американского художника авангардиста...
Вопросы к дневнику №19...
Другое кино представляет Это фильм о простых людях, кто находится в поисках «Материка». Материк...
«Компасс»
Книга Первая: Право...
А. В. Семенович отмечает...
С. В. Лавров : Уважаемые дамы и господа, коллеги, друзья...
Урок-размышление...



Загрузка...
страницы:   1   2   3
скачать
Глава 5. ЭТО НЕИМОВЕРНО ТРУДНОЕ ПРОСТОЕ

Будем думать о простых вещах. А.Введенский


Самое простое с запахом моря. Маска и волшебная палочка. Мой застарелый атавизм. Абсолютно странное целое. Оригиналы из северной Индии.


Самое простое с запахом моря

Вверить безумца морякам значит избежать того, чтобы он без конца бродил под стенами города; значит сделать его пленником собственного отправления. Но ко всему этому вода добавляет тёмную массу собственных ценностей: она не только уносит безумца, она очищает его. Кроме того, плавание предаёт человека неизвестности, в плавании каждый находится в руках своей судьбы, любое отплытие может стать последним. На своём утлом судёнышке безумец отплывает к берегам иного мира, из иного мира он прибывает, когда возвращается. Он пленник самой свободной стихии, самого открытого пути: он крепко прикован к перепутью, которому нет конца. Он вечный Путник, то есть пленник пути. <…> Он – Пассажир (Passager) в высшем смысле слова, иными словами, узник перехода (passage). И неведома никому земля, к которой причалит его корабль, - равно как не знает никто, из каких краев он прибыл, когда нога его ступает на берег. Нет у него иной правды, иной родины, кроме бесплодных просторов, пролегающих между двумя берегами, двумя чужбинами. (М. Фуко о «корабле дураков» в книге «Безумие и неразумие: История безумия в классический век».)


Мы вышли в дорогу с намерением выяснить, что найдёт, вернётся ли с найденным странник, заказан ли путь назад. А что если нет, а мы уже отправились?.. Может, не стоит цепляться за обретённое и, не обращая ни на что внимания, гнать себе вперёд и вперёд?.. Вопросами мы как бы ставим под сомнение традиционно-мифологическое разрешение сюжета, что не есть гордыня, надеюсь, но лишь попытка ставить вопросы в их абсолютной форме, ставить ва-банк. Когда сюжет включает себя в качестве элемента самого же себя и часть равна целому, достигаем ли мы этой самой абсолютности? Метасюжет замкнут и выхода из него нет – заразительный пример подан Ницше. «Вечное возвращение равного», т.е. совершенно того же, поглощает в себе движение странника, заставляя топтаться на месте. В нашей штудии с Парменидом, самым первым певцом постоянства, мы так и не смогли ничего доказать. Но это даже хорошо, установка на доказательство вообще наказуема, а в контексте разговора о странном даже наверняка – стоит только начать. Возможно, мною двигало давнее желание отомстить Аристотелю за его манеру отчитывать уклоняющихся от магистрали. Философы частенько шпыняют друг друга не по делу, Пармениду вот досталось «за ошибки» – но ошибаются ли философы? Что такое вообще ошибка? Однажды, когда я жил в общежитии, на кухне повесили вежливое объявление с просьбой вернуть на место взятую якобы «по ошибке» кружку. Реакция была скорой и хладнокровной – в виде приписки к исходному объявлению: «я никогда не ошибаюсь». С тех пор и я осторожен в оценках.

О-шибаться – это буквально «бить мимо». Чтобы указывать ошибающемуся, нужно иметь, по крайней мере, общую с ним мишень. С этим обычно хуже всего, даже если все толкуют об истине. Кое-что мы всё же вынесли из экскурса: Парменид поведал о вдохновенном видении целого – так, как ему открылось, а если оно не в ладах с аристотелевой логикой – что ж, тем хуже для логики. Концы сходятся в иных координатах, и только – какая же тут ошибка. Получается, всё дело в «координатах»? – если так, то насколько же это трудно -подобрать соответствующие, но и как же иначе подойти к поведанному Парменидом? С экспликацией сущности уже чуть ли не следующим поколением философов – здесь Аристотель честен перед собой – ошибка в смысле поспешной промашки стала неизбежна: ибо одна сущность отныне праведна, она – предмет истины. Попробуй, угадай без подсказки. Значение этого этапа трудно переоценить. Наконец-то, стало на что и кого равняться. Теперь и философы стали ошибаться в воззрениях, хотя, положа руку на сердце, я так и не понимаю, как можно уличить в этом, не моргнув глазом. Надо признать, впрочем, отстающие не спешили подтягиваться. Мы из их числа.

Начало философии в нашей попытке реконструкции предстало как «вызов, брошенный судьбе, и что из этого получилось». Рывок из народной религии и её «эзотерической» вытяжки, из зыбкой материи мифа в нетривиальное и неслыханное – было ли это ударом по традиции, справедливы ли упрёки традиционалистов философам? В них есть своя правда, но не имела ли и традиция в своём начале нечто такое, что носило характер прорыва?.. что если нетривиальное и неслыханное оказалось «уже забытым» в обыденной жизни полиса с её застывшим укладом?

Удивительным образом странным оказалось не текущее подобно неостановимой и всегда новой реке, не расцвеченный сказочно-символическим сюжетом калейдоскоп, а напротив, незыблемое целое, и если бы мы соблазнились в начале разбора гераклитовым παντα ρει, увлеклись бы формальным признаком странности, то обидев и Гераклита, и Парменида, утекли бы мы в русло антично-мифической повседневности… Можно согласиться с А.Ф.Лосевым, что погружение в стихию мифа требует от нас «отрешённости» от логически упорядоченного банально-обыденного, но нужно ли это тому, кто иначе, чем в мифе не живёт и с нашей логикой не знаком? Фактически А.Ф. и сам признаёт это несколько ниже по ходу анализа в своей «Логике мифа». И вот, получается, что для первых философов и стихия мифа была подобна нашей обыденности, и отрешенье потребно для выхода из неё в чрезвычайное.

Не доказав ничего, мы убедились лишь в том, пожалуй, что странное ждёт и зовёт из подступающей мглы, и к этому зову неравнодушен человек. Любая традиция есть оберегаемая память о встрече с Зовущим и его имени. Судьба властно вошла в ряд божественных имён, оттеснила другие, ибо сама выбирает то и того, кто ей нужен, не спрашивая, как своё. Выбрала человека, вышла к нему и заставила уважать, она – имя такого единства, вне которого для античного грека нет ничего. Как нет и выхода из него. Но зачем звать неизбежное? Можно ль быть призываемым им?…Идти навстречу? авось пронесёт? Разве оно предоставляет тебе альтернативу?.. Как там с богами, что всемогущи? Да, боги… у них, сильных и державных, ищут защиты и покровительства, но и они прячут лица перед взглядом Судьбы. Перед ним и бессмертные смертны.

Бытие Парменида, Логос Гераклита – не традиционные божества и не Судьба, не порождающий и поглощающий Рок. Это какое-то другое единство, другое целое – оно не спорит с тем, с кем спорить бесполезно, и всё же другое. Вода Фалеса. – Можешь налить её в чашку и выпить, а можешь выплеснуть. А можешь поднять парус над морем и плыть на Родос или на Крит. Солнце встаёт из воды, меняется ветер … эх! да что там…

Досократики – каждый из них назвал его как-то по-своему, возведя к одной из стихий; это ещё не философы-метафизики, птенцы гнезда платонова, понятные европейской науке тонкими диалектическими различениями, но уже и не посвящённые жрецы древней традиции. Какой-то немыслимый промежуток.

Так не пора ли нам задаться вопросом о том, что предшествует имени целого – о целом, как таковом?… Этим вопросом мы начинаем новый круг вопрошания, он отодвинут ещё глубже в туман безответного. Ибо «ищут давно и не могут найти» что оно есть такое – вот уж было назвали в очередной раз (гештальт, например, или тотальность) – но опять получилось, будто ворвались с улицы и тишину только нарушили. И неловко стоять теперь под понятливыми, немного усталыми взорами давно сидящих, и одно лишь бесспорно при ближайшем рассмотрении: значение целого столь велико, что без него ни человека, ни чего-либо даже помыслить невозможно. Эти соображения и выводы сделаны так давно, что и не сказать, когда именно и кем. И сейчас это одна из крепко освоенных традиционалистских и не только тем (т.н. холизм и целая наука – тоталлогия), мы возобновляем её исключительно в силу особости занятой здесь позиции.

Никто ведь не собирался специально выдумывать Сущность, надо было лишь убедиться, что именно угрожает целому и каковы условия его бытия. И в самом деле, всё, с чем мы имеем дело, есть некоторая целостность – любая вещь, нечто, отличающееся от чего-то другого. Самое простое целое – одно, единица. Действительно, у целого вообще предположительны части, а у одного только одна – оно само, это цельность как таковая и она неделима. Но, оказывается, и любая цельность неделима – в том смысле, что, хоть и имеющая части, но поделённая, она исчезает, и мы сейчас будем говорить именно о такой, нераздельной. А если вы полагаете, что это всего лишь точка зрения такая упрощённая и с другой всё значительней и сложнее – тем лучше, поговорим сейчас о самом простом. Так вот, как мы только что видели, несмотря на эту простоту, греки середины I в. до н.э. настолько этим вопросом озаботились, что можно без преувеличения сказать, что философия была инспирирована проблемой целого и одного, а также того, можно ли и как их мыслить – т.е. такого, о котором сообщает Парменид в своей поэме: неделимо оно, коль скоро всецело подобно: тут вот – не больше его ничуть, а там вот – не меньше.

Сама по себе мысль элементарна: всякая вещь существует, пока она в себе едина, вещь есть единство того, из чего она состоит. Корабль, скажем, или гора; разъять их на доски и камни, и нет ни того, ни другого. А город, государство, πόλις? То же самое: очень давно стало ясно, что уничтожить что-либо не означает аннигилировать или замазать, как лишнюю деталь на картине – достаточно просто разделить, культурно и почти бескровно. Без уверенности в голосе, но с надеждой на верность догадки Плотин попытался увязать целое и бытие этимологически: Возможно, мы будем не далеки от истины, если скажем, что слово быть, существовать (είναι), … происходит от слова один (έν). («Эннеады», 5, 5, 5). Да, его Единое, Το Έν, это самое простое целое из возможных, настолько, что сейчас бы сказали: абстракция. Но вот любопытно: Хайдеггер, посвятив всего себя делу реабилитации бытия, похоже, безоглядно увлёкся одной стороной медали. Неоднократно обращаясь к Пармениду, он обсуждал бытие и мышление – мыслебытие – т.е. их со-бытие, аспект же целого проходит в его философии задним планом. Но не может же быть такого, что он не заметил озадаченного Плотина!..

Дело, конечно, не только в этимологии, но если всё так, и целое не сводится к сумме частей (разве нет?), то единство, одно и есть бытие как первое условие сущего. И тогда в отношении последнего оно является началом (αρχη) и предшествующе-первым (πρότερον). Эта крайне важная посылка вовсе не так тривиальна, как может показаться, и представляется, она-то и определила родовой характер того, что получило имена «философия», «онтология», «метафизика»… От Парменида до Хайдеггера и Дерриды философы ведут обсуждение сущего в его бытии и неявно предпослана ему тайна связи бытия и целого. То есть, просто-то просто, но загадочно до невозможности и жизненно важно. Вот, скажем, море, πόντος – такое солёное, жидкое... И каждая капля подобна ему. Оно – одно целое, Πόντος? Равна ли часть целому?

Нет, далеко не случайно вдруг обозначилось, к стопам прихлынуло море. Сознаюсь: много тут чисто личного. Но только ли у меня? …На островах Эгейского моря с каждого виден какой-то другой, доплыл до одного – манит следующий. Племена, пришедшие сюда, чтобы стать греками, поселились на архипелаге. Αρχηπελαγος буквально «начало моря». Так начиналась Эллада. В конце концов, урок, извлечённый из чтения Парменида, заключается, возможно, вовсе не в том, чтό говорил, о чём вещал осенённый приветом богини мудрец – всё это лишь для своих, эллинов и на их языке, ибо что ему до нас, толкователей, он и не знал, поди, что излагаемое – философия. Это было начало – что может быть прекрасней неосведомлённого о себе, не ведающего, чего бояться, начала! драматичней исчерпавшего все вопросы конца?.. То, о чём мы договорились насчёт греков – тоже сугубо наше, понятное до банальности – это между. Мы не можем ни вернуться, ни заглянуть далеко вперёд, подпрыгиваем порой, застигнутые той, ранней энергией начинания, но уже и сомневаемся в своём нынешнем праве на целое, , а значит, и в себе, не в силах объять необъятное– и прорываются драматические ноты: Целое присутствует только в нашем надрыве от того, что его нет. Спрашивается, что же такое человек, если он может узнать себя только в целом мире, при том, что целый мир невозвратим? Владимир Бибихин, оставивший нам эти строки («Мир», курс, прочитанный в МГУ весной 1989 г., изд. 1995, 144), явно выстрадал право на них: да, целое очень трудная, но крайне важная вещь – и трудная, и важная экзистенциально, лично. Да, и у него тоже. Но наша вещь – трудна неимоверно. Напомню: мы разбираемся со странным, которое вовсе не вписано в культурный контекст, неописуемо, кроме ахов и вздохов говорить о нём нечего. Культура бывает нередко и контркультурной, и странной, но стоит высказаться кому-нибудь в смысле «мысль изреченная есть ложь» – куда уж контркультурней! – и неизменно подобные выпады адаптируются и регистрируются как свежие способы выразительности. Но вот приоткрылась интересная связь между странным и целым, тем загадочным целым, что имеет массу обманчиво ясных свидетельств из прошлого, и вяло проигнорировать обстоятельство это мы не позволим себе. Мы и так много чего не в силах.

– Но ведь что-то мы можем ещё? Можем ли снова начать, не возвращаясь, не повторяя чужих «поворотов», ни Ницше, ни Хайдеггера, а как-то иначе – начать возвращать себе мир?

…Нет, не «что» и не «кто», а «куда» – в смысле не пункта, но направления – тáк будем учиться у греков. Началу учиться. «Кто» и «что» должны быть всегда впереди – стало быть, приостановим торопливые ноги, цыкнем на понятливые мозги и приложим-ка козырьком ладони ко лбу: прочь потолки и стены – где там парус на горизонте?.. Всё – сначала; и ветер в лицо, и брызги – словно дорийцам, через горы вышедшим к краю земли; вот оно, целое: целое море с пеной его штормов и мороком штилей.

– Да, море… Сказочные герои его выпивают целиком, не отрываясь. Но недавно я понял, что выпить целое море нельзя, даже если найти подходящее брюхо. В сказке говорится про воду – много воды – и то, что в ней плавает – вот это всё в сказках и пьют. Лопаются иногда, но только нетерпеливые: всё это как раз можно одолеть постепенно, по каплям, чашками, кружками, особенно – если море пива… Но море как целое не только это, и даже, если мы догадливо прибавим к нему берега с островами, держащие целое море как в чаше, выпустим птиц, кричащих над прибоем, а выше – облака и небо в светилах, дающее морю цвет и настой – всё равно этого мало. Не то. Тогда промеряем глубины и расстояния между мысами и берегами, наметим мели, проходы, изучим лоцию, карты… Проверено: и это не оно. Мало сидеть и воображать, читать, сочинять и даже гордиться, что можно придумать больше и лучше, чем на самом деле. «На самом деле» бесконечно богаче. Не слишком поможет делу и эпическая накачка темы в духе Эволы, т.е. инициатическими мотивами преодоления и перехода, несомненно, важными, но редуцирующими море к символу, т.е. «указателю на». Все нас куда-то отсылают. Но море – это ещё и жутко: скорее уж согласимся мы со странной, смущающей душу поэтикой Мишеля Фуко, совместившей моряка и безумца (см. эпиграф)…

Сейчас нам нужно другое – оно само. Глубокое, бесконечное. Испытать надо его и себя, догадки проверить, увидеть и то, может случиться, что не видел никто до тебя, ибо незаменим собственный опыт. Толк будет, если воображение заставит хотя бы переступить через лень и заботы, собрать какое ни то плавсредство из пары байдарок(то были надувные байдарки *щука-3*), верёвкой перехваченных по бортам, и соответствующий средству «прикид» в виде вёсел, паруса из старой занавески, флажка-флюгарки и выплыть однажды в море по-настоящему – на страх и риск. Да, наверное, это безумие. Но лучше не знать об этом. Надо выплыть и ощутить всем существом эту ласково-грозную зыбь под собой и то, что тебя, кажется, впустили и приняли. Не сразу, конечно. Встречные запрещающие ветра, ожидание и тоска побережная – пока строгаешь да вяжешь – пусть делают своё дело. И плестись тебе ещё потом вдоль каменисто- песчаных пляжей и мелей из серой грязи в боязни оторваться от пуповины земли. Добавят робости рассказы рыбаков из поморских посёлков. Но пусть однажды покажется на севере волнистая грядка Архипелага – тогда не оглядывайся. Правь на неё. Далека: скрываясь за медленной плавной волной то появляется, то исчезает голубой силуэт. Только не надо мотора с бензином, не нужно лететь по волнам, пусть всё будет медленно и тревожно. Прислушайся: ворчанию моря мерно и веско отвечают уже скрип снасти, хлопок паруса, удары сердца. Вверх-вниз, с боку на бок, пусть теряется курс, едва ослабишь рулевое весло, и поперечная волна пенным гребнем с шипеньем перекатится вдруг через борт, обдав тебя брызгами, надо притомиться и ощутить муть в глазах и под ложечкой, уж затекла рука и просит встряхнуть кистью, и марево полусна-полуяви окружило твой утлый кораблик. Блики солнца слепят; пьяно раскачиваясь, всё вокруг расплывается в блаженном и сонном оскале. Тебе поют колыбельную… Внезапная мель, едва скрытая водой каменная глыба перед носом задремавшей команды – эй, мать-мать-мать! давай вправо, левым веслом навались! Чиркнули бортом, тудытт твою… ффу, пронесло… То слева, то справа перегоняют дожди над морем, тёмно-сизые, парусами выгнутые струи от тучи до горизонта, небо заволокло мокрыми клочьями. Долгие, долгие часы. Ветер меняется: парус напрягся над правым бортом, кренится мачта, но держит надёжно: близко уж. И вот – острова, как ржаные краюхи, целые горы над морем, какие-то непонятные круженья воды перед ними то остановят, словно рукой придержат, то понесут: брызги, волны фонтанами прямо вверх – сулόй! в сулой1 попали, ребята! – лёгкий ужас от непонятного и прежде неведомого. Давай опять в вёсла и к берегу. Нет, как прилипли… ну: р-раз… р-раз… ещё… ещё… слава-те: отпустило… И вот бухта песчаная, быстро мелеющая на отливе, близкое дно, рыжие водоросли на обнажающихся камнях. Вновь прорывается солнце. Пусть хлопают волны о дальний мыс – переход позади, лес по развалам камней забирается на полгоры и вплетает свой голос в сонату моря. Прыгай в воду, веди усталого коня за удило в тихое стойло. Падай на берег… Так будет не раз и не два, промёрзнешь на переходе, корабль твой зацепит штормом – и маленький встречный остров с рощицей в три десятка берёз под скалой даст тебе и спутникам дров для костра и место к ночлегу… И ещё: вернуться тебе, моряк, на большой берег.

– Красиво, мечтательно врёшь, – выдержав паузу, обращается ко мне гипотетический попутчик, – а где же здесь целое, тут поток уникальных по-своему ощущений- будет,что вспомнить на закате жизни и, судя по всему, опыт их обретения удался, – а целое море – это ведь некий итог трудного поморского опыта – так?.. Но пусть даже откровение тобою не выстрадано, почти даром дано счастливцу – тогда, скажем, где-то там, на острове, поднявшись на скалы, окружённые только водой и небом, и вдруг – на секунду? на час? как измерить? – придушит восторг от простора, провалишься в блаженно-томительную тишину… да-да, «час тоски невыразимой», мистическая пауза – может быть, так?

– Хорошо бы, конечно, и так, – отвечаю – очень даже желательно, и пусть это будет, если склонен ты к переживаньям подобного рода и, быть может, за ними и шёл. Воочию и непосредственно. Пусть будет подъём на высоты, господствующие над округой (глядень по-местному), откуда вид, что описать невозможно, и обнаружив себя наверху среди остатков древних капищ, а над ними и крест православный – поймёшь уже задним умом, а может и сразу, что неслучайно всё это. Тебя ждали и звали. И других тоже, давних и дальних, кого и след-то простыл. Ох, многие поднимались – где теперь? не отсюда ль они возлетели?.. Вот и ты здесь… и что же ты медлишь?.. – А уже.

В момент интенсивности это похоже на блаженную смерть. Во всяком случае, в какой-то момент отключения забываешь даже ведущую эмоцию, сопровождавшую тебя к тому месту (в данном случае положительную – радость, счастье, а ведь, наверное, бывает и наоборот!), надо будет ещё выйти из него, прийти в себя после случившегося – и придёшь, коли сердце не остановится… Если не сразу поймёшь и узнаешь море как целое – так позже. Более того: полезно его потерять. Ту потерю сознания там, наверху, нужно ведь как-то заметить, а это далеко не всегда случается. То, что ты там выглядел и обрёл, имеет такую особенность: ситуация «всё во мне и я во всём» недолговечна, Тютчев Федор Иванович, автор стихов, хорошо это знал, похоже. Блажен обладающий, да продлится счастье его, но потеря, прощание паче владения. Ведь тогда, на скале над водным простором, когда стоял оглушённый, ты мог и не понять, что же произошло с тобою и морем. Вот сейчас, когда всё позади, отними от того, что открылось тебе по дороге к Архипелагу, на подъёме к вершине, и своим призывом всю жизнь будет мучить, тянуть к себе издалека, – вспомни и отними то, что можешь ты рассказать, и рассказывал, перечислял кому-то в подробностях – отними и прислушайся: что же осталось, что тянет-то? И уже никаких вопросов, что случилось тогда, что открылось тебе в те краткие две недели – такая вот ясность наступит.

…Напрасно я это сказал. Получается, зря я тут распинался. Предупреждал же: не узнаешь ничего из рассказа, сам отправляйся. Всё так. Но ведь и не рассказывал я о море, лишь отсылал, и, размышляя о целом, увлёкся немного – слабое оправдание, а другого-то нет. Более того. Куда мне до помора. Я ведь и видел немного, побывал только с краю, даже с рыбалкой по неуменью не вышло – откуда же целое море? – Но вот ведь штука какая: чтобы целое ощутить – а я настаиваю, что море именно так ощутил – не слишком уж важно, оказывается, избороздить всё вдоль и поперёк. Оно о себе сообщает уже в касании, уже при первом знакомстве – вернее, может сообщить. Надо коснуться2, приникнуть, слиться – если ты хочешь, а оно позволит. Страшно и радостно. Восхитит до полной несказанности и вгонит в тоску смертную первый твой шторм и настигающий с кормы пенный вал – красотою и ужасом! – пусть море играет тебе всем диапазоном3 возможностей, открываясь всецело. И не оставит в том никаких сомнений. К тому же – и жизненный опыт тому порукой – наиболее убедительные проявления целого – чаще всего в первом, неожиданном впечатлении, но и наоборот, сказывается оно в потревоженной укоренившейся привычке: так старики, оторванные от родного насиженного места, томятся жгучей тоской – так тянет их прерванное… Для них тоже сомнений нет.

Вот почему, наверное, в мире целого, как у себя – одни в целом мире! – живут только малые дети и глубокие старики, первые и последние… Целое открывается – значит, оно узнаваемо – не только море, конечно, – порой достаточно взгляда, брошенного мельком, как тотчас знакомое или вот только что встреченное нахлынут, обрушатся валом, во всей своей полноте явят себя… Возьмём ближайшее: лицо в озабоченной городской толпе – глаза в глаза, родное слово в иноязычном гаме. Есть языки, из тех, которые принято иногда считать примитивными – и в том они родственны детям и старикам, – где каждое слово означает нечто простое: вещь, меняя свойства, перестает быть самой собою и обозначается совершенно другим словом. Так, у народов севера не просто снег – в зависимости от состояния называется по-разному, у горцев – скалы и разного рода возвышенности, а у бедуинов – песок, но своё имя имеет не что-то отдельное, а тот или иной вид-настроение тундры, гор, пустыни. Или вот плоды урожая:

Вернувшись с огорода, где тробрианцы собирают урожай тайту (вид ямса), мы сказали бы: «Хороший тайту нынче, зрелый и крупный; ни одного гнилого клубня». А тробрианец, вернувшись домой, скажет просто: «Тайту», и этим он выразит все. Он способен найти в своем языке слова для того, чтобы определить понятие тайту, но это было бы тавтологией, потому что само слово тайту содержит их в себе. Если бы один из атрибутов тайту отсутствовал, то это не было бы тайту. Незрелый клубень – не тайту, а бванава, перезрелый – тоже не тайту, а йована. Испорченный клубень – нуку-нокуна. Клубни, оставшиеся на огороде после уборки, независимо от их качества, – улумадала. (В. Кабо, «Круг и Крест») Здесь целое собирает не виды или подвиды, «объективно», по праву принадлежащие ему, но еду вместе с едоком, который это целое именует, пока жуёт. Ничего удивительного поэтому, что одним словом зачастую обозначались вещи противоположного характера – именно потому, что в нём они вместе, и в названное словом уже включён называющий – это ему клубень открылся как зрелый и вкусный или, наоборот, негодный. Тайту – еда тробрианцу, вкусна и питательна, а бванава нет – «а-а!.. бванава…». То, что это одно и то же растение – информация для него не новая, но актуально-важной она является для человека иной, близкой к нашей культуре, в которой ценность представляет отвлечённая предметно данная истина. Я бы не удивился, если бы тайту и еда на тробрианском также были бы этимологически связаны, а зная, сколько сохранилось морфологической связи между словами, обозначающими еду и поедание, с представлением о священном и, шире, с самим существованием, мы, хотя бы полуинтутивно, но с явным чувством близкого присутствия понимаем, что поедание некогда, во времена зарождения языков, означало единящее действие, шаг в простое целое. Ужасные эмоции, испытываемые нашим современником от фактов ритуального каннибализма у дикарей, некоторых специфических элементов жертвоприношений (поглощение живого сердца, печени сакрифицируемых вовсе не «бесчеловечно», его неестественность как раз указывает на чисто человеческий характер процедуры) на самом деле идут от несовпадения культуры и варварства, если под последним понимать иное, не культурное состояние человечества. Да, первобытное, варварское. Между тем, за самыми далёкими, разошедшимися по путям-дорожкам элементами человеческого угадывается нечто общее, что называем здесь простым целым.


^ Маска и волшебная палочка

Да, целое есть(бывает иногда), хотя, возможно, не так, чтобы с царственной улыбкой править своими частями (или не только так). Оно всё же имеет голос, умеет быть робким, звать и ждать своего часа. А мы? Не к нему ли спешили мы через серые, угрюмые воды с зажатым в кулаке сердцем?.. Всё было так, словно обоюдно нуждались друг в друге, и горяча была встреча. Она всегда сейчас (точно как у Парменида!), то есть, нету ни до, ни после, а в ситуации отвлечения доносится едва слышимым дальним зовом, пусть сколь угодно слабым. Но то, что зовёт и тянет, не то же, что воспоминание. Образы первоначальной невинности, далёкого детства, ушедшего близкого человека, всё дорогое и утраченное – слишком глубоко утонуло и слилось с тобой, чтобы звать и быть услышанным. Безвозвратное так возвращается. Услышишь – не верь, это только томление. Там, опасно спрятанное в памяти, оно бродит, пьянит и травит почти незаметно, вглухую, это ностальгия, следы былого и целого, но не само целое – другое, какая-то слёзная тень его…

Что же? Очень давно человек научился распознавать и запечатлевать узнаваемое целое. Это не зряшное утверждение и не навязывание сугубо личного всему человечеству. В том виде, в каком встретили мы его на морском переходе, оно не требует мысли для освоения. Нужна лишь внимательность. Не нужно семи пядей во лбу и великих талантов, ибо предельно просто оно, подарено каждому, достаточно лишь внимательности к своим ощущениям. Ему вредит лишь привычка, и несмотря на эту доступность, оно всегда есть маленькое или большое чудо. Великая стихия блаженных и простаков. То, что древний грек называл эйдосом (ειδος)4, впрочем, имён у целого много. Наоборот, сильный ум надобен, чтобы за эйдосом прозреть идею и построить поверх наивного и простого неизъяснимо сложное и интеллектуально изощрённое, какими предстают перед исследователями традиционные метафизические системы, которые всегда знаменуют некоторый порядок необходимости. И потом накрепко вбить в умы и врезать в скрижали, дисциплинируя и оттачивая мысль, чтобы враг не застал врасплох, да и чтоб, как прежде говаривали гарнизонные командиры, жизнь мёдом не казалась…

А чудо… чудо по незатейливой, но счастливой догадке Батая – это то, чего быть не могло, но правда («Суверенность»). Вглядимся попристальней: возможно, найденное нас обяжет на рискованный эксперимент. Возможно, простое целое в силу своей дорефлексивности восходит к изначальному опыту, что фундирует самоё рефлексию. Это пока лишь предчувствие, но одновременно и характерное беспокойство от близости настоящего. Ведь никому не отнять у нас опыт предельно простого, этот нечаянный случай потери себя, внезапного самозабвения, неизвестно как и где. Возможно, это единственное, что не выбить у нас из-под ног ни при каких обстоятельствах, ведь даже они – обстоятельства, валящие с ног – и даже именно они в особенности чаще всего приводят к этому результату. Эксперимент, что просится к осуществлению, подкупает возможностью говорить о начале начал человека без экстраполяции, сопровождающей обычно подобные попытки, т.е. без вольного или невольного навязывания современного архаичному. А мы в столь архаичное вглядываемся сейчас до рези в глазах, что немеет язык в попытках что-то о нём сказать. Но не будет ли это неоправданным отвлечением от главной темы, от проблемы странного т.е.? Вопрос. Только мы собирались ведь, кажется, искать его следы от самой последней дали, и разве напрасно случились неожиданные наши находки в подлинный миг неподдельного странствия? Счастливый ли этот миг у нас на пути? Как знать…

Целое оставляет след в душе, но и не только. Речь не о сентиментальных впечатлениях, есть кое-что посерьёзнее – слепок, маска (лат. mascus – личина, внешность) – прикройся этаким, и ты уже не ты, а то, чего оно изображает. Маска – это вид целого, каким-то загадочным образом способный от него отделяться и забегать вперёд (πρόσωπον – наружность, фасад, нечто выдвинутое перед). Маска, грим, татуировка суть запечатлённое, «схваченное» в моменте своей узнаваемости целое, продлённое или перенесённое на другое. Зачем нужно маскироваться? – чтобы прикинуться или даже обернуться5 – т.е. стать кем-то другим. Жертва, направляемая божеству, маскируется под божество, шаман без ритуального облачения не поднимется на небо, а охотник и воин не одержат победы. Но под маской героя актёр-имярек выйдет на сцену как Эдип и Орест, погребальная маска укроет лицо покидающего мир живых, и в мире мёртвых его примут как своего...

Подмена опасна. Сирены – ты слышал их в море. Говорят, они тоже связаны – прихотливыми путами мифа – с жертвоприношением. Со стороны полуприкрытых приливом камней доносилось их пенье, и пару мгновений – помнишь? – ты падал в сон и рука теряла весло. Но словно кто-то брал за плечо и будил, и отводилась напасть; не ведаю кто, ангел-хранитель морской, не иначе… Над мелями урчащий прилив и приливы дремоты – маски подводного камня.

Маска, отсылающая к простому целому как оригиналу, – знак, примета (как и мой рассказ о морском переходе). Будучи слепком с целого, маска симулятивно удерживает случающееся – в чём? – в постоянстве неслучайной чтойности. Вот интересная тема: с какого времени нерукотворное и в качестве предмета поклонения представляющее самоё себя – стихии или сейды (см. гл. 7 и 10) – пополнилось специально воздвигнутым? первым искусственным? Полагаю, то было серьёзной этапной подвижкой в становлении человека, равной, возможно, неолитической революции. Симуляция действенна. Отлетевшую душу представляет памятник – с какой же далёкой древности известен этот приём! – камень, менгир, статуя, они же не просто так торчат из земли, они – могут. Поэтическое воображение заставляет, например, надгробную статую шагнуть с пьедестала навстречу наглецу и тот платит за всё. А изменившийся в долгой разлуке человек? – ты узнаёшь его, радуешься, идёшь к нему душой нараспашку, а он… дистанцию соблюдает. Дистанция – это когда забыто (или спрятано?) волшебное прикосновение и соединявшего двоих целого больше нет, а лица… лица на месте. «Извините, мы что, пили на brudershaft?..» Вообще-то пили когда-то… Когда отслоившаяся от целого маска начинает собственную игру – это, во-первых, классический сюжет тени, отделившегося носа, двойников и оживших покойников, во-вторых, мы и не заметили как, но уже очень давно говорим на языке, состоящем из слов-символов, слов-масок. А за ними-то что? Поскольку каждое отсылает к каждому и дальше, то, когда дело зашло уж слишком далеко и в искусстве обращения с масками стали вообще обходиться без означаемого ими, – честные признались уже: имеет место тотальная симуляция. Бодрийаровский симулякр – дальний потомок ритуальной маски, только теперь она сама по себе, кот сдох – улыбка осталась. – Вам этого мало о возможностях маски? Хотите что-нибудь в духе венецианского карнавала?.. Есть кое-что поинтереснее.

Целое открывается не по заказу. Нужна очень веская причина, и не нужно никакой причины. Мы сказали «символ»?.. пожалуй, преждевременно. Помним ли мы исконное значение этого столь широко употребимого слова? Греческое слово σύμβολη означает соединение, слияние, встречу. Σύμβολον, символ, соответственно, исходно понимали не просто как знак (таков частый перевод), а как встреченное, присоединившееся – и это далеко не все оттенки. В отличие от маски, сохраняющей одно и то же выражение, внешнюю физиономию целого, символ ведёт себя в точности по его образу. Ни то, ни другое не существует по принципу постоянной данности, оба динамичны и даются не по заслуге. Различие лишь в том, что одно – свидетельство другого. И то, и другое даёт знать о себе, показывается и обжигает встречным порывом, что здесь означает – случаясь одновременно, вместе. Σύμ (σύν) – предлог, означающий совместность; βολη, βαλλώ – бросок, метание; всё вместе – совместный бросок или со-действие. Совпадение. Как, почему такое слово стало означать «знак», «эмблема»? Не заслонила ли его маска? … А не есть ли символ – зримый образ простого целого?

Здесь таится опасность очередной подмены. Символ вовсе не обязательно должен быть эйдосом или иконой, уже видом своим возвещающей о целом. И действительно, слишком часто символом считают маску – именно по принципу подобия простому целому. Мы, кажется, тоже согрешили чуть выше. Пожалуй, мы можем лишь подтвердить и тем исправиться, что символ – весть о нём, преддверие и момент узнавания, столь же живой и яркий, как оно само, ибо это и есть оно, его близкое дыхание, призыв, – но никак не маска6. Символ – ключ, «сим-сим», открывающий дверь – похож ли ключ на то, что за дверью?.. И уж если действенна маска, то символ просто чудесен. Символ выносят в потире из алтаря к Святому Причастию; вино и муку для просфоры церковный староста приносит из лавки купца N., но претворившись в символ, они Плоть и Кровь, они ис-целяют! Могут исцелить, если сам готов. Причастник причащается целого, которое есть парадоксальное единство человека и божества. А Символ веры? – не просто же формула основных положений религии, керигма,но крест, скрещение, точка Встречи… вот интересная мысль: крест – это ещё и «символ символа»7!

Маска способна сообщить свойства целого чему-то или кому-то иному – если наденет – символ же являет само целое. Если символ священен, он и действует как священное. Графический символ – иероглиф. Неясный намёк бьёт молнией озарения. Утерянная или забытая икона вдруг становится чудотворной. Или, наоборот, почернеет, отвернётся. Соответственно, и любое магическое действие – полностью символическое в самом прямом, исходном значении. Магия – не что иное, как операции с простым целым – и белая, и чёрная магии исходят из того, что всё есть большое (всеобщее) и малое (частное) целое. Поскольку маска и символ суть не сами по себе и увязаны в это целое не разъёмно, но обособляемо, то маг действует в убеждении, что все возможные с ними операции непременно воспринимает именно целое. Это примерно так: берут, скажем, волосы человека. Сентиментальные юноши хранили в медальонах пряди волос любимых. Волшебник творит с похищенным волосом зловещие операции, с его помощью можно обернуться, можно и навредить хозяину. Изобрази контур врага на земле или бумаге, возьми фотографию и проткни или сожги нарисованное – вот ты уже «чёрный маг» со всеми вытекающими последствиями, религиозными или опять же магическими (ты ведь тоже не просто сам по себе!). Когда пьём с тостуемым за его здоровье, то воспроизводим обряд магического характера, но более сложный и опосредованный через предполагаемое, но уж забытое всеобщее целое – жертвоприношение. Бессмысленны дружба и мир на том основании, что Бог, де, у всех один. Не один. Разве уж в очень высоком отвлечении. Надо иначе дружить с иноверцами. Говоря о Боге, чаще всего мы имеем в виду то простое целое, которому себя в пределе причащаем и, согласно любой достаточно старой традиции, собственно человеком может считаться лишь приверженец данной традиции – в пределах этого целого, и мы тонкий момент сей ещё обсудим. Но тому, кто ищет волшебную палочку и верит в предсказанье судьбы, в общем, незачем ходить на литургию в православный храм, а тому, кто ходит, – не стоит надеяться, что с соседом-мусульманином поклоняются одному и тому же, только по-разному, в разных всего лишь храмах. Нет, не стоит.

Символы умирают вместе с богами, но это не значит, что вовсе теряют силу – скорее «сходят с ума». У Генона есть любопытный пассаж об опасности некоторых археологических находок: потревоженные символы давно погибших традиций таят в себе разрушительные потенции. И если символ есть ключ от потаённого, то самого Генона с его «интегральной традицией» можно сравнить с ключником развалившегося замка, владельцем тяжёлой связки ржавых ключей, которой можно прибить при случае, но открыть что-либо – только условно. Змея меняет кожу и выползает, как из себя, – чем не фюсис, «само из себя собой произрастающее»? Она может обвить, ужалить. И у индоарьев, и у египтян кольцо в виде змеи, держащей себя за хвост или выползающей из себя – Уроборос – один из древнейших знаков целого, мы уже упоминали его, когда говорили о священном Годе. Змей охватывал Землю («дальше – только драконы!»), это граница суши, Ώκεανός, солёная круговая река, время-Κρονος и судьба-Ανανκη сразу. Символ, превращающийся в маску, – это концепт, доктрина, именно её-то мы и видим сейчас в Уроборосе, и обсуждаем. Древние заклинатели змей были с ним в иных отношениях, мир как целое обеспечивался круговой границей, её охраняли соответствующие символы – сфинксы, львы, орлы и драконы, но меняется парадигма – и вот уже Змееборец, поражающий копием прежний символ, становится героем новой эпохи. Писатель Толкиен вон какую эпопею вокруг кольца и войны с ним раскрутил, и в общем-то не на пустом месте, но и всякое самое завалящее колечко по-прежнему несёт частицу его силы… Обручальной, оберегающе-удушающей. Серьёзней с этим, ребята.

– Вот, только теперь мы можем дать волю нашим символическим склонностям, и вернувшись к нашему морю, вспомнить указание Эволы, что в латинском оно этимологически восходит к «пути» (pons), т.е. преодолению пространства и сопутствующих трудностей, пути к «иному берегу». А заодно и отметить: символически море связано со Страной, пространством для путников, имеющим цельность,хотя бы, как цель, это проверено, о Стране же мы ничего такого пока утверждать не можем, хотя... Но для символа это обычное дело, иными словами, наше море само может быть означающим, намёком и вестью. И получается, что, повинуясь потаённому в нём теченью, мы искали в море «незнамо что» и совершили нечаянно мета-фору, пере-нос, – к «иному берегу»? – именно так, если понимать простое целое метафорически.


^ Мой застарелый атавизм

Да, море... Какое оно сейчас? Целое ли? На месте ли острова?.. А вот и нет, скажу я вам, чует моё сердце, что уже не вполне – потому что я здесь, а оно там, и ему не достаёт моего присутствия. Нахальность этого утверждения имеет некоторые основания. Всё истинно целое совершенно, прекрасно, оно восхищает собой и к себе – и я восхищаюсь не со стороны открывшимся мне, не эстетически только, ведь ни я, ни моё восхищение не посторонни ему, как и собственное его великолепие, которое кто ж так оценит ещё. Оно не во мне, но и не без меня, не затерялось среди барашков, гонимых ветрами, не потонуло и не отсиживается на острове – но и не в стороне же от самого моря! Где же прячется, когда его нет? – а ведь его нет сейчас, ибо встреча коленопреклоненна, нема и щемяща, мы же сидим на стуле и разглагольствуем; но и назначенная, она может не состояться… И всё же невидимая связь не рвётся. Тянет – значит зовёт, и я призываю и тороплю к себе. И значит, мы доверили свои имена друг другу, и как же здорово это осознавать. Да, древние греки хорошо знали подобные вещи, о них говорили и тем дали однажды возможность А.Ф.Лосеву во времена развитого материализма описать их «идеалистическую» философию как «Историю античной эстетики», при этом Алексей Фёдорович никого не обманывал, ей-богу…

Безумно важен опыт. Испытание, пытка, принятие на себя и в себя. Высунуть голову из щели, снять каску, очки. Может, и не убьёт сразу. Культура совершает явный перехлёст по части передачи и обмена опытом, благо это давно уже стало легко и весьма полезно. Почему же тогда «перехлёст»? Потому, что опытом передачи в значительной степени заменяется опыт прямой и открытый. Мне есть что сказать о вреде книжек и чтения. Почти серьёзно: это привычка, легко становящаяся дурной и переходящая в довольно тяжёлую зависимость. Преодолеть невозможно – только насильственно оторваться. Разбить очки, поджечь библиотеку. Откровенно вредны книги увлекательно-развлекательные, тексты должны быть написаны трудным, запутанным языком, как этот – подаю пример  – и штоб никаких гонораров. Трудная книга не имеет целью репродуцировать эпистему, у неё, возможно, нет цели вообще, равно как и читателя. Это просто книга. Когда я слышу, что Россия перестала быть самой читающей страной, то затлевает надежда, что не всё пропало. Когда была «самой», она чуть не погибла, и дело даже не в том, что согражданам внушены были расслабляющие, вредные смыслы (хотя и это справедливо) – но утраченной в значительной мере оказалась живая тактильность пространства и времени8. Простых вещей – камня и дерева, руки товарища. Мудрый чукча из анекдота не был читателем – он, как известно, был писателем. Кратил с Парменидом прочитали меньше, чем нынешний второклассник, зато умели держать меч и рулевое весло – нет нужды к этому возвращаться, но книгу стоит закрыть и прислушаться: уже приближается. – Что? Кто и зачем?… Собственный опыт. Неважно, что он окажется отрицательным и могут морду набить – и хорошо, перестанет светиться довольством. Надо привыкнуть, что опыт чаще всего отрицателен, после него долго сушиться, а иногда и лечиться, потому что это – нормально. Раскрой окно – пусть втекает холодный и влажный воздух, крикнет далёкая птица, глянет в комнату ночь. Осталось ещё выключить телевизор – чтоб не подглядывал.

Потом садись за машинку – шить паруса. …К чему это мы? Причём были Кратил, Парменид? тактильность? – К тому, должно быть, чтоб показать: чисто головное заключение «одно есть целое», силлогистика различений Бытия и Ничто, Блага, его эманаций и прочие изыски платонизма, не опирайся они на живое, телесное и сердечное, доголовное приятие первыми философами этого одного-целого и что только оно-то и есть, – такие упражнения мало чего стоили бы. Целое изначально дано не в рефлексии о нём, а в непосредственности здесь и теперь. Только наряду с ним теоретические тщательные аналитики, начиная от платоновского «Парменида» до новейших работ по синергии, тоталлогии и психонетике, могут быть как-то оправданы, и тогда они суть увлекательные опыты с «чёрным ящиком» – не прячущим тайны, но всё равно таинственным, дорефлексивным и простым целым. Попробуй, возьми, всё открыто. Ага… Щас. И к числу его тайн мы незаметно подключили то обстоятельство, что без меня и тебя, дорогой попутчик – без причастника – целое не вполне цело. Да его нет попросту. – Что, скажешь, мы не совечны целому? без нас обойдётся? – А почему я должен верить этому скепсису?.. Даже если и докажут – составят очередной силлогизм, и докажут, – ну неужели какие-либо доводы могут помешать чем-то в глубоко опытном, т.е. испытанном факте моего присутствия в его вечности? Я постоянно с ним рядом – и только с ним, как подобное с подобным, встречаясь, входя в него и покидая. А придя в себя, – размышляя о нём. Если назад отпустит, в себе не утопит – спасибо тебе и за это, о прекрасное море!..

Тут надо снова отдать должное Лосеву, чья живость восприятия не оставляет сомнений в том, что он называет мифически-отрешённым восприятием действительности, а мы бы сказали – по образу простого целого. Μύθος – это слово о нём, родимом… Кстати, Лосев подобрал специальное наименование тому, о чём мы сейчас, – сáмое самó. Не могу удержаться от мысленных аплодисментов, когда на многих страницах «Диалектики мифа» он представляет простое дорефлексивное и непосредственное – именно тогда становится понятно, что говорит-то о том же, что и мы, и хорошо говорит. Но следовать за философом по пути его рефлексии мы уже позволить себе не можем. Потому что, когда он продолжает: Необходимо, например, мыслить себе самое само как что-то вне-временное и вне-пространственное, как что-то неподвижное и нетекучее, как нечто идеальное и вечное – и всем самым лучшим у нас мы и это готовы принять, – да, мыслить так надо во что бы то ни стало, и мы стараемся изо всех сил, но срывается с места какой-то взъерошенный «станиславский» и машет руками: не верю!.. Не верю! Что-то случилось, знаете ли, с идеальным и неподвижным, и отдельно от всего существующим («царство идей»), присутствующим, наблюдающим, вечной Любовью и вечно любящим – уже вскоре после впечатляющего взлёта «философии всеединства» – чтобы нашу опытную совечность целому принимать вот так нараспашку. Что-то вроде астенического синдрома; может, срыв нервический, или узнали лишнее. – Хорошо, отвечает на это А.Ф., уже сам, видимо, испытавший страшные подозрения, но мужественно их преодолевший, – можете не утверждать, что сущность вещи идеальна, неподвижна и т.д. и т.д. Однако невозможно, не расставаясь со здравым смыслом, не констатировать, что всякая вещь есть она сама, что в вещи есть ее самость и что самость не сводима ни на что другое, если она именно самость. Пусть неизвестно, откуда эта самость, из человеческого субъекта, из материи, от Бога или от сатаны. Но зато всякому известно, что она есть, что она есть непреложный факт, без которого невозможно ни мыслить, ни говорить, ни жить. Но при упоминании о здравом смысле мы только прячем глаза, видя, что наш добрейший и умнейший А.Ф. уже горячится и уговаривает, отрешённость нашу воспринимает болезненно, и не желая его огорчать, так и помалкиваем. …Ни говорить, ни жить… И хочется смыться, как разуверившийся в любви чеховский Ионыч с запоздалого свидания…

Такое дело. Но дело даже не в нашем недоверии; вера, неверие суть вопрос судьбы и внутреннего усилия, связанного с преодолением жизненного тупика. Главная причина того, что мы не можем использовать лосевский (читай платоновский) аппарат, заключается в заботе о дальнем. Таком далёком, что дальше некуда: мы не можем навязывать человеку, жившему, скажем, 30 – 50 тыс. лет назад представления наших современников (или почти). Зато у нас начался опыт – ведь мы же учимся начинать! – опыт простого целого, который, похоже, никак не зависит от образа мысли. Теперь мы осторожно, чтоб не помять, будем его разворачивать.

Ведь действительно, что же это за вечность и идеальность такая, когда целое у нас не то что не пребывает в стойком равенстве себе самому, как положено в метафизической аксиоматике, но – случается!.. Мы не потому сбежали от Лосева, что заподозрили в неоправданном прекраснодушии (хотя и за это тоже), но не хотим брать абстракцию за исходное, а потому верны взятому на себя обету идти самим и брать непосредственно. А уж взятое можно интерпретировать так и сяк, как вечное, например, если без этого никуда, и сердце уходит в пятки. Да и опрашиваемые нами греки не столь однозначны. Не говорил ли Гераклит о Космосе, понимаемом как сущее в целом: мерно возгорающийся и мерно угасающий [(b5) (А 10 DK) Симпликий. Комм. к «О небе», с. 294]? Если главный образ его – Огонь, то как же иначе? С ним согласными считали Анаксимена и Диогена.

…Нет, не так. Что значит «брать непосредственно»? о каком «непосредственном» можем мы говорить сейчас – после схоластики, после Канта и Хайдеггера? Не осталось ли оно у наивных, начинающих греков? Новейшая философия только фыркает от этого слова. Наверное, там оно и осталось. А мы как раз задались воспроизвести не философский, а тот древний и уже вечно юный опыт своим собственным. Ну, в меру, как говорится, своей испорченности… И в этом опыте уже с самого начала выступает нечто психологически мало симпатичное, как не симпатично нам всё изменчивое и неверное: простое целое ведёт себя странно, в своей «вечности» располагаясь вовсе не тривиально. Оно вспыхивает нежданно и гаснет, оставляя ожог, когда не надолго, когда на всю жизнь. Не узнаешь заранее, что с ним – вернётся? прячется? совсем исчезло?

Возможно, и так… И лишь посмертная маска способна будет «схватить» и удерживать в себе неудержимое – до какой-то степени. Искусство ретуши придаст идеальности, а неподвижность… да она и так неподвижна. …Да, действительно, маска висит на стене, которая от этого кажется идеально ровной и плоской. Простое целое фиксируется как след, т.е. нечто куда более податливое в истолковании. Но правда и то, что целое переживается в парадоксальном единстве постоянства и внезапности. Крайне важно, чтобы оставленный след – не маска, а живой символ – хранился у изголовья, близ сердца. Давайте так: чтобы не врать самим себе, не ущерблять открывающееся в его полноте, примем простое неразъёмное целое как случающееся или, иначе, встречающееся. О встречном мы говорили уже. Оно настолько органично в контексте странного, что в дополнительных комментариях вряд ли нуждается, и вот теперь новое – «случай». На слове этом стоит задержаться. Удивительным образом оно оказывается сходно по значению с греческим σύμβολη. По Фасмеру, оно восходит к славянскому «лучить»: напр.: коли бог лучит (если бог даст), получить, прилучиться, случиться, улучить, укр. лучити (метить, попадать), блр. лучыць (случиться, попасть), болг. луча (целюсь), сербохорв. слýчити се (случиться, очутиться), словен. lučíti, lučím (бросать, кидать), чеш. lučiti (бросать, попадать), польск. łuczyć (метить, попадать). Первонач. «смотреть за чем-либо, выжидать», отсюда «метить, попадать, бросать, получать»; Родственно лит. láukiu, láukti (ждать), suláukti (дождаться, дожить, получить), susiláukti — то же, др.-прусск. laukīt (искать); с другой ступенью чередования гласного: лит. lūkiù, (поджидать), лтш. lũkât (глядеть, пытаться), nùolũks (цель, намерение), др.-инд lṓcatē (видит, замечает), lōcanam (глаз), греч. λεύσσω (вижу, замечаю). Фасмер также полагает, что «случай» не связан с греч. λαγχάνω (получаю по жребию, овладеваю), как считает Фик, но мы, учитывая дальнейшее, с оговоркой (см. ниже) не стали бы манкировать и этим. Случай – это то, что бывает, к чему можно стремиться, или чего избегать, но невозможно назначить и гарантировать. Это слово в достаточной степени характеризует то, как приходит и исчезает ситуация, которую мы означили как «простое целое».

Итак, случающееся. – А почему прямо не сказать «сбывающееся»?.. Это тоже очень хорошее, правильное слово – пожалуй, даже слишком правильное. Оно восходит к со-бытию, амбивалентному понятию («экзистенциалу») позднего Хайдеггера (das Ereignis) с весьма важной функцией взаимного «вверения грамот» всех фундаментальных фигур его философии (человека, Бытия и пространственно-временного протяжения). Пожалуй, слово это приемлемо для классической (греческой) интуиции, Ereignis близко платоновскому Благу (Το Άγαθον) в исходном значении в греческом и немецком как «пригодное», «подходящее». Заметим: сбывается нечто предсказанное – ждавшее и дождавшееся, его получают по жребию, его находят и при-сваивают. Можем ли мы сказать так о простом случающемся? и да, и нет. Да, потому что легко спутать находку и встречу; нет, поскольку не можем сказать: простое нас дожидалось тогда-то в таком-то месте.

Место! Опять это место. По Хайдеггеру, со-бытие есть само «имение места»: Что именует это слово (Ereignis – М.Ф.), мы можем сейчас осмыслить лишь из того, что обнаруживается предусмотрением бытия и времени как вмещения и как протяжения, куда бытие и время принадлежат (выдел. нами, «Время и бытие»). А вспоминая сказанное о «месте» и его имении в гл. 1, можно различить в данном экзистенциале знакомые черты обобщённо понимаемой сущности. Уже поэтому, несмотря на «мерцающую» близость случающегося и сбывающегося, мы должны быть в отношении с-бывающегося крайне осторожны – ибо везёт оно целый воз коннотаций.

Но, с другой стороны, из чего же ещё, как не из «уместности» сбывшегося может взойти представление о сущности, взятой вполне конкретно? «уместность» – это её условие. Простое целое случилось у нас нечаянно и мы намерены беречь эту нечаянность в неприкосновенности. Да, можно и должно верить в милосердные силы, счастливый жребий, но иногда полезно помнить о них по умолчанию. Да, пусть оно по возможности пребывает постоянно и вечно, разве мы против? но вот в бок тебя толкнули – и нет ничего. Очнулся. Да, если угодно, случающееся целое есть возможность и действительность как возвышенных созерцаний, так и натуральной мистики, т.е. очень зыбкого и пугливого таинства – точно такого же, как тогда, среди моря, в «час тоски невыразимой», на высоких островах Белогузиха и Немецкий Кузов, на окутанной туманом Пундинке, где взяло, да и умерло время. Гранёные наклонённые к морю плиты, ванны, заполненные дождевой водой… Нечто вздохнуло, оглянувшись, и вновь разошлось по волнам.

И в таком виде оно не нуждается в традиционно-религиозной санкции или онтологической предпосылке, поскольку раньше их, и само фундирует любую учреждающую инстанцию, создавая опору всякого рода аксиоматике. Резвись, аналитик-синтетик – но будь благодарен. Ощути всю серьёзность произошедшего – если оно произошло, конечно, – случилось с тобой то, о чём мы, не найдя более подходящих слов, сказали: простое, целое и случающееся. Оцени – это вовсе не маловажно, здесь кроется, возможно, тайна из тайн. Быть может, в этих секундах (по хронометру) спрессовано то, для чего стоило жить. Хотя, на жизнь оно не очень похоже. Оно похоже больше на короткую смерть. Не торопись объяснять этот опыт.

Метафизическое, эссенциалистски ориентированное сознание, т.е. установка мыслить фиксированными парными определённостями (субъект – объект, центр – периферия, бытие – ничто и проч.), с таким подходом вряд ли всерьёз совместимо, оно себя мнит изначальным, по нему целое – это центр, полюс, сущность, а «вечно случаться» – значит, сущность эту проявлять. И мы с реальностью собственного сознания, «образованного» в университетах, которое по-другому уже не умеет и не хочет, – мы не станем с ней спорить, лишь хотим показать, что стратегия эта очень похожа на настойчивую попытку продолжения и накладывания маски (иконы) с одной и той же застывшей физиономией на вечно случающееся целое. Это то же самое, если бы мы сказали «вытеснение маской символа», дело обычное и понятное, поскольку целое не покоится на чем-то подолгу, тает, выскальзывает9и теряется, и маской чаще всего становится сам символ, утративший былую силу, но по-прежнему твердящий о «вечной сущности».

Мы так и не знаем, что лучше – зыбкое и живое, или твёрдое и надёжное. Всего хотим. В жизни и то, и другое надобно, хочется, чтоб поживее, но и понадёжней, вот и удерживаем, как можем, дышим сверху, чтоб не замёрзло.

Маска – это частная интерпретация простого целого, изображающая вожделенную Цель, в частности, вечно сущую цельность; а поскольку в единственном числе её не бывает, то много взаимного непонимания вокруг этого накопилось. Но и самоидентифицирующей уверенности, что, согласимся, не так уж плохо. Цивилизацию вот имеем, и не одну, до этого и ещё были, ценности разные, всё это хорошо и слава Богу. Но как результат некоторого культурного усилия такое достижение никак не может быть изначально-опытным, т.е. естественным («то, что есть») – скорее инструментально-опытным и отнюдь не вечным, а добытым человеком в мытарствах, в борьбе – давно, но и не слишком: впервые, по-видимому, в ходе «неолитической революции», когда могли уже появиться первые опытные образцы, запечатлённые однажды в мегаконструкциях первых цивилизаций, и, вероятно, в основном завершившиеся к «осевому времени».

Это рискованное, но крайне важное предположение относительно становления эссенциалистской доктрины. Рано или поздно мы нащупаем её концы. Большинство исследователей склоняется к тому, что начиная с 9 – 11 тысячелетия до н.э. вплоть до «осевого» (половина I тыс. до н.э.) древние традиции приобретали тот вид, в каком стали известны европейским исследователям и традиционалистам. Где-то там, в этом «промежутке» всё и состоялось. Откристаллизовалась идея Центра. К «осевому времени» философы подключились, занялись разработкой доктринальной метафизики. Не так просто, конечно… «Осевое время» разразилось как катастрофа чего-то, что сейчас нами лишь угадывается по неясным намёкам, но когда-то живого и полнокровного.

… Современные языки, имеющие индоарийские корни, сохранили созвучность слов, этимологически восходящих к некоему забытому исходному: όλος (холос, греч.), whole (англ.), наше «целое»; тоже английское holy и немецкое heilig – священный, святой; выражения приветствия heil, hi. Вряд ли случайностью является то, что святость и целостность этимологически близки. Целовать, исцелять – значит восстанавливать целостность, у них общий корень «цель». «Целое как цель» – выражение тавтологичное, это одно и то же. У ранних греков целое удивительно и волшебно, открывается как живая душа, мне даже кажется, что оно и есть животворящая ψυχη, псюхе, не напрасно так оно их захватило. Вряд ли поначалу эту «душу» понимали как добавку к «телу»: холос, целое – да не устанем повторять! – момент простоты и неразъёмности того, что содержит многое. Говорят, когда Пифагора спросили, кем был змей Кронос, что опоясывает собой всеобщее целое, он ответил – псюхе Вселенной. И как душа, для откровения он ищет душу – вот зачем мы нужны, дескать. Открыться!.. Как хотите, но в те недлящиеся мгновения, когда узна




оставить комментарий
страница1/3
Дата25.04.2012
Размер0,62 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх