Э. В. Померанцева Абрам Новопольцев icon

Э. В. Померанцева Абрам Новопольцев


Загрузка...
скачать
Э.В. Померанцева

Абрам Новопольцев


Эта статья известного фольклориста Эрны Васильевны Померанцевой (1899 -1980) впервые опубликована в книге: Новопольцев А. Сказки. Куйбышев, 1952. Фольклорист В.Е. Гусев писал: «…если в высказываниях Э.В. Померанцевой иногда проявлялось некоторое преувеличение индивидуального начала в фольклоре, то это было лишь данью господствующей долгие годы тенденции в советской фольклористике. В своих же итоговых монографических исследованиях … [она] характеризует идейное содержание и форму сказочного эпоса как результат многовекового коллективного народного творчества в пределах которого проявлялось индивидуальное искусство мастера-сказочника» [Э.В. Померанцева и ее книга. В кн. Померанцева. Э. Писатели и сказочники. Москва, изд-во «Советский писатель», 1988, с. 3 - 12]. Электронную версию статьи и комментарии подготовил Ю.К. Рощевский в 2005 г.


Сказка — один из основных видов народного творчества. Она была широко распространена в быту русского народа в прошлом. Она за­нимает значительное место в уст­ной и письменной литературе советских людей.

Сказка выражает мировоззрение народа в разные исторические эпохи, его отношение к действительности и мечты о будущем, отража­ет борьбу народа за свою независимость, его веру в себя и свои силы. Сказка выражает фило­софию народа; она может служить, по указанию В. И. Ленина, материалом для изучения народ­ной психологии. Идейное богатство русской сказки, так же как ее высокая художественность, способствовало тому, что в течение многих веков она жила в быту русских людей и по настоящее время продолжает жить живой, творческой жизнью. Самое раннее упоминание в русской литературе о сказочниках относится к XII в. Сказочники — бахари — играли важ­ную роль в древнерусском быту, поучая и раз­влекая многие поколения русских людей. Сказки, несомненно, входили в репертуар скоморохов — древнерусских артистов — плясунов, песенников и рассказчиков, пользовавшихся широкой попу­лярностью и вместе с тем навлекших на себя преследования церкви и правительства остротой своей изобличительной сатиры, явной демокра­тической направленностью своих произведений.

Уходя корнями своими в далекое прошлое, народная сказка продолжала играть значитель­ную роль в жизни русского народа и в поздней­шие эпохи. Сказочник — мастер художественно­го слова — всегда был желанным гостем в крестьянской избе и вместе с тем зазывался нередко и в барские хоромы.

Идейная и художественная ценность народной сказки определяла интерес к ней лучших русских писателей, художников, композиторов.

В творческой биографии многих выдающихся русских поэтов и прозаиков значительную роль сыграли творцы и хранители сказки, оказавшие в той или иной мере влияние на произведения писателя. Общеизвестна выдающаяся сказочни­ца Арина Родионовна, няня А. С. Пушкина, от которой поэт слышал и записал замечательные сказки. «Не один десяток раз» слышал писатель Аксаков сказку «Аленький цветочек» от ключни­цы Пелагеи, которая, по его словам, «была вели­кая мастерица сказывать сказки». Григорович с благодарностью вспоминает о камердинере Ни­колае, который водил его по полям и рощам, рассказывая разные приключения и сказки. У бабушки Л. Н. Толстого был слепой сказоч­ник — «остаток старинного барства», как его называет писатель. Упоминаний о сказочниках немало в произведениях писателей XIX в., вплоть до В. Г. Короленко и А. М. Горького, давших в своих автобиографических произведе­ниях необычайно яркие, запоминающиеся по­ртреты творцов сказочного эпоса.

Современные сказочники не только развлека­ют своими сказками советских детей, они живо откликаются на все запросы сегодняшнего дня, являются активными строителями социалистиче­ского общества и коммунистического завтра. Эти мастера устного слова хранят в своей памяти бесчисленные традиционные сказки и вместе с тем создают новые сказки — сказки советской тематики.

Сказки живут в течение многих веков, переда­ваясь из уст в уста, от поколения к поколению, вынашиваясь и шлифуясь на этом пути. Таким образом, народная сказка — результат коллек­тивного творчества многих безымянных мастеров устного слова и в то же время выражение инди­видуального мастерства каждого из них.

Русскими, особенно советскими, исследовате­лями сделано очень много для выявления и изу­чения лучших мастеров народной сказки. Имена этих сказочников прочно вошли в литературу и пользуются заслуженной известностью.

Чрезвычайно разнообразны по своему репер­туару, по характеру творчества, мировоззрению, направленности классового осмысления сказки и по манере рассказывания все эти творцы и но­сители русской сказки. Одни из них идеализиру­ют патриархальную старину, другие резко крити­куют устои классового общества. Одни любят эпические повествования о богатырских подви­гах или волшебные сказки о борьбе чудесного героя с темными силами сказочного царства, другие предпочитают ловкого солдата и сатири­ческие рассказы о жадном барине или сластолю­бивом попе, которых они беспощадно и зло вы­смеивают. Одни сказочники спокойно и бесстра­стно ведут свое мерное повествование, другие рассказывают сказку «на разные голоса», почти разыгрывают ее. Одни твердо держатся тради­ции — сказочного канона, стремятся передать сказку точно так, как они слышали ее; другие дают свободу своему дару импровизации, неред­ко объединяют в единое большое полотно не­сколько сюжетов, дают своеобразную трактовку событиям и лицам, вводят в сказку новые детали и каждый раз как бы заново творят сказку, создавая все новые и новые ее варианты.

Все эти разнообразные по силе и характеру своего мастерства творцы народной сказки сыг­рали большую роль в развитии русской сказки. Лучшие из них были выразителями самых сокро­венных народных чаяний и ожиданий, народной философии.

Поэтому, говоря о подлинно народной сказке, мы имеем в виду сказку, созданную коллективом, в течение многих веков отбиравшим, вынашивав­шим и шлифовавшим те сказки, которые выра­жают его взгляды и устремления.

Одним из лучших русских сказочников про­шлого времени является самарский крестьянин Абрам Новопольцев, сказки которого в 70-х го­дах XIX в. были записаны Д. Н. Садовниковым.

Поэт и литератор, «певец Волги», Д. Н. Са­довников обратился к собиранию фольклора, ру­ководимый желанием глубже узнать жизнь на­рода. «Желание ближе познакомиться с культур­ным и умственным развитием нашего народа заставило меня прежде всего взяться за словес­ные памятники его творчества» [Садовников Д. Н. Загадки русского народа. СПб., 1875], — писал он.

На долю Д. Н. Садовникова выпало счастье встретить на своем пути исключительно талантливого сказочника Абрама Новопольцева, от которого он и записал в усадьбе помещика Лаза­рева семьдесят две сказки. Репертуар А. Ново­польцева составил основное содержание сборни­ка Д. Н. Садовникова «Сказки и предания Са­марского края», изданного Русским географиче­ским обществом в 1884 г. [Далее — Садовников Д. Н.].

Д. Н. Садовников, очевидно, под влиянием идей революционных демократов, рассматривав­ших сказку прежде всего как материал для изу­чения психологии народа, пришел к решению дать в своей книге подробные сведения о жизни и творчестве выдающегося сказочника, с кото­рым ему довелось встретиться, т. е. стремился передать, по выражению Н. А. Добролюбова, «обстановку, как чисто внешнюю, так и более внутреннюю» [Добролюбов Н. А. Собр. соч. в 9-ти т., т. 3. М., 1962, с. 237], в которой живет устно-поэтиче­ское произведение. Однако смерть помешала со­бирателю осуществить это намерение, вследст­вие чего мы не имеем почти никаких сведений об Абраме Новопольцеве. «Об этом замечательном сказочнике,— пишет в предисловии к сборнику «Сказки и предания Самарского края» Л. Май­ков,— покойный собиратель имел намерение со­общить обстоятельные сведения во введении к своему сборнику; утрата этих сообщений тем прискорбнее, что в нашей этнографической лите­ратуре до сих пор вовсе нет сведений о сказочни­ках, между тем как имеются некоторые заметки о сказителях былин, певцах духовных стихов и причитальщицах». Встреча с Новопольцевым, несомненно, определила образ пастуха-сказочника в очерках Садовникова «Языческие сны рус­ского народа» (1882). Автор в этих очерках дает образ сказочника — мастера своего дела, кото­рый говорит о себе: «По зимам меня ребята слушают, всю ночь не спят. Долгие сказки умею сказывать». Любимой сказкой этого сказочника автор называет сказку про «Марью Красу Чер­ную Косу», т. е. одну из лучших сказок Ново­польцева [Крупянская В. Ю. Певец Волги Д. Н. Садовников. М., 1940, с. 101].

Немногочисленны и те сведения об Абраме Новопольцеве, которые удалось найти последую­щим собирателям. Так, путем опроса потомков Новопольцева выяснилось, что «Абрам Новопольцев, по отцу Кузьмич, был уроженцем села Яксашное-Помряськино, бывшего Ставро­польского уезда, ныне Малокандалинского рай­она» [Сидельников В. М. Устное творчество Куйбышев­ского края.— Сб. «Волжский фольклор». М., 1937, с. 17]. Были установлены и приблизительные данные о жизни и смерти Новопольцева: он умер в 1885 г. шестидесяти пяти лет от роду.

«Абрам Новопольцев, по воспоминаниям, был старик высокого роста, широкий в плечах, «здо­ровенный детина». Был пастухом, жил бедно, имел четырех сыновей. Любил выпить, побалагу­рить и сказки сказывать» [Сидельников В. М. Устное творчество Куйбышев­ского края.— Сб. «Волжский фольклор». М., 1937, с. 17]. Муж внучки Ново­польцева, мальчиком работавший у него под­паском, вспоминает о том, как Новопольцев «здорово умел сказывать небылицы всякие» [Сидельников В. М. Устное творчество Куйбышев­ского края.— Сб. «Волжский фольклор». М., 1937, с. 17]. Зимой он ходил на отхожие промыслы пилить дрова. «Где мы только не побывали. Дед Абрам и там сказки сказывал» [Сидельников В. М. Устное творчество Куйбышев­ского края.— Сб. «Волжский фольклор». М., 1937, с. 18]. Скупы и автобиографические элементы в сказочном наследии Абра­ма Кузьмина; лишь бегло намечает он в своих сказках портрет сказочника-шутника — «сказывальщика из Помряськина» или мужичка, кото­рый «три сотенки получил, сидит теперь барину сказочки рассказывает».

Знаменитый сказочник, выдающийся мастер слова, творчество которого впоследствии изуча­ли русские и зарубежные ученые, был, очевидно, безземельным бедняком, топившим в вине свое горе, находившим единственное утешение в сказ­ках, герой которых, бедный мужик, одерживал победу над своими угнетателями, в сказках, в ко­торых ум всегда торжествовал над глупостью.

Абрам Новопольцев — типичная фигура капи­тализирующейся деревни 70-х годов. В его сказ­ках звучит социальный протест против классо­вых врагов и вместе с тем в них сказывается характерная для 70-х годов XIX в. ограничен­ность классового самосознания патриархального крестьянства, ибо «вся прошлая жизнь крестьян­ства научила его ненавидеть барина и чиновни­ка, но не научила и не могла научить, где искать ответа на все эти вопросы» [Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 17, с. 211].

Хороший рассказчик обычно ориентируется на свою аудиторию; в зависимости от того, в какой обстановке он рассказывает свои сказки, в час­тности в зависимости от того, рассказывает ли он детям или взрослым, он варьирует сказки, отбирает те или другие сюжеты из своего ре­пертуара. Сказки Абрама Новопольцева в основ­ном рассчитаны на интересы и вкусы взрослой аудитории; это те сказки «не для детей», о кото­рых в свое время писал Н. Г. Чернышевский. Об этом говорят тематика сказок Новопольцева, круг излюбленных им сюжетов, манера и стиль его рассказа, его ремарки.

Репертуар Абрама Новопольцева, судя по тому, что Д. Н. Садовников записал от него семьдесят две сказки, был исключительно ве­лик и разнообразен. Абрам Новопольцев в одинаковой мере мастерски рассказывает и монументальные волшебные сказки, и остро­умные бытовые новеллы, и детские сказки о животных, и исторические предания, и нази­дательные легенды, и веселые, смешные анек­доты.

Преобладающими в репертуаре Новопольцева являются волшебные сказки, представленные в записях Садовникова в количестве 25 текстов. Здесь мы встречаем почти все основные сюжеты волшебной" сказки: и излюбленные в русском сказочном эпосе сказки о змееборцах, и сказки о трудных задачах, выполненных с помощью зверей-помощников, и сказки о Коньке-горбунке, о волшебном кольце, чудесном бегстве, о Во­лке — Медном лбе, об ученике колдуна и многие, многие другие. Во всех этих сказках мы видим торжество добра над злом, победу положитель­ного героя над темными силами сказочного цар­ства, видим проявление того оптимизма народа, уверенного в своей конечной победе, на который указывал А. М. Горький. Волшебные сказки от­носятся к лучшим текстам Новопольцева. Они особенно тщательно и любовно отделаны им и детально разработаны. Именно в этих сказках особенно выразительно звучит жизнеутверждаю­щая мораль сказок Абрама Новопольцева, и вместе с тем именно в них проявляется ярко «новопольцевская манера» рассказа, особая, свойственная ему трактовка традиционного текста.

Характерным для Новопольцева тяготением к необычному определяется наличие в его ре­пертуаре сравнительно большого количества легенд (12 текстов), преподносимых им пре­жде всего как интересные по своей фабуле, занимательные бытовые рассказы, а также рассказов о мертвецах и разбойниках (8 тек­стов).

Самостоятельную группу в репертуаре сказоч­ника составляют острые бытовые сказки, близ­кие к анекдоту (7 текстов), в которых Новопольцев выступает как сатирик, умеющий уничтожа­юще высмеять своих классовых врагов, остроум­но показать в самом неприглядном виде общече­ловеческие пороки и недостатки.

Наконец, совершенно особо в репертуаре Но­вопольцева стоят рассказанные им с тонким юмо­ром сказки о животных, явно рассчитанные на детскую аудиторию. Образы животных в переда­че Новопольцева традиционны, но разработаны с несколько большим, чем обычно, подчеркивани­ем комических моментов: «лиса, при беседе кра­са», «честная лисица хорошего отца красная девица», «косой заяц», «красноглазый пес серый волк», «Мишка толстопятый пес», «Кутафий Иваныч идет, на плечах саблю несет». Характер­но введение Новопольцевым в число животных персонажей суслика и ежа — этих типических обитателей черноземной степной полосы.

Многочисленные сказки Новопольцева не только разнообразны в жанровом отношении, но и разнокачественны. Наряду с подлинными ше­деврами, мастерски рассказанными, встречаются в записях Д. Н. Садовникова и бледные, слабые по содержанию и по форме тексты, сделанные, очевидно, Новопольцевым наспех и небрежно.

Абрам Новопольцев — прекрасный хранитель сказочного наследия. Он не только знает и по­мнит большинство наиболее распространенных сказочных сюжетов, но и в совершенстве владеет традиционным мастерством сказывания, так на­зываемой сказочной обрядностью. Прекрасно владеет Новопольцев всеми приемами классиче­ской волшебной сказки: общие места, сказочные формулы, повторы, постоянные эпитеты исполь­зуются им исключительно щедро, но всегда умес­тно и целенаправленно. Новопольцев — полнов­ластный хозяин традиционных сказочных сюже­тов, образов, стилевых приемов. Смело и ориги­нально он использует доставшееся ему наследие, создавая свои, совершенно особые сказки, разре­шая творческие задачи, которые он себе ставит.

Что бы ни рассказывал Новопольцев, будь то волшебная сказка или бытовой анекдот, он всег­да стремится к тому, чтобы развеселить, насме­шить свою аудиторию. Этим определяется свое­образный балагурный характер его сказок, осо­бая, присущая ему манера сказывания, вирту­озность в отделке сказки.

Именно этой стороной своего мастерства голь перекатная Новопольцев, пастух конца XIX в., сказочник эпохи капитализма, перекликается с древнерусскими скоморохами, «этими веселыми ребятами, отчаянной голью кабацкой, потешав­шей некогда русских людей на разные манеры: и песней, и пляской, фокусами, гаданием и те­атральным действом» [Бродский Н. Л. Следы профессиональных сказочников в русской сказке.— Этнографическое обозрение, кн. 61 1904, № 2, с. 11].

Со скоморохами Новопольцева роднит склон­ность к сатире, к острой иронии, а кроме того, широкое знание им разнообразных фольклорных жанров. Так, он, судя по его сказкам, несомнен­ный знаток обрядовой, в частности свадебной поэзии; неоднократно вводит он в сказки песни и украшает свое повествование многочисленны­ми пословицами и прибаутками.

Однако Новопольцев не древнерусский скомо­рох. Он человек своего времени — безземельный крестьянин, испытавший на себе всю тяжесть классового расслоения пореформенной деревни. Отсюда характер социальной направленности его сказок.

Так, например, в сказке «Подмененная невес­та» симпатии сказочника явно на стороне кресть­янской девушки, торжествующей над дочкой ба­рина. Согласие девушки на обман сказочник мотивирует ее страхом перед господами, грозив­шими, в случае неповиновения, продать ее «в иную страну». Объяснение это подкрепляется сказочником ремаркой: «В то время господа бы­ли вольны». Воспоминания о крепостном праве были еще живы в памяти сказочника, которому к моменту крестьянской реформы было около сорока лет. Сказочник не жалеет красок на то, чтобы изобразить крайнюю нищету девушки и ее родных: «Шурья-то пасут стадо, а тесть с тещей ходят с сумочками». На приглашение ехать на свадьбу отец отвечает: «мне не в чем: я совсем раздемши»; мать говорит: «я боса». Ту же соци­альную направленность мы видим и в сказке «Елевы шишки», где симпатии сказочника целиком на стороне бедного брата, «который пое­хал совсем раздевши». Тем же, что сказочник прибавляет к этому слова: «Что я же», он как бы солидаризируется с героем-бедняком. В этом плане характерно и замечание: «Тридцать лет в работниках поживи-ка — так будешь стар».

О социальной розни Новопольцев говорит не только в бытовых сказках, он подчеркивает на­личие классового расслоения и в волшебной сказке, действие которой развертывается «в не­котором царстве, в некотором государстве». Ис­пугавшись приказа Владимира Красное Со­лнышка, все прячутся: «барин за барина, дворя­нин за дворянина, мужик за мужика».

Значительное место в репертуаре Новопольце­ва занимают сатирические антипоповские и ан­тибарские сказки, неизменно кончающиеся побе­дой мужика над его угнетателями. В. Г. Белин­ский писал о русских бытовых сказках: «В них виден быт народа, его домашняя жизнь, его нравственные понятия и этот лукавый русский ум, столь наклонный к иронии, столь простодуш­ный в своем лукавстве» [Белинский В. Г. Полн. собр. соч. в 13-ти т., т. V. М., 1954, с. 668]. Эти слова великого русского критика могут быть целиком отнесены к сказкам Новопольцева, полным юмора и иро­нии, с их ярко выраженным критическим отноше­нием к действительности, рассмотренной острым глазом наблюдательного художника.

Наличие в репертуаре Новопольцева сказок, в которых особенно ярко звучали мотивы проте­ста крестьянства, чаяния и ожидания крестьяни­на-бедняка, само по себе уже говорит о социаль­ном облике сказочника, его классовых симпатиях. Таковы сказки: «Шурыпа», «Поп и дьякон», «Мужик и поп», «Барин и мужик», «Про нужду» и др.

Однако крестьянин 70-х годов Новопольцев не поднимается до открытого протеста, до гневного обличения. Издевочкой и смехом расправляется он со своими врагами, развен­чивает современную ему действительность.

В его сатирических сказках — накипевшая «ненависть, созревшее стремление к лучшему, желание избавиться от прошлого — и незре­лость мечтательности, политической невоспи­танности, революционной мягкотелости» [Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 17, с. 212]. По­этому сатирические сказки подаются Новопольцевым главным образом в юмористическом пла­не, рассказаны в шутливом, порой мягком тоне.

Отсюда и стремление Новопольцева преподне­сти традиционные сказочные сюжеты, будь то волшебная, авантюрная или бытовая сказка, прежде всего в комическом плане, подчинить именно этой творческой задаче традиционные стилистические приемы сказки.

Сказка ярко отражает весь уклад жизни той среды, в которой она создается и живет. Отюда наличие в ней бытовых подробностей, отражение местных географических и бытовых условий, из­менений быта.

«Во всякой сказке есть элементы действитель­ности,— говорит В. И. Ленин,— если бы вы де­тям преподнесли сказку, где петух и кошка не разговаривают на человеческом языке, они не стали бы ею интересоваться» [Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 36, с. 19].

Насыщенность сказок Новопольцева бытовы­ми деталями, реалистическая трактовка, кото­рую он дает традиционным образам и сюжетам не только бытовой, но и волшебной сказки и да­же легенды, приближает его тексты к реальной действительности, делает их актуальными и со­звучными его эпохе. Так, изобилуют бытовыми деталями, сугубо реалистически поданными, та­кие волшебные сказки, как «Ивашка Белая Ру­башка», «Купецкий сын и царева дочка», «Про царских мастеров» и многие другие. В волшеб­ной сказке «Царская собака» Новопольцев реа­листически изображает жестокое обращение ста­рика с собакой, со знанием дела рисует гульбу пастуха в кабаке.

В сказке «Оклеветанная жена», исключитель­но насыщенной реалистическими деталями, осо­бенно характерен конечный эпизод: «Сели, стали чаек кушать. Перед чаем плохой, говорит, дворянишка, и то водочки выпивает». В сказке «Про царских мастеров» характерна реалистическая деталь, указывающая на связь этой сказки с со­лдатской средой: «Хозяин разделся, подвязал крылья, внакидку надел солдатскую шинель — он и пошел молодец в царский дворец».

Наделенный огромной памятью, владеющий исключительно большим репертуаром, Ново­польцев смело и оригинально контаминирует сю­жеты, создавая сложные по фабуле, заниматель­ные большие сказочные полотна. Так, например, одна из самых больших сказок Новопольцева — об Ивашке Белой Рубашке — создана путем объединения популярной в русском репертуаре темы о змееборце с темой о чудесном бегстве.

Исключительно искусно контаминирует Ново­польцев сюжеты о благородном мертвеце и о волшебном кольце в сказке «Купецкий сын и царе­ва дочь», скрепляя это соединение тем, что в ко­нечном эпизоде возвращается к исходному мо­менту сказки — сюжету благодарных животных.

Нередко Новопольцев в одном повествовании соединяет чрезвычайно разнородные на первый взгляд темы, причем делает это так умело, что контаминация кажется органичной и убедитель­ной. Так, в сказке о Фоме Богатом совершенно неожиданно сюжет о коте в сапогах соединяется со сказкой о лисе, которая отдает свой хвост собакам и гибнет. Благодаря этому соединению создается совершенно новая сказка, в которой, не в пример другим вариантам ее, значительно активизируется роль героя, что приближает эту сказку Новопольцева к циклу излюбленных им историй о ловких и удачливых людях, в роли которых выступают обычно мужик, батрак или солдат.

Контаминация не маскируется Новопольцевым, а наоборот, он как бы щеголяет этим своим умением, подчеркивая композиционное членение сказки на отдельные самостоятельные части ее. Так, например, в сказке «Иван Царевич и Марья Краса, Черная Коса» соединение не­скольких сюжетов отмечается введением второй присказки при переходе от одного эпизода к дру­гому: «Ну,— говорит Карка,— эту сказку, Иван-царевич, бросим, а еще нову начнем. Тут начина­лась сказка, начиналась побаска от сивки и от бурки, и от курицы виноходки, от зимняка поро­сенка наступчатого».

Контаминируя сказочные сюжеты, Новополь­цев поражает слушателей размером своих ска­зок (недаром сказочник, герой вышеупомянутого очерка Садовникова, хвалится своим умением сказывать именно длинные сказки). Новополь­цев увлекает аудиторию описанием бесчислен­ных приключений героев, переводя своих слуша­телей от одной сказки к другой, щедро раскрыва­ет свои богатства, как бы любуется своей властью над материалом — показывает всю силу и мощь своего таланта. Вместе с тем объедине­ние нескольких сюжетов в больших монумен­тальных полотнах Новопольцева всегда внутрен­не оправдано, подчинено задаче более полного раскрытия образа положительного героя, его до­блести, храбрости, ловкости, проявленных в мно­гочисленных приключениях, в разрешении труд­ных задач, в борьбе со злобными и коварными врагами. Торжество добра, правды и добродете­ли, таким образом, после того как слушатели с напряжением следили за долгой и трудной борьбой героя, особенно эффектно и вызывает чувство удовлетворения у аудитории.

Многие контаминации Новопольцева являют­ся, очевидно, результатом его индивидуального творчества, так как подобные сочетания сюже­тов у других сказочников не встречаются. Тако­вы сказки: «Иван царевич и Марья Краса, Чер­ная Коса», «Фома Богатый», «Купецкий сын и царская дочь», «Ванюшка и Аннушка», «Ва­нюшка-дурачок».

Как самостоятельно и смело Новопольцев объединяет в одну сказку несколько сюжетов, так иногда неожиданно, всегда по-своему, убеди­тельно трактует он традиционные сказочные об­разы. В подчеркнуто пародийном, сниженном плане дает он, например, привычные героические персонажи эпоса. Так, в сказке об Ивашке Белой Рубашке не только основной герой рисуется как горький пьяница, но и Добрыня Никитич и Алеша Попович — «дурьей родни жеребеночек». В нарочито шаржированном плане дан образ мнимого спасителя царевны в сказке «Иван ца­ревич и Марья Краса, Черная коса»: «дурацкая харя, дворной дурак», «запрег трюногоньку ло­шаденку в худеньку тележонку». Мало похож на мудрого царя Соломона и сыплющий прибаутка­ми и шутками, щедрый на смешные словечки герой сказки «Кузнец и царь». Рисуя внешность своих героев, Новопольцев охотно подчеркивает гротескные безобразные черты. Так, Фома Бога­тый «лицом был хорошовит, губы в осмётку, а нос как башмак», «старуха — толстое ее брю­хо», «при большой дороге красная девица жнет пшеницу. Космы ее по плечам лежат, сопли ее на губах висят». Приемы шаржа, гротеска сказоч­ник особенно щедро использует, создавая образ Ивана-дурака — одного из наиболее ярких пер­сонажей его сказок.

Строя в пародийном плане характеристику и портрет героя, Новопольцев достигает еще большей яркости в показе его конечного торже­ства над темными силами, над его врагами и не­другами, вместе с тем он приближает этих «чу­десных» героев к действительности, к обычным людям, к самому себе — бедняку-пастуху, шут­нику-рассказчику, «сторожащему бочки в трак­тире», каким он рисуется в воспоминаниях своих земляков. Прием этот перекликается с общим комическим, балагурным тоном сказок Новопольцева.

Не случайно у Новопольцева его пристрастие к острым положениям, к неожиданным поворо­там в фабуле сказки, которое приводит его к час­тому использованию контрастного построения. Так, например, контрастны образы царя и солдата в сказке о Петре I, на контрасте построено противопоставление царского и Кузнецова сына в сказке о Соломоне, контрастен образ Ивашки, пропащего пьяницы, валяющегося в грязи около кабака, тому красавцу и удачливому герою, в ко­торого он в конечном счете превращается.

Такая игра света и тени усиливает напряжение сказки, создает остроту фабулы ее, дает возмож­ность особенно выпукло, скульптурно обрисовать образы положительных и отрицательных персо­нажей и благодаря этому отчетливо донести до слушателя социальную идею сказки.

На этом же приеме нередко строятся комиче­ские эффекты деталей сказки: в ожидании бога Марко Богатый «устлал на двадцать пять верст от своего двора разными сукнами дорогу, где богу пройти. Вот подходят двое нищих, старич­ки. Лапти у них в грязи, одежонка худенька, и шлеп, шлеп по красному сукну в ворота, где Марко Богатый сидит на стуле, дожидается бо­га». Тот же новаторский подход к традиционно­му наследию, который заставляет Новопольцева усложнять композицию своих сказок и рисовать в гротескном плане образы ее основных героев,. определяет и характер использования им тради­ционных стилистических приемов. Так, Ново­польцев может поразить слушателей замыслова­той присказкой, рассмешить их забавной концов­кой, умело использовать при случае традицион­ные сказочные формы, повторы и другие сказоч­ные приемы так называемой сказочной обрядно­сти, даже приблизиться в отдельных сказках к эпическому былинному стилю. И в то же время он никогда не становится истовым эпиком, серь­езно и торжественно повествующим о чудесах сказочного мира. Он остается балагуром, шутником во всех своих сказках, независимо от их жанра. Виртуозно владея традицией, Новопольев как бы переводит сказку в другой план. сознательно и последовательно снижая и разру­шая ее эпический канон.

С целью привлечь внимание своих слушателей, поразить их своим мастерством, напрячь внима­ние аудитории и этим организовать ее, подгото­вить к слушанию сказки и позабавить и насме­шить, Новопольцев предпосылает одной из своих сказок такую сложную и забавную присказку:

«В некотором было царстве, в некотором госу­дарстве, не в нашем было королевстве. Это будет не сказка, а будет присказка, а будет сказка завтра после обеда, поевши мягкого хлеба, а еще поедим пирога да потянем бычка за рога».

Однако, в совершенстве владея формулой при­сказки, Новопольцев не злоупотребляет этим приемом, приберегая его для сугубо «классиче­ских» сказок своего репертуара. Мы встретим у него и традиционное начало «В некотором царстве, в некотором государстве» и «жили-бы­ли» и шутливый зачин: «Жил старичок, не ве­лик — с кулачок, и ходил он в кабачок». Может он и начать сказку с описания события, являю­щегося завязкой фабулы: «Поехал дедушка па­хать».

Таким образом, Новопольцев, очевидно, не придает присказке слишком важного значения. предпочитая, не теряя времени, прямо начинать с изложения фабулы сказки. С тем большим вниманием он относится к концовкам, которые у него исключительно разнообразны и очень тщательно отработаны, являясь достойным за­вершением его украшенных богатой словесной орнаментикой и звуковой игрой сказок.

Концовки Новопольцева прихотливы и остро­умны и, несомненно, связаны с творческой тради­цией сказочников-профессионалов, может быть, скоморохов, которые удачной заключительной формулой располагали к себе слушателей, наме­кая на необходимость отблагодарить сказочни­ка — доброго молодца хотя бы стаканчиком вин­ца. Завершая рассказ о судьбе героев, Новополь­цев закрепляет его широко распространенной формулой: «Стали жить да поживать и добра наживать». Часто он индивидуализирует эту формулу применительно к данному случаю: «И стал жить да быть и стал богатеть и теперь такой богатый и! и! и!»

Нередко Новопольцев ограничивается упоми­нанием в конце сказки традиционного пира на весь мир, например: «Вот этой сказочке конец, сказывал молодец. Я там был, мед-пиво пил; по усам текло, да в рот не попало». Эту традицион­ную формулу Новопольцев углубляет, детализи­рует, делает ее гротескнее и смешнее: «Стали пить, гулять, веселиться. Беды как гуляли! Про­чие пили ковшом, а я решетом; по бороде-то текло, да и в рот не попало». Иногда Новополь­цев дает сложную концовку, состоящую как бы из нескольких концовок разного типа. Например:

«Я там был да мед-пиво пил, по усу текло, в рот не попало. Дали мне синь кафтан, а мне послы­шалось: скинь кафтан! Скинул да на кустике и повесил, и теперь там висит. А Ивашка стал жить да поживать да добра наживать, а худо-то проживать. Со спины-то стали горбатеть, а спе­реди-то стали богатеть».

Новопольцев любит концовкой подчеркнуть, что сказка кончена, провести как бы резкую черту между сказкой и действительностью.

«Сказка вся, и сказывать больше нельзя», или: «И сказке весь конец тут», или: «С тем и кончилось» и особенно часто: «Сказке ко­нец, ее сказал молодец». Последняя формула в некоторых его сказках разрастается в типич­ную скоморошескую концовку с упоминанием молодцов вместо одного рассказчика: «Тут и сказке конец, сказал ее молодец, и нам, мо­лодцам, по стаканчику пивца, за окончание сказки по рюмочке винца». Эта же концовка дается Новопольцевым в усложненном много­составном виде: «Вот и сказочке конец, ее ска­зал молодец, нам, молодцам, по рюмочке вин­ца, по стаканчику пивца, а на закуску хлеба ломоть. Взял, да и будет. Ох да погожу; это бросим, ново начнем. Я там был, пиво пил и пр.».

Здесь и характерный для Новопольцева прием контаминации и виртуозное использование тра­диционной формулы и обычное для него сниже­ние эпического плана, в данном случае введение «ломтя хлеба» в традиционный пир на весь мир, а также путем иронической ремарки «взял, да и будет».

Таким образом, мы видим, что Новопольцев использует традиционные формулы не механиче­ски, а органически, подчиняя их общей направ­ленности своих сказок, сохраняя и в них автор­ское лицо сказочника-бедняка, балагура и шут­ника, любителя выпить, посмеяться и повеселить людей.

Внимание к словесной орнаментации сказки заставляет Новопольцева обильно использовать традиционные сказочные формулы, например:

«Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается»; «не пиво варить, не вино курить», «ни вздумать, ни взгадать, ни пером описать», «мно­го ли, мало ли, долго ли, коротко ли».

Многочисленны и очень устойчивы и традици­онные описания бабы-яги или Сивки-Бурки, на­пример: «Сивка-Бурка шибко бежит, аж земля дрожит, из ушей дым столбом валит, изо рта пламя пышет». С общим местом былинного эпоса перекликается описание богатырской поездочки: «Добрый конь горы, дома перепрыгивает, темные леса между ног пускает, большие дороги хвостом застилает». Однако этот «высокий стиль» сказки уравновешивается и нарушается чисто новопольцевскими формулами: «У старика старуха умер­ла — ноги в стену уперла», «Тот же час и старик Тарас» и т. д.

Рифма, обильно уснащающая все тексты Но­вопольцева, независимо от их жанра, так же как и традиционные сказочные формулы. с одной стороны, украшает текст, придавая ему какую-то особую узорность и затейливость, а с другой — нося преимущественно балагурный характер, пе­реводит сказки Новопольцева из эпического в какой-то иной план. усугубляет комизм его сказок.

Наличие рифмы придает особый характер язы­ку сказочника, отличный от обычного разговор­ного языка. Сказка становится занимательной не только в силу своей фабулы, но и в силу нео­бычности, богатства своего языка. Благодаря рифме повышается интерес к словесному матери­алу сказки; балагурный характер рифмы пере­кликается с гротескностью образов Новопольце­ва, с остротой комических ситуаций, которые он особенно старательно обыгрывает: «Я пью, гу­ляю, веселюсь — тятьки с мамкой не боюсь», «Старуху хотят хоронить, а она лезет на колокольню звонить», «Посиди, солдат, на стуле — пока тебя черти не вздули», «У нас был дед, семидесяти лет, ушел на тот свет, и теперь его нет», «А скажи-ка нам, старая кобыла, ты, знать, бога забыла». Наслаждаясь звуковой игрой, щедро разбрасывая рифмованные прибаутки, за­рифмовывая целые сказки, как, например, «Бай­ку о тетереве», сказочник порой в угоду рифме, шутке дает неожиданные, неоправданные дета­ли: «Пашет в чистом поле дьячок, у него голень­кий бочок». Рифмой определяется нередко нео­бычный перенос ударения в словах: «Вот они мясо собирали, по суставчикам расклали, мерт­вой водицей помазали, а живой-то водицей оп­рыскали».

Рифма осуществляется нередко введением гру­бых выражений, чем достигается грубый, порой комический эффект и разрушается эпическая возвышенность стиля сказки. Последнее особен­но выразительно проявляется в контрастных со­четаниях типа «Ясный соколок—мать домой поволок».

Свойственные Новопольцеву лаконизм, дина­мичность рассказа определяют его синтаксис и лексику. Так, например, «преобладающей фор­мой подчинения предложения в рассматривае­мых сказках является подчинение интонацией, что придает стилю Новопольцева характер лако­ничности и рельефности в изложении» [Копецкий Л. К изучению языка и стиля русской сказки. «Slavia», 1927, с. 297]. Напри­мер: «Пришли домой — лошадь дома», «Не ис­правишь — с тебя сто рублей», «Однажды слу­чилось — волк попал в капкан», «Сшиб конек — они ничего не чуют».

Мастерство Новопольцева усугубляется необычайным богатством словарного состава его языка, он использует помимо лексики об­щего разговорного языка и областные слова (черес, чапан). и местные словообразования (старелого самого, посвыше меня), и отдель­ные церковные реченья (епитемья, аки, иже херувим, полез дурак на древо), военные тер­мины (амуница, фланк, юнкар), иностранные слова (фатера, шафот), употребляет некото­рые русские слова в необычном, своеобразном значении («несколько» в смысле много, «ка­жется» — нравится), не останавливается пе­ред введением в словесную ткань сказки вуль­гаризмов.

Подчеркнутое просторечие повышает дина­мизм повествования, придает сказкам Новополь­цева необычный для эпической сказки напряжен­ный темп: «В одной лавке сертучек сцопал, в другой картузик слизал». Этому же способ­ствует замена обычных глаголов такими выра­жениями, как «дерг», «ширк», «бац», «шлёп». Например: «цоп да цоп рукой».

Мы не знаем ничего о манере оказывания Новопольцева, однако, судя по преобладанию в его сказках диалогической формы, можно предположить, что Новопольцев разыгрывал. драматизировал свои сказки, очевидно, расска­зывал их на разные голоса, обращаясь к слуша­телям скупыми, но частыми ремарками, поясня­ющими происходящее: «А они от Москвы жили в двадцати верстах» или «Да кой же шут в пору всходит, в последнюю половину ходит». Богатый диалог Новопольцева, дающий нам право пред­полагать, что сказочник сильно драматизировал свои сказки, также говорит о наличии элементов профессионализма в его творчестве, о его близо­сти к наследию скоморохов.

Абрам Новопольцев не одинок в своем подходе к сказке. Юмор и сатира свойственны издревле русскому народному творчеству. Достаточно вспомнить хлесткую сатиру на попов и бар в на­родных сказках и пословицах, веселые скоморошины и небылицы в «Древних российских сти­хотворениях» Кирши Данилова, сатирические песни о двух незадачливых брателках Фоме и Ереме, народные драмы, докучные сказки, при­баутки, плясовые и шуточные песни. Достаточно вспомнить таких известных мастеров устного слова, как Мария Дмитриевна Кривополенова, Анна Куприяновна Барышникова, творческая манера которых так же, как и многих других сказочников, несомненно, перекликается с искус­ством сказочника-балагура Новопольцева. Все они, так же как Абрам Новопольцев, не только очаровывали аудиторию своим мастерством, не только забавляли слушателей своими рассказа­ми, но силой своего юмора разоблачали людские пороки, издевались над человеческой глупостью, над тупостью обывателей, обличали угнетателей народа.

Абрам Новопольцев как бы сознательно раз­рушает каноны торжественной, мерной эпичес­кой сказки и вместе с тем блестяще развивает традицию комической сказки, которую условно можно назвать скоморошеской, создает острую балагурную сказку, полную юмора, иронии и блеска мастерства.

Имя безземельного крестьянина села Помряськино получило после его смерти широкую известность. Мы не знаем, от кого Новопольцев слышал свои сказки, кто его учителя и предшественники, не знаем, кому он передал свое мас­терство. Как много сказочников-мастеров, внеся свой вклад в коллективное творчество народа, выразив в своих сказках чаяния и ожидания своего времени, ушло из жизни, не дождавшись признания и славы. Однако сказки их живут: бережно пронес их русский народ через века испытаний и невзгод. Радостно творит он сейчас новые устно-поэтические произведения, отража­ющие современную действительность, новую жизнь, творит их, опираясь на лучшие традиции прошлого. Сказки Абрама Новопольцева, одного из талантливейших русских сказочников, лишь песчинка в этом богатстве народа, созданном и накопленном им в течение многих, многих ве­ков.









Скачать 237.21 Kb.
оставить комментарий
Дата25.04.2012
Размер237.21 Kb.
ТипСказка, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

плохо
  1
отлично
  2
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх