И. А. Флиге Составители: О. Н. Ансберг, А. Д. Марголис Интервью: Т. Ф. Косинова, Т. Ю. Шманкевич, О. Н. Ансберг Научный редактор: Т. Б. Притыкина Под общей редакцией А. Д. Марголиса Общественно-политическая жизнь Ленинграда в годы «перестройки» icon

И. А. Флиге Составители: О. Н. Ансберг, А. Д. Марголис Интервью: Т. Ф. Косинова, Т. Ю. Шманкевич, О. Н. Ансберг Научный редактор: Т. Б. Притыкина Под общей редакцией А. Д. Марголиса Общественно-политическая жизнь Ленинграда в годы «перестройки»


1 чел. помогло.
Смотрите также:
Хомик под редакцией О. Ю. Артемовой Художник А. Стерлев...
Научный консультант Художник Корректоры М. Дизайн Верстка > В. Усманов М. Чураков А. Зайцев В...
Е строганова и корнеев и корнеев и д\онова а жданов н биржаьов о ла м патова н рощина ю...
Монография под общей редакцией И. В. Палаткина.   Пенза,  2009...
Практический курс английского языка. Под общей редакцией профессора В. Д. Аракина. Владос, 2004...
Т. В. Глазунова научный руководитель В. Д. Полканов, д ист н., профессор...
История музыкальной культуры народов сибири...
План введение Памятники Малого кольца блокады Ленинграда “Приморский”...
Лекция 60
В. Земских I Редактор Н. Дмитревская Художественный редактор в земских Верстка В...
Синдром полярного напряжения Под общей редакцией академика В. П...
Учебное пособие под общей редакцией Б. П. Варнавского Редакционная коллегия:: Варнавский Б. П...



Загрузка...
страницы: 1   ...   36   37   38   39   40   41   42   43   ...   60
вернуться в начало
скачать

Сергей Нестерович Егоров

^ Из воспоминаний:


То, что произошло 19 августа – это, на мой взгляд, страшное событие, которое самым негативным образом повлияло на дальнейшее развитие всей страны, города и Ленсовета в частности. Негативным было не само 19 августа, не сообщение о том, что объявился какой-то ГКЧП, негативным было... 22 августа. Я не хочу сказать, что было бы лучше, если бы победил ГКЧП. Но вот конец путча и последующие несколько дней, когда была упразднена КПСС, были, я считаю, черными днями для страны и Санкт-Петербурга. Поясню. Дело в том, что пока КПСС существовала, всем было понятно, в какую сторону нам двигаться: если КПСС говорила, что нужно идти направо, это означало, что нужно идти налево. КПСС пропала, и многим стало совершенно непонятно, куда нужно двигаться. Борис Николаевич Ельцин повел нас совершенно не той дорогой, которую он нам рисовал, еще не будучи президентом России. Таким образом, обрушившаяся раньше срока КПСС лишила нас возможности выбирать правильное направление. КПСС рассыпалась, но ее элементы: члены КПСС по-прежнему были среди нас и исподволь, тихой сапой «помогали» нам принимать неправильные решения, изменяли направление нашего развития. В результате с начала 1992 года развитие страны в направлении свободы, равноправия и демократии остановилось, а позже и повернуло вспять.

(Автобиография Петербургского горсовета. С. 366)

^ Анатолий Степанович Ежелев


Из интервью 2008 года:


Для меня перестройка началась осенью 1986 года. Городская власть решила снести на Владимирской площади дом Дельвига, и впервые произошло открытое столкновение общественности с властью, когда общественность подготовилась к выступлению против сноса этого здания. И 19 октября был такой разыгран своего рода спектакль. На соседнем здании был трубач, который трубил мелодию, по-моему, это был «Гимн Великому городу», что-то еще. У здания собралась молодежь, и вот этот трубач – это было нечто тревожное и таинственное. Собравшиеся знали, что это призыв к тому, чтобы не отдавать в жертву культурные и исторические ценности нашего города…

Я не знал о том, что это готовилось, для меня это было неожиданностью. На следующий день газеты по-разному об этом сообщили, но в общем, в официальном мире было глухое неприятие. Я тогда как собкор «Известий» ограничился небольшой информацией в газете о том, что было празднование лицейской годовщины и была такая вот небольшая акция. Без эмоций, сухая информация. Мне еще самому надо было как-то войти в эту среду и разобраться. Но я уже знал, что возникла группа по охране памятников истории и культуры во главе с Алешей Ковалевым. И потом прошло не так уж много времени, когда мне сообщили, что готовится акция на Исаакиевской площади против сноса «Англетера», то я уже связался, нашел того же Алешу, познакомился с ним, и дальше все события, которые развивались, я освещал уже как собкор. Надо сказать, что «Известия» были единственной газетой, которая встала в поддержку этих акций. Это вообще было первое в истории советского города Ленинграда открытое выступление общественности против власти. Может быть, я ошибаюсь, но, на мой взгляд, это было первое протестное выступление против действий власти и вообще в Советском Союзе. На мои материалы тогда была очень острая реакция, особенно отличалась газета «Вечерний Ленинград». Какие там были публикации!

С этого, собственно говоря, для меня началось активное участие в перестроечном движении. [...]

Эти выступления всколыхнули молодежь, и стали создаваться неформальные организации, причем прежде всего на идее охраны памятников. И я как журналист, поддерживал все движения перестроечного характера, неформальные группы. Их было очень много. Экологисты, у них тоже были акции. Была конференция проведена во Дворце связи, против строительства дамбы. Вся пресса этого не поддерживала и, более того, боролась против, поскольку это была пресса, контролируемая властью. Естественно, также подконтрольна была и газета «Известия». Но главный редактор, при котором я пришел в «Известия» в 70-м году, Лев Николаевич Толкунов, удивительный человек, поддерживал такие рискованные материалы. И Иван Дмитриевич Лаптев, следующий главный редактор, – тоже. [...]

После того, как появилась статья «Не могу не могу поступаться принципами» Андреевой, ко мне в корпункт пришли Петр Филиппов и Виктор Монахов и сказали, что есть идея создать клуб «Перестройка». Я сказал, что безусловно за, мы обсудили, чем будет заниматься этот клуб, и я, конечно, эту инициативу охотно поддержал. Мы договорились, что мне входить в этот клуб не нужно, у меня есть другая трибуна, где я могу выступать с большей пользой для демократического движения. Но там были мои друзья. [...]

С Александром Николаевичем Яковлевым – это особые мои отношения. Когда я сделал перестроечные статьи об Англетеровской истории, звонок телефонный раздается. Голос в трубке говорит: «Анатолий Степанович?» – «Да» – «Вы не спрашивайте о том, кто сейчас говорит, но я хочу вам сказать, что вы имеете хорошую поддержку. И вы не беспокойтесь, если вам что-то будет угрожать, мы вас защитим, мы вас поддержим. Вас не должны останавливать те, кто пишет всякий вздор. И мы надеемся, что вы не остановитесь. Это то, что нужно сегодня». Я говорю: «Вы мне все-таки скажите, чью я поддержку могу получить?» – «Это не важно, это не имеет значения», – и положил трубку, так и не представившись. Потом, уже работая в Верховном Совете СССР, не помню по какому вопросу, я осмелился подойти к Александру Николаевичу Яковлеву. Он сказал: «Ну, я рад, что вы тут оказались. Вы помните, однажды кто-то вам позвонил, это был я». И потом я узнавал от него все секреты. Это для меня была большая помощь, такая поддержка...


Записала Т.Ю.Шманкевич

^ Марина Георгиевна Жженова


Из интервью 2008 года:


Я была среди тех, кто создавал ленинградский «Мемориал», потому что считала своим личным долгом восстановление исторической справедливости и построение мемориала жертвам сталинских репрессий. Мой знаменитый папа отсидел 17 лет в сталинских лагерях, и я с детства прекрасно знала, что это такое, я представляла себе, где правда, а где ложь. [...]

У меня было все для того, чтоб вести эту работу, и не было никакого страха по этому поводу. Об этом можно было бы не говорить специально, если бы страх реально не ощущался в 1987 году в тех людях, к которым я обращалась и которые с ужасом отталкивались от наших воззваний, не желая их подписывать. «Я не самоубийца», – сказал мне как-то на митинге парень двадцати лет от роду, что меня совершенно поразило. Страх был очень велик. И когда демократическое движение вышло на митинги – общегородские, яркие, многолюдные, я выступала на каждом, стараясь показать, что НЕ СТРАШНО поднять свой голос, поставить подпись под тем, что свято. За меня уже боялись мои друзья и члены семьи – все, кроме меня.

Естественно, я не одобряла методы «Демократического союза» – эпатажные и скандальные, когда устраивали драки, потасовки и соревновались, кто больше попадет в милицию. Ни одного конфликта с власть предержащими у меня никогда не было. Не могу похвастаться задержаниями, сидением в милиции, увольнением с работы! А ведь все это происходило с некоторыми нашими соратниками. Я по прошествии времени считаю, что, возможно, сыграло роль отсутствие страха и полная уверенность в своей правоте, а, может, и знаменитая фамилия.

Поскольку нас было не так уж много, мне предложено было, во-первых, обратиться за помощью в Москву, где «Мемориал» уже был, а, во-вторых, самой здесь поискать соратников и организовать эту работу. Я с удовольствием согласилась. Приехав в Москву (я полагаю, что это было в 1987 году, может быть, в начале 1987 – конце 1986 года), я познакомилась с московскими демократами, которые уже занимались «Мемориалом». Дмитрий Николаевич Леонов со своей спутницей жизни Ниной Брагинской, дочерью драматурга, Юра Самодуров, Лев Пономарев, который был крупным физиком, доктором наук… Это были люди разных политических убеждений, но они поставили общую задачу – пробить стену многолетнего замалчивания, многолетней трясины страха, которая окружала сталинские преступления. Конкретной целью было обращение в адрес ЦК КПСС, который возглавлял М.С.Горбачев, с целью восстановить историческую справедливость, реабилитировать еще не реабилитированных, добиться для жертв политических репрессий официально признанного статуса с вытекающими отсюда социальными льготами и компенсациями. И наконец, построить мемориал жертвам репрессий, очистить совесть общества от этого страшного пятна. Было составлено обращение, которое мне и было вручено. В Москве «мемориальцы» вовсю собирали подписи на пикетах под этим обращением. Пикеты выставлялись в вузах, в библиотеках, в театрах, и желающие подписывали. То же самое было предложено организовать и мне. [...]

Набравшись опыта, я вернулась домой и поставила цель: собрать как можно больше подписей, причем у людей известных, которые имели бы вес в общественном мнении, для того, чтобы на 19-й партконференции вручить все это главе партии и государства. Публично и убедительно.

Составили список, который начинался с Даниила Гранина, с академика Александрова (математика), со Льва Додина (главного режиссера МДТ). В списке был еще ряд деятелей искусства, науки, культуры, которые, с большой долей вероятности, к этому воззванию могли бы присоединиться. Дмитрий Сергеевич Лихачев был одним из первых. И я собрала подписи под этим воззванием практически у всех, кто был в этом списке.

Очень хорошо помню, как я пришла к Дмитрию Сергеевичу Лихачеву, который, будучи осажден с ног до головы юными демократами с их разными просьбами, будучи очень занят в Фонде культуры, в городских структурах, в Институте русской литературы, немедленно подписал это воззвание и очень горячо, очень заинтересованно расспрашивал, как мы будем действовать дальше и чем он может еще помочь. Я вышла от него окрыленная, потому что такого светлого, такого бесстрашного человека, причем человека, пережившего Соловки, блокаду, на собственном опыте знающего, что такое тоталитаризм, я увидела впервые. Затем был Даниил Александрович Гранин. Следующим по алфавиту подписывал это воззвание кинорежиссер Алексей Герман. Я пришла к нему в огромную квартиру на Марсовом поле, в дом, где жили советские писатели. Квартира поразила меня своими масштабами, а Алексей Юрьевич поразил еще больше. Он тоже долго не рассуждал, выразил уверенность в том, что все получится.

Хорошо помню, как я пришла в Ботанический институт РАН (в Ботанический сад), где встречалась с академиком Л.Тахтаджаном, который тоже подписал это воззвание. Престарелый академик-ботаник имел вес в естественнонаучных кругах. Глава Института мозга человека академик Наталья Петровна Бехтерева не только подписала, но потом и вошла в общественный совет «Мемориала». Вообще часть подписантов вошла в общественный совет «Мемориала» – мы их приглашали, помня их отклик.

Лев Абрамович Додин сказал мне, что совершенно не верит, что до наших властей можно достучаться, но, разумеется, счел своим долгом подписать это воззвание.

Но были в этом списке люди, которые сперва соглашались подписать, но кто-то заболевал в последний момент, кто-то куда-то уезжал, до кого-то было не добраться и не дозвониться. Это тоже было. [...]

Ко Льву Абрамовичу Додину мы обратились еще и для того, чтобы попросить его разрешения подписывать воззвание в фойе Малого драматического театра. Он разрешил, и несколько раз мы это делали. Затем все эти подписи были собраны, привезены в Москву и вручены Л.Пономареву, который получал их изо всех городов. И вот подписи, их было несметное количество, были собраны в мешки. Сотни мешков… Историческая сцена: на последней в истории КПСС 19-й партконференции перед Михаилом Сергеевичем Горбачевым наши товарищи, состоявшие в партии – «троянские кони», принесли эти мешки и вывалили обращения ему на стол. Генсек оказался физически завален, в буквальном смысле слова, этими требованиями. Ему уже ничего не оставалось делать, как принять решение о строительстве мемориала, о социальной реабилитации репрессированных и переоценке не только самих преступлений сталинского режима, но и их замалчивания после ХХ съезда, которое произошло в брежневское время. [...]

Учредительная конференция ленинградского «Мемориала» была в 1988 году. У «Мемориала» была протекция в Московском райсовете: мой бывший супруг стал районным депутатом, потом заместителем главы Московского райсовета. И в районном Доме культуры им. Ильича, который всем нам памятен как первая «крыша» «Мемориала», были разрешены наши собрания с его помощью. Там собирались каждую неделю и ветераны-репрессированные, которые с большой опаской, с большой осторожностью примеривались к этим первым шагам. Они имели на это право, их страх был оправдан. И молодежь, которой в «Мемориале», как ни печально, всегда было очень мало. И люди средних лет, в основном дети из семей репрессированных, которые тоже, как и я, считали своим долгом в этой работе участвовать.

Появились и другие участники, не связанные с этой темой лично. Например, Елена Михайловна Прошина, вузовский преподаватель, историк и обществовед, находившаяся тогда на видном посту в партии. Она рисковала вполне ощутимо и реально – своим служебным положением. Мы тоже рисковали, но по-разному. Я, например, не страшилась потерять свое место в газете, потому что мне оно представлялось не особо ценным. (Мне кажется, большинство участников демдвижения того времени вообще не боялось потерять работу.) Я наивно считала, что у меня еще много других возможностей … Была вера в будущее. Мы были молоды. Андрей Цеханович, мой муж, тоже мог пострадать, потеряв свое место в журнале «Аврора». Он, член Союза журналистов, тоже состоял в партии. Он, пожалуй, опасался этого, но не до такой степени, чтобы не оказывать всевозможную помощь и поддержку нашим начинаниям. Мы собирались и в редакции «Авроры» – Елена Михайловна, некоторые товарищи из старшего поколения, – работали и там. [...]

Первая регулярная, массовая площадка – это ДК Ильича. Затем – Фонд культуры, где работала Татьяна Притыкина, очень милая девушка, журналистка, помогавшая становлению «Мемориала». В Фонде культуры, непосредственно в Думе, в этой прелестной башне, мы собирались, воображая себя демократами дореволюционного периода (нас очень грела такая историческая преемственность). Уже тогда начинались бурные баталии, потому что обнаружилась идеологическая пропасть между старшим поколением, которое желало заниматься только социальной работой, и моими сверстниками, которые считали, что без отказа от коммунистической идеологии, без освобождения общества от страха, без поворота к демократическим принципам, без последовательного отстаивания этих принципов всеми законными способами «Мемориал» будет невозможен. Тогда пресловутый страх и встал во весь рост, как камень преткновения, внутри народившейся и начавшей формироваться организации – «Мемориала». [...]

Обстановка на собраниях «Мемориала со временем становилась все напряженней и напряженней, баталии все неприятней и неприятней и, наконец, произошел раскол на Ассоциацию жертв репрессий и «Мемориал». Пошли какие-то дрязги по поводу разных аспектов жизни «Мемориала», в основном дело касалось социальной помощи. Все это стало производить неприятное, угнетающее впечатление. Помню, как геолог Марина Евгеньевна Салье, которая была депутатом Ленсовета, выдвинутым «Мемориалом», как-то присутствовала в общественном совете «Мемориала». Женщина весьма уравновешенная, твердого характера, без сантиментов, она вышла из зала и спросила нас: «Почему они у вас такие все злые?». Недоуменным голосом. Это меня потрясло.

Получился парадокс: мы поднимали общество на протест против несправедливости, за искупление исковерканной, разбитой жизни этих людей, за то, чтобы они наконец получили то, чего были лишены. И что мы увидели в них самих?! Наши дорогие подопечные нас порой поражали, угнетали и разочаровывали. Может быть, мы идеализировали их. [...] Да, мы представляли себе, что среди этих репрессированных были правоверные коммунисты, которые с именем партии на устах и валили лес в лагерях, и стучали на своих собратьев. Но, мне кажется, что не только они были виноваты в ухудшающейся обстановке в «Мемориале». Дело было во взаимоотношениях внутри этой общественной организации. Мы создавали братство единомышленников, а братства не вышло. [...]

Последний раз я проводила мемориальское собрание в ДК Ильича буквально за месяц до появления моего сына на свет. Я помню, что на меня смотрели как на ненормальную, очень сочувствовали мне и всячески старались меня уберечь от нагрузок.

А еще я очень благодарна «Мемориалу» за то, что его социальная деятельность неожиданно коснулась и меня. Мемориальцы добились льготных государственных дач для ветеранов. И одну из них выделили мне с младенцем, чтоб мы летом могли отдохнуть! Я плакала – так была растрогана теплым отношением наших ветеранов ко мне. Два лета мой сын и мама жили на этой даче. Я никогда не забуду этой неожиданной практической помощи «Мемориала» моей семье. Так, мне кажется, воплотилась благодарность, которую мемориальские старики ко мне испытывали.

Дальше мемориальцам были выделены земельные участки, где-то между Пушкиным и Красным Селом – по нынешним временам шикарное месторасположение. Этого тоже добились люди, занимавшиеся социальными проблемами. Я надеюсь, что эти участки сыграли для наших ветеранов положительную роль. Земля была им подарена. [...]

Путч 1991 года я помню прекрасно, уже не в связи с «Мемориалом», а в связи с моими нежными отношениями с нашим Дзержинским районным советом. У нас, жителей центра, был очень славный районный глава, тоже из демократов, физик Сергей Всеволодович Тарасевич. Его уважали и ценили. И когда начался путч, мы, несмотря на свою слабую женскую силу, посменно дежурили возле райсовета. Если бы пришли арестовывать главу нашего райсовета, мы бы его обороняли. Мы считали своим долгом защищать ту власть, которую мы выбирали и формировали. При наличии трехлетнего ребенка до Исаакиевской площади мне было не дойти, а райсовет был почти напротив дома. Я действовала, как могла. На самом деле все эти ребята сидели в своих райсоветах и готовы были оборонять их до последнего. Не знаю, с каким оружием в руках. Но сдаваться не собирались.

Записала Т.Ф.Косинова

^ Елена Константиновна Зелинская


Из интервью 2008 года:


Когда умер Брежнев, все стало рушиться как карточный домик, и стало понятно, что все идет к концу. И в нашей среде главным чувством был страх – не погибнем ли мы все под этими обломками. Не завалит ли нас обломками страны, которая сейчас рухнет на нас. [...] У меня тогда было чувство абсолютного тупика. Было немыслимо скучно. Работать было невозможно, потому что не чтобы двойные стандарты, а стандарт был один, то есть постоянное вранье. [...] Горбачев как в подводных лодках кингстоны открыл или как консервные банки откупорил, и появился свежий воздух и первое ощущение свободы. [...]

«Англетер» – это мое первое публичное выступление. Помню как мы: я, Миша Талалай, Юл Рыбаков и Леша Ковалев, делили списки, кому куда звонить. Звонили, собирали народ. К тому моменту уже сложились неформальные объединения, мы знали людей, которые были вовлечены в движение. Помню снег на площади. Миша Талалай поставил ящичек, знаете, тара такая деревянная. Я встала на него и произнесла свою первую публичную речь, в защиту «Англетера». Помню то же самое чувство свободы. Свободы говорить то, что думаю на самом деле. Свободы от страха. У меня исчез страх, а ведь это была одна из главных составляющих жизни. Не то чтобы я так всего боялась, скорее боялись все вокруг. Я была сдавлена страхом окружающих, в первую очередь родителей. Боже мой, что они пережили, их трясло от страха, когда я, что называется, спуталась с диссидентами. Потом их трясло от страха, когда началась перестройка. Они не понимали, что происходит, и были растеряны и испуганы ужасно. И вот – это чувство полной свободы, свободы говорить, думать. И, в конце концов, я же журналист – свобода говорить и свобода писать для меня было самое главное. [...]

Конечно, больше всего я занималась «Меркурием». Помню, как я поссорилась с Борисом Ивановичем Ивановым и Юлом Рыбаковым. Поссорились мы потому, что по-разному понимали проблему свободы слова. «Меркурий» был независимый самиздатовский журнал. Тогда уже складывалось демдвижение. Юл человек очень организованный, и ему очень хотелось, чтобы журнал стал партийным органом, тогда была партия ДС. Борис Иванович тоже очень увлекся этим движением и тоже считал, что «Меркурий» должен стать органом демдвижения. Будет редколлегия, и они будут принимать решения, а я их буду отражать. Я помню этот разговор. Взрослые солидные люди. Борис Иванович – один из самых уважаемых людей, основоположник самиздата в Петербурге, Юл, что тут говорить, диссидент, художник, один из самых уважаемых людей и просто друг мой. И я рядом с ними. И они сидели и мне объясняли, как надо все это организовать. И я все слушала, а они считали, что я киваю головой, потому все понимаю. Когда они наконец завершили все свои разъяснения, я сказала: «Ни в коем случае. Никогда. Никогда я не буду работать ни на какую партию. Журналистика должна быть свободной. Это будет свободное независимое издание». Таким образом «Меркурий» был первым независимый изданием, даже от демдвижения.

Естественно, в нем печатались люди, которые были связаны с демдвижением, которые были внутри движения. Но никакого партийного органа не было, который руководил бы этим журналом. Он был абсолютно независимым. В основном писали не профессиональные журналисты, хотя все участники процесса, как правило, была ленинградская интеллигенция.. Это живые голоса того времени.

Расскажу забавную деталь, когда я впервые почувствовала на себе, что такое рынок, что такое вообще рыночная система. «Меркурий» печатался на машинке. В отличие от предыдущих самиздатских журналов у него был огромный тираж. Он расходился чуть ли не тысячами экземпляров – такая у него была востребованность. По объему он был небольшой, 20–30 страниц. Поскольку много людей уже было вовлечено, можно было этот процесс организовать. Делали первые, например, 10–15 копий на трех-четырех машинках и раздавали дальше, там еще перепечатывали, и таким образом получался тираж, который шел в массы. Тогда создавался Народный фронт, проводились митинги, и это была наша аудитория.

Естественно, процесс изготовления включал какую-то материальную составляющую: нужно было платить машинисткам, покупать бумагу, все-таки это были уже серьезные объемы. Чем отличался «Меркурий» от остальных самиздатских журналов – он продавался. Помню, мы сидели и высчитывали – столько у меня ушло на бумагу, столько – на машинисток. И помню, что у меня выходила стоимость экземпляра около 4,5 рублей, мы это каждый раз высчитывали, чтобы назначить цену. Мы с молодым помощником, Витя его звали, он был ответственным за распространение, все это считаем, и он мне говорит: «Понимаешь, это жутко неудобно – идет митинг, люди расходятся, и им надо давать сдачу мелочью. Лучше чтобы была какая-то круглая цифра». Я говорю: «Можно, конечно, по 4 рубля, но это будет меньше себестоимости, мне будет потом не хватать, я не справлюсь». И тут у меня в сознании произошел «рыночный скачок», хорошо помню, как я медленно эту мысль в голове ворочаю: «А ведь я могу назначить пять рублей, и тогда у меня останутся деньги, чтобы заказать в следующий раз большее количество экземпляров, у меня будут деньги на развитие». Так ко мне пришло рыночное сознание! И мы назначили цену – 5 рублей, и она стала постоянной. «Меркурий» выходил примерно полтора года, более 20 номеров вышло. Помню, последняя статья в последнем номере была Миши Талалая, она заканчивалась словами: «Самиздат умер, да здравствует независимая пресса!». «Меркурий» был первым и последним независимым самиздатским журналом. В 1991 году вышел первый закон о печати, закончилась эра самиздата и началась эпоха свободной прессы. [...]

В январе 1991 года, после событий в Вильнюсе, состоялось знаменитое ночное заседание Ленсовета. Было решено отправить три делегации, соответственно, в три балтийские республики. Включали в делегацию депутатов и журналистов. Я была в делегации Ленсовета, которая поехала в Ригу. У меня было много друзей в Риге, журналистов. И я, как приехала, сразу оказалась в их среде, и наше агентство «Северо-Запад» тогда уже имело корпункты – ну, какие тогда были корпункты, просто был журналист, который по телефону сообщал нам новости. Я помню самый яркий эпизод. Мы ждали, что, после Вильнюса, события повторятся в Риге, поэтому приехали. Было очень много журналистов, в том числе иностранных. И вот проходит день, другой, третий – и ничего не происходит. Не помню, какой длины была эта пауза, и все стали разъезжаться. И одна деталь на многое оказала влияние: московский поезд уходил днем, а петербургский позже на несколько часов. Уехали иностранные журналисты, уехали москвичи. А наша делегация должна была уезжать вечером. И я пошла в оставшиеся часы попрощаться со своим корреспондентом, его звали Гинт Винс, он работал в каком-то маленьком агентстве, которое находилось на центральной площади Риги. Я пришла к нему, это 6-й этаж был, здание прямо выходило на площадь. И вдруг я слышу странные звуки. Гинт подошел к окну и говорит: «Стреляют». Я говорю: «Не может быть». Он говорит: «Смотри». И мы с ним высунулись из окна, и я увидела, как по узкой средневековой улочке, ведущей к площади, бегут автоматчики и стреляют. Это было так страшно. Не могу вам сказать, они ли на самом деле стреляли или я слышала другие выстрелы. В это время как раз начался захват здания МВД.

Мой приятель Гинт не потерял ни на секунду самообладания. Я написала от руки факс: «В Риге стреляют» и отправила эту бумажку себе в «Северо-Запад» в Петербург. Гинт тут же выхватил факсовый аппарат прямо из рук и спрятал, после событий в Вильнюсе он уже приготовил тайник. А как мы тогда относились к оборудованию, сейчас даже не передать. Оно было на вес даже не золота, было на вес свободы. Он бросил факс в тайник, закрыл какой-то фанерой, и мы побежали к парламенту, но поскольку он рижанин, он повел меня какими-то закоулками. Остальное время я провела с депутатами рижского парламента. Была в той гостинице напротив здания МВД, которая попала под обстрел, когда был ранен финский журналист, Хано Нески, по-моему, его звали. Он вышел с камерой снимать, и его расстреляли в упор, очередью. Стреляли по камерам. Так погиб оператор из группы Подниекса, так был ранен Володя Брежнев, журналист из группы «Взгляд».

Депутаты спали в парламенте на матрацах. Я уже не помню, в гостинице я ночевала, или там же. Помню, как я нахожусь в гостинице, где жили иностранные журналисты и дипломаты, а у нее первый этаж был застеклен. И автоматчики стреляют по стеклу, и все лежат, закрыв голову руками. Помню, как мы ходили с депутатами Ленсовета и сидели у каких-то костров, которые жгли на улицах. [...]

Конечно, я помню путч. Я проснулась, и мне по каким-то делам нужно было звонить по межгороду, куда-то в Прибалтику. Я сняла трубку и не было гудка. Представляете себе этот шок? Тогда же не было же мобильных телефонов. Внутри города телефон работал, был обрублен межгород. И все сразу же стало ясно. А поскольку у меня уже был опыт Риги, я позвонила своему другу и партнеру Андрею Шамраю. Тогда у нас уже было информационное агентство «Северо-Запад», первое, кстати говоря, независимое информационное агентство в стране, и у нас был факс, и был компьютер с электронной почтой. Это было тогда просто представить невозможно, воспринималось как космический корабль. Я сказала Андрею: срочно езжай в офис и вывози технику, прячь технику. А дальше все пошло поехало.

У нас была тогда комнатка в Куйбышевском райсовете на Невском. Каким-то загадочным для меня образом было организовано вещание по громкоговорителю. Там был Гольдштейн, и он звонил мне, а я была в новостном агентстве, получала подробности из Москвы, у нас единственных была связь с Москвой, и я говорила в трубку, и мой голос звучал на площади. Представляете себе, перед Мариинским дворцом были костры, там сидели горожане, площадь была окружена баррикадами, и был громкоговоритель, и я с голоса передавала новости тем людям, которые там собрались. Я себя чувствовала буквально Ольгой Берггольц.

Помню, был момент когда в Москве события начали принимать драматический характер, и я передавала об этом новость. Это шло в форме диалога между мной и Гольдштейном, и, видимо, в моем голосе уже был драматизм, волнение – естественно, я же не профессиональный диктор. Я закончила говорить, и Левка сказал мне: «Лена, еще не вечер». На этом связь прервалась. У нас сидели человек пять-шесть, работали. Работала Лена Эфрос, дочка Нины Катерли, и Нина, помню, пришла и героически принесла нам банку кофе, как защитникам. Как раз когда время отведенное кончилось, стало очевидно, что коллектив работает уже ночь, и людей надо кормить. Мы поняли, что нужно идти доставать где-то еду. Конечно, ничего не работало и мы решили идти в Мариинский дворец, потому что там всегда работал депутатский буфет, куда пускали журналистов, и, кроме того можно, было узнать свежие новости и понять, что происходит. И мы пошли с Андреем с Невского, как сейчас помню, по каналу, подходим к площади, с той стороны баррикады. Люди подтаскивают даже не знаю что, металл какой-то, бетонные какие-то плиты, делают эти баррикады. Андрей меня со своей стороны подсаживает, со стороны площади меня принимают, мы перелезаем через все это, и прямо на площади горят костры. Мы подходим к Мариинскому дворцу, дверь открывается, навстречу мне выходит Толя Чубайс и говорит «Ну, Лена, что, еще не вечер?».

Мы с Андреем идем в буфет Мариинского дворца, там депутаты, журналисты. Что-то перекусываем, закупаем огромный прозрачный мешок пирожков, и с этими пирожками идем по Ленсовету – нам же нужно принести еду коллективу, своим сотрудникам. И в это время Собчак выходит на балкон. Я хорошо помню эту сцену: Собчак, Саша Беляев, адмирал Щербаков, несколько депутатов, журналистов и я в том числе. Человек 8–10. Мы выходим на балкон, Собчак обращается к народу, а я стою с этими пирожками. И потом мы поползли обратно через баррикады, принесли пирожки сотрудникам. [...]

Агентство «Северо-Запад», я уже говорила, располагалось в бывшем райсовете. В этот день вышел указ о том, что теперь флаг будет трехцветным. Флаг висел на углу на Невском проспекте, над райисполкомом. Самое заметное место. И начали его снимать, стихийно группа образовалась. Фирсов с депутатами райсовета, весь коллектив агентства «Северо-Запад» и Наташа Чаплина. Почему-то пришел и участвовал, как сейчас помню, оркестр суворовского училища. И при этом еще стоит группа Пятого канала и все снимает.

Аккуратно спустили красный флаг. Подняли под звуки оркестра наш трехцветный флаг.

Человек, которого спустил красный флаг, оказался тут же, в нашем кругу. И вот стоит группа на Невском, играет оркестр, между нами человек с красным флагом, и мы вдруг в полной растерянности, смотрим на него и думаем: а что с ним делать дальше? Вот флаг, который 80 лет был символом государства, которое все ненавидели и презирали, но также и боялись. Тут Димка Исковский, он был тогда сотрудником агентства «Северо-Запад», говорит: «Я понял, что нам делать. Мы сейчас вернем его им». А напротив был райком. И он хватает флаг бежит с ним, причем совершенно не глядя по сторонам, через Невский. Машины останавливаются.

Оркестр играет «Прощание славянки», под марш через Невский с красным флагом бежит Димка Исковский, и в ту секунду, когда оркестр проигрывает последнюю ноту, он с размаха кидает в двери райкома красный флаг. А дальше такая пауза, медленно, тихонько открывается дверь, щель, оттуда высовывается рука, вороватым быстрым движением хватает этот флаг и вместе с ним исчезает за дверью, и дверь закрывается.

Это апофеоз моей жизни. Я присутствовала при том, как поднимали российский флаг над Невским.

Записала Т.Ю.Шманкевич

^ Борис Иванович Иванов


Из интервью 2008 года:


«Клуб-81», членом которого я был, стал учреждением с таким диапазоном свобод, о которых в стране и не мечтали: имел свой Устав, избирал на годичный срок свое правление. Работали секции прозы, поэзии, критики, переводчиков, секции театральная и музыкальная, коллектив насчитывал более 50 человек, но принимали участие в его работе гораздо больше – все мероприятия были открытые. Творческие вечера питерских литераторов сменялись вечерами наших коллег из Москвы, таких же творчески независимых, как и мы, весной и осенью открыто проходили конференции. Никаких вахтеров, никакой цензуры, ключ от клуба я носил в своем кармане. К середине 1980-х годов члены клуба выпускали 8 машинописных журналов, помимо общелитературных, выходили журнал переводчиков «Предлог», для детей – «ДиМ», «Регулярные ведомости» – клубные новости. В конце 1985 года в свет вышел сборник авторов клуба «Круг» и именно тогда иллюзии рассеялись с двух сторон – у нас и у власти.

Сборник был встречен погромной критикой газет. Пользуясь тем, что на нее мы ответить не имели возможности, авторы статей подтасовывали цитаты, приписывали сочинениям абсурдные замыслы. На встрече правления клуба с главными лицами издательства «Советский писатель», председателем правления ЛО ССП города Анатолием Чепуровым, с завотделом агитации и пропаганды обкома КПСС Г.Бариновой нам было заявлено, что этой первой публикацией мы исчерпали доверие руководства. О дальнейших публикациях речь идти не может. В этот же день я окончательно пришел к мнению, что путь к свободе творчества лежит через политическую борьбу.

В 1986 году, продолжая каждые два месяца выпускать очередной номер журнала «Часы», я затеял издание сатирического журнала «Красный щедринец». Пародировались рубрики советских газет – таких как «Письма трудящихся» или «Отвечаем на письма трудящихся», Указы Верховного совета СССР, высмеивалась высокопарная идеологическая демагогия, иронически использовался жанр дискуссии и стиль казенных документов.

Опубликованное в газетах «Положение о любительском объединении, клубе по интересам», хотя имело неисправимый изъян – их создание и существование допускалось лишь под ответственность учреждающих их казенных организаций, – но легализовало саму возможность сограждан создавать собственные организации.

На Петра Лаврова, 5, где размещалось помещение клуба, стали заглядывать люди не столько для того, чтобы присутствовать на наших вечерах, дискуссиях, конференциях, сколько для того, чтобы выступить с собственными проблемами и идеями, как правило, с доминантой «защитить и восстановить»: защитить кладбища, парки, старые дома, вернуть старые названия улицам, передать экспроприированные храмы православной церкви, защитить зеленые зоны в городе и в пригородах… Сосредоточенные лица носителей этих идей свидетельствовали, что они готовы за эти идеи постоять. С ними являлись и члены их групп.

Хотя лишь немногих членов клуба эти идеи интересовали, площадка для их выступлений предоставлялась. Клуб к этому времени стал чем-то в виде форума питерской общественности, что было продолжением политики журнала «Часы» – быть периодическим изданием культурного движения в целом. В 1986 году клуб окончательно вышел из-под контроля властей. [...]

Весной 1988 года проходила очередная дискуссия в ДК Ленсовета. Народу было столько, что в зал невозможно было войти. Пробрался через актерскую дверь за кулисы и там простоял весь вечер. Слово взял невысокого роста человек, с усиками и несильным голосом. Он сказал, что в Прибалтике началась организация Народных фронтов, статья об этом движении только что опубликована в журнале «Огонек». Вслед за ним на сцену начал рваться молодой человек, которому как «рабочему» слово предоставили. Он говорил неуклюже, долго, невнятно, но располагал к себе своей искренностью. Две мысли в его речи улавливались: нельзя удовлетворяться одними умными разговорами, идею Народного фронта нужно поддержать. (Насколько помню, больше никто в пользу НФ не высказался.) Там же за кулисами я познакомился с этим оратором– он назвался Володей Большаковым. Спросил: «Вы можете изложить свои мысли самым кратким образом? – надо подготовить листовку». Договорились, что к завтрашнему дню он навестит меня с текстом.

Мы встретились, и не удивительно, что листовка у Володи не получилась: не было опыта. Я взялся текст отредактировать и к вечеру распечатать на машинке. Главными идеями текста я сделал утверждения: первое – демократические организации создавать не бюрократическим, а демократическим путем, второе – настало время разворачивать массовое демократическое движение. Подпись, насколько я помню, была такой: «Инициативная группа создания Народного Фронта Ленинграда». Текст заканчивал лозунгом, который уже висел в воздухе: «ЕДИНСТВО ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ СИЛ НЕПОБЕДИМО». К вечеру напечатал под копирку полсотни листовок и передал Большакову, – сам я следующие сутки дежурил в котельной.

Через сутки позвонил Сергей Магид. Оказывается, накануне он проходил мимо памятника «Стерегущему» и попал на митинг. Один молодой человек произнес речь и раздавал листовки. Потом зажигательную речь произнесла женщина. Он разузнал ее фамилию – Новодворская, она – из Москвы. Мой коллега последовал за Новодворской – и оказался на митинге Демократического Союза. Теперь он колеблется, к какой организации я посоветую ему примкнуть. При встрече Сергей показал мне листовку. Ему даже в голову не приходило, что я могу к ней иметь какое-то отношение. [...]

Чуть ли не на следующий день я и С.Магид встретились с тем самым человеком, который на упомянутой дискуссии первый произнес замечательное двоесловие: НАРОДНЫЙ ФРОНТ. Лучше нельзя было в названии выразить мысль и о необходимости широкого единства, и серьезности исторических задач, требующих мобилизации, и, в добавление, – нельзя было не вспомнить славных выступлений в Европе антифашистских фронтов, в которых коммунистам принадлежала не последняя роль. Часть партийцев усмотрели в названии угрозу власти, но коммунисты в среде служивой интеллигенции знали: «фронты» в свое время образовывались для защиты демократии, и многие увязали идею с поддержкой горбачевских реформ. Юрий Михайлович Нестеров был одним из них.

По средам Ю.Н. в одном из помещений ДК Ленсовета установил дежурство. Мы с Магидом и Большаковым пришли первые. Кадровый состав организации начал формироваться, как я понимаю, именно с нас. Вскоре здесь я увидел Анатолия Голова, которого, как я понял, клуб «Перестройка» не устраивал, и узнал, что П.Филиппов воспринял затею с «фронтом» как конкурирующую Встречи продолжались, народ прибавлялся, но вяло. При этом мы видели, что Ю.Н. как организатор отлично подходит именно для организации, в которую вступают добровольно, где все равны, все полезны – и тогда элементарное условия для создания духа солидарности налицо. [...]

В начале лета я всегда отправлялся на пару месяцев в деревню, постоянными жителями давно покинутую. Утром рыбная ловля, днем огород, вечером – транзистор: российские и зарубежные радиостанции. Внимание СМИ были прикованы к ситуации, которая складывалась в стране накануне 19-й конференции КПСС. Недовольство в партийной верхушке политикой Михаила Горбачева, ослабляющего «диктатуру пролетариата» – на деле – всевластие тоталитарной системы – могло привести к перевороту, на место Горбачева прочили консерватора Лигачева.

Надо было что-то делать. Поспешил в город. По дороге до шоссе, где можно было сесть на автобус, я уже понял, что надо выводить народ на улицы. В попутной деревне пенсионерка из Ленинграда сказала «Увидите, коммунисты оставят все как есть!». Удивляясь своей уверенности сказал: «Мы этого не допустим!».

Приехав в Питер, объявил всем находящимся в «Клубе-81»: будем готовить уличную демонстрацию. Никакого штаба, никакой организационной поддержки за спиной. Три-четыре-пять человек под рукой. В наш полуподвал заглядывают из любопытства и случайно незнакомцы и знакомые. Некоторые присоединяются к нам. Составили несколько столов вместе – среди нас оказалась художник-оформитель Регина Орлова, она же машинистка. Она будет писать плакаты, транспаранты. Нужна гуашь, нужна бумага, и материя для транспаранта. Кто может, приносит из дома. Собрали деньги. (Потом подсчитал: демонстрация стоила нам 20 руб. Единственный портрет Горбачева, который пройдет весь путь с нами, куплен в ларьке Союзпечати за 40 коп.). Никого не агитируем, просто называем день, когда выйдем на улицу…

Идею провести демонстрацию высказал на встрече с инициативой группой по созданию ЛНФ. На очередном собрании в Ленсовета выступил П.Филиппов. Он сказал, что демонстрация, которую готовит Иванов, – «опасная провокация». Пошел отвечать: если лидер клуба «Перестройка» называет демонстрацию в защиту «перестройки» «провокацией», тогда предательство «перестройки» становится ее спасением. В зале смех. [...]

Срочно сочиняю листовку. Наш дружный коллектив текст поддерживает.


ТЫ на стороне Горбачева или на стороне номенклатурного застоя?

Ты тихо ждешь перемен – или с нами в борьбе в борьбе за демократию и прогресс?

Мы всех собираем под лозунгом: «ЕДИНЫЙ ФРОНТ ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ СИЛ НЕПОБЕДИМ» на демонстрацию 25 июня.

Свои предложения партконференции выноси на плакат, включи в публичную речь, с которой можешь выступить на митинге, демонстрацию заканчивающем.

СБОР в 12.30 на Лиговском проспекте у Концертного зала.

МАРШРУТ к Смольному. ТАМ МИТИНГ.

ОРГКОМИТЕТ


Листовка размножается всеми, у кого есть пишмашинка. Кто печатает, тот и разносит листки по почтовым ящикам и наклеивает где только можно. Ничего не боюсь, но будет стыдно, если мы провалимся. [...]

Над Ленинградом небо ясное. Добираюсь до Концертного зала. Наша бригада собралась вовремя. На такси прибыла продукция. Наработали много. Вдоль ограждения выставляются плакаты.

Гражданам – равные права!

Культтовары вместо культа!

Нет андреевщине в политике и культуре!

Не верить в «перестройку» удобнее всего!

Члены партии, станьте коммунистами!

От телевизора – к делу!

«НЕТ»! – повышению цен на продукты питания!

Власть – народу!

Власть СВОБОДНО ВЫБРАННЫМ ДЕПУТАТАМ НАРОДА!

Атеисты и верующие! Демократия – наша общая цель!

Отменим позорные статьи 70 и 190 УК РСФСР!

Сократим рабочий день женщин!


По лозунгам видно, что они исходят от разных политических групп. Но где народ? Замечаем, из-за углов улиц, выходящих на площадь, выглядывают какие-то люди. Кто они, черт их знает! – стукачи или это любопытные гадающие, повяжут нас или нет.

И вдруг, народ повалил. Да еще с плакатами. Пять-десять минут – и площадь заполнилась. Появилась милиция и исполкомовские дамы. Все возбуждены – здесь, на площади, возникла совершенно небывалая ситуация: власть и бунтари, милиция и те, которых она забирает, стихия и порядок находят тот компромисс, который делает совместную жизнь людей возможной. Колонна выстраивается. Впереди придуманный вместе с Володей Большаковым лозунг «ЕДИНЫЙ ФРОНТ ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ СИЛ НЕПОБЕДИМ!». Володя Реутов выдает на аккордеоне марш.

Жители из окон и с тротуаров с удивлением смотрели на шествие в непраздничный день без привычных портретов, без транспарантов с обычными призывами «Выполнить и перевыполнить!»… Как понять, например, такой: «Правила “временные” ежовщиной беременные» (только что были опубликованы «временные правила» проведения демонстраций и митингов, которые кто-то из наших сравнил с командами конвоиров «Шаг влево, шаг вправо – стреляю без предупреждения!») или: «Свободу Александру Богданову!»… Саша Богданов – отважный и благородный дух питерской политической стихии. Он отбывал 15 суток в милицейской каталажке за нарушение государственного порядка. Милиция требует плакат с «ежовщиной» убрать, убрали – и снова вытащили. Вышли на Шпалерную. Активисты ДС хором повторяют: «До-лой Ка-ге-бе!…До-лой Ка-ге-бе!». Среди участников увидел П.Филиппова – противника «провокационной» демонстрации. На митинге он выступил, и с успехом. Как говорится, каждому свое. [...]

На площади перед Смольным собором для выступающих сооружен помост. Открываю митинг. Меня перебивают. В толпе выделялась группа, которая пришла сорвать митинг. Это питомцы Высшей партийной школы.

Выступило 30 человек. Записалось значительно больше Говорили о растущей роли общества, об акциях Народного фронта, о преступлениях сталинистов, о трагедии Карабаха, об арестах инакомыслящих и помещение в психушки… Наступил момент, когда под ясным небом, под стенами растреллиевского храма, под взглядами тысячи слушающих многим захотелось высказаться – искренне и просто сказать о главном. Исчезла дистанция между аудиторией и трибуной.

Записала Т.Ф.Косинова

^ Леонид Николаевич Иванов


Из воспоминаний:


По долгу своей службы в канун событий, связанных с выборами в Ленсовет, я вел проектирование строительства Новоталлинского порта. Его строили в том числе финны, немцы, англичане. Мне приходилось часто общаться с иностранцами и бывать за границей. Сравнение двух систем – социалистической и капиталистической было явно не в пользу нашей.

Мне показалось тогда, что ответ на вопрос: «Почему мы живем хуже, чем капиталисты?» я найду в трудах В.И.Ленина, потому что он жил при капитализме и усиленно его критиковал. Чтение ленинских трудов оказалось интереснейшим занятием, результаты прогнозов, сделанных Владимиром Ильичом, оказались катастрофическими. Все, что он писал, мало походило на философские труды. А страна, обладающая 40% черноземов мира, не смогла себя прокормить. Ответов на свой вопрос я не нашел. Во времена М.И.Горбачева уже было можно открыто обсуждать политические и экономические проблемы страны и участвовать в различных дискуссиях. На одном из собраний мне предложили баллотироваться в депутаты Ленсовета нового созыва по месту жительства. Во Фрунзенстом районе уже существовала ячейка Ленинградского «Народного фронта», которая подбирала кандидатов в депутаты, я таким образом попал в список ЛНФ. Выдвигал меня коллектив «Ленморниипроекта», в котором я работал.

Средств на избирательную кампанию у меня не было никаких, районная избирательная комиссия выпустила общий плакат с фотопортретами и биографиями кандидатов, раздала их по 20 штук каждому из кандидатов и пустила нас в свободное плавание. Мне абсолютно бескорыстно помогали две учительницы и студент. Педагоги в то время боролись с уравниловкой и хотели преподавать в школах, в которых оценивалась бы в первую очередь квалификация учителя. Они также ратовали за создание различных типов школ.

Чтение трудов В.И.Ленина и общение с иностранцами не пропали для меня даром: я написал программу перехода социализма к капитализму, размножил ее в 12 экземплярах. На территории моего избирательного округа находились два магазина, около которых я выстаивал со щитом, на котором находились плакат и моя программа. Люди подходили активно, мы беседовали. Мне удалось завоевать симпатии большинства избирателей, и я стал депутатом.

(Автобиография Петербургского горсовета. С. 637-638)





Скачать 11,94 Mb.
оставить комментарий
страница40/60
Дата29.09.2011
Размер11,94 Mb.
ТипИнтервью, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   36   37   38   39   40   41   42   43   ...   60
плохо
  1
средне
  1
хорошо
  1
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх