Л учителем истории, музыкантом, сторожем, текстовиком в рекламном агентстве. Играл в группе \"Нефть\". С 1998 г работает директором средней шко­лы. Пишет прозу icon

Л учителем истории, музыкантом, сторожем, текстовиком в рекламном агентстве. Играл в группе "Нефть". С 1998 г работает директором средней шко­лы. Пишет прозу


Смотрите также:
Обобщение педагогического опыта...
«Художественная культура первой половины ХIХ в.» для 9 класса...
Номинация: «Союз юных экологов»...
Лекция: «Работа в рекламном агентстве: радости и горести»...
Стратегическое планирование в рекламном агентстве. Процесс, участники, документы...
Дневники баскетболиста (Basketball diaries)...
Газета научного общества учащихся средней школы №11 г. Бердска Февраль 2008 г...
Савинкиной марии Васильевны...
О результатах плановой выездной комплексной (инспекционной) проверки муниципального...
Конспект интегрированного художественно-речевого занятия в младшей и средней группе по теме...
Alex Sidorkin «Тарасов А. Миллионер»...
Дж. Фаст Язык тела. Как понять иностранца без слов...



Загрузка...
страницы:   1   2   3
скачать
Сергей Козлов

КОЗЛОВ Сергей Сергеевич родился в 1966 г. в г. Тюмени. Окончил исторический фа­культет Тюменского государственного пединститута. По образованию историк. Работал учителем истории, музыкантом, сторожем, текстовиком в рекламном агентстве. Играл в группе "Нефть". С 1998 г. работает директором средней шко­лы. Пишет прозу, стихи, публицистику. Член Союза писателей России. Автор не­скольких книг прозы. Живёт в пос. Горноправдинск Ханты-мансийского района

ЗОНА БРОКА

ПОВЕСТЬ

И скажи им:

так говорит Господь:

разве, упав, не встают

и, совратив­шись с дороги,

не возвращаются?

Иеремия, 8:4.

Да, так оно и бывает. Сначала всё вокруг становится серого цвета. Сли­вается с лентой асфальта. Мир теряет точность контуров, линий, острые уг­лы закругляются. Несущийся за окнами пейзаж превращается в аморфную серую массу, размазывается по лобовому стеклу, обманывает зрение, и гла­за сами собой закрываются. Потому сумерки на дороге страшнее ночи...

Петрович уже два раза сбрасывал этот морок. Останавливался, умывался, курил и громко безадресно матерился. Можно было вообще-то ругать са­мого себя. За жадность. Потянулся за лишним рублём — вот тебе лишний рейс. Не отоспался, не отъелся, перепрыгнул со своего "КамАЗа" в чужую "Газель" и погнал на четверо суток на радость коммерсанту, у которого вдруг занедужил водитель. Занедужил... Запил, гад! Запил сосед Федька. Не подмени его Петрович, Шагид быстро найдет другого, и останется Федька без работы.

Но не рассчитал Петрович... Усталость догнала его уже в первую ночь. Уж давно зарекался: никаких левых рейсов, здоровье не то — вся выручка на лекарство от геморроя и остеохондроза уйдет. То на то и выйдет. После сорока стало "садиться" зрение, а уж спину ломало с юности. Понадеялся, что Шагид поедет рядом, будет пасти свой товар, болтать без умолку и петь свои азербайджанские песни, а значит, бороться со сном будет проще. Но коммерсант нынче изменил своему правилу,

— Один поедешь, Петрович, один. Там земляки тебя загрузят. Деньги
везти не надо, бояться нечего. Я платил уже. Загрузят, накормят и гони на­
зад. Я эту неделю не могу ехать...

Не можешь? Не надо. Дверцей хлопнул — и по газам. Но в первую же ночь вдруг понял, что не рассчитал сил. Только что пришел с Екатеринбурга, и снова туда. И ног в этой "Газели" толком не вытянешь! Поклюешь руль: не сон, а морока. Эх, отговаривала же Лида! Не послушал... Рукой махнул. Чего купить-то хотел на левый заработок? О! Уже и память отшибло...

Ночь на дороге со своими "колокольчиками". То промчит мимо с ревом фура — не захочешь, проснёшься. То лраворукая япошка ослепит ксенонами так, что естественная темнота покажется блаженством. Но потом всё рав­но наступает барьер, когда луч фар собственной машины превращается в туннель, ведущий в липкий, болотный сон, из которого можно не вернуться. И превратишься в венок на километровом столбе или, в лучшем случае, в дешевый крест...

Включил было магнитолу, да потекла оттуда жуткая восточная заунывь шагидовых земляков. Нашел другие диски: Федькин блатняк, благородно и глупо называемый в народе шансоном. Такая музыка тоже быстро надоела, потому как не мог слушать Петрович песни, восхвалявшие тех, кто тормо­зил его в девяностые на трассах, вытряхивал из кабины, наставлял в лоб "помповик" или, того хуже, "Калашников", вытрясая всё, до последней ко­пейки, не оставляя даже на бензин. Так и ехал, вглухую.

Когда глаза в очередной раз стали "замыливаться", со злостью выдавил педаль тормоза, принимая на обочину. И чуть не сбил идущего вдоль трассы человека... Полметра, наверное, оставалось... Тот будто вырос из-под земли. Даже в свете фар не сразу понял, кто перед ним. Тем более что ночной пи­лигрим вовсе не испугался, а просто повернулся лицом к свету и даже не за­жмурился, не закрыл глаза ладонью. И первое, что увидел Петрович, было даже не само лицо, а умиротворенное спокойствие, от него исходившее. Та­кое, что пятиэтажный мат так и застрял в горле, не найдя себе выхода. При­шлось его сглотнуть и сказать другое:

— Ты зачем, мил человек, водителей пугаешь?

Путник молчал. Он, казалось, был смущен, словно виноват был в том, что брел по обочине в ночное время и мешал Петровичу ехать где вздумает­ся. Водитель же тем временем приходил в себя и всматривался в непривыч­ную черную, как ночь, одежду странника. Про рясу он понял, а вот названия скуфья не знал. Больше его удивили стоптанные армейские кирзачи и лямки такого же армейского вещмешка на плечах. На вид путнику было лет трид­цать пять, но лицо и серые задумчивые глаза хранили в себе удивительное выражение детскости. "Взрослый ребёнок", похоже, так называют людей с таким подкупающим детским взглядом. А телом — крепкий высокий мужик!

— Поп! — неправильно догадался Петрович.
Путник отрицательно покачал головой.

— Монашек! — осенило Петровича. — Настоящий монашек! — Петровичу показалось, что именно он только что придумал уменьшительно-ласка­
тельное от слова "монах": — Тебе куда? Поехали, мне в ту сторону, разберемся... Давай-давай! Нечего дорогу ногами месить.

Петрович искренне обрадовался неожиданному попутчику, а главное — вдруг понял, что кому-то в эту ночь может быть хуже, чем ему. Он картин­но поежился, прежде чем хлопнуть дверцей — мол, смотри, там темно и хо­лодно: май здесь — не май-месяц, да и июнь еще не лето, ночами на улице не то что свежо — холодно.

Инок залез на пассажирское сиденье и поставил в ноги вещмешок.

— О! Щас веселее будет, — обрадовался Петрович, лихо рванул маши­
ну с места, поглядывая на монаха.

Тот молчал с еле заметной улыбкой на губах.

— Ну, давай, агитируй меня! — восторженно предложил Петрович. —
За Бога агитируй! Вам же, как человек попадёт, вы его сразу месить-крестить! Ну?! Или тебя агитировать не учили?

Монах вопросительно посмотрел на водителя. Тот насторожился:

— Чего молчишь? Как зовут-то? Меня — Сергей Петрович. Свои про­
сто называют Петровичем, и тебе можно...

Монах достал откуда из-под рясы карточку, типа визитки, на которой было написано "Алексий".

— Лёха, стало быть? А чего, языком сказать не можешь? Немой, что
ли? — Петровичу показалось, что инок кивнул, и он тут же взорвался от во­пиющей
к нему несправедливости: — Во! Немой! Послал же Бог попутчика!
Я тут, понимаешь, к беседе приготовился, а мне во как выпало! Ну, косить-
месить, что за невезуха. Понимаешь, Леха, я ж почти засыпать за рулем
начал, мне напарник нужен, хоть не за рулем, но в беседе. Говорить со мной
надо, понимаешь?

Инок вроде как снова кивнул.

  • Вот попал, а?! Эх, рулить-катить, я думал, ты мне про Бога расска­жешь. Честное слово, даже обрадовался. Я, между прочим, крещеный. Мать крестила. Ну, знаешь, как в советские времена было: на всякий случай. Ком­мунизм строим, а вдруг Бог тоже есть... Короче, Ленину — слава, а Богу — душу. Бабка так говорила. Но в церковь я не ходил. Нет, был, конечно, не­сколько раз. Но как на экскурсию... Да еще когда своих детей крестил. А чего? Меня крестили, значит, и я своих крестить должен. Верно? Вырас­тут — разберутся. А чего у тебя большого креста нет, как у батюшек? Ну, на груди такой? О... Молчишь... Ну тогда извиняй, брат, говорить я буду. Уши-то у тебя, я так понял, работают? То-то... Так что я тебе щас исповедь на пару часов заряжу, а может, и более. А ты мне за доставку грехи отпус­тишь! — Петрович хохотнул, подмигивая монаху, но тот посмотрел на него серьезно, все тем же обезоруживающим, почти детским взглядом. Стало как-то неловко...

  • Вот, — неопределенно прокомментировал ситуацию Петрович, но бы­стро вернулся в нужное ему русло: — Везет же мне нынче. Гаишники два раза оштрафовали. Два раза! Я превысил-то всего на десять километров в час. А им, видишь ли, семью кормить надо. Вот бы твой Бог щелкнул им с неба по фуражкам! Где Он был, чего делал? Какая иномара пролетела бы, и чирикнуть не успели, а я еле эту колымагу раскочегарил, тут они и бегут из кустов. Палочками-радарами машут, счастливые — деньги едут. Всю жизнь в кустах сидят — подосиновики сизоголовые. Подводная одиссея ко­манды Кусто... Кустарное производство. Приличные люди в кусты по нужде ходят... — Петрович вдруг замолчал с блуждающей улыбкой и вспомнил: — А я в детстве милиционером хотел стать. Кино, наверное, насмотрелся. По­сле армии чуть было туда не вляпался. Уже и документы подал. Надо было психологические тесты проходить. Бог отвел...

***

— Алеша, подсекай, клюёт! Тяни же! Тяни! Ох, и повезло тебе! Это не
лещ, а лапоть целый!

Серебристый лещ мощно, всем телом, бился на траве. Отец снял его с крючка, и Алеша подсел ближе, чтобы рассмотреть свой улов.

— Это не уха даже, это пирог будет! Килограмма на полтора! Точно го­ворят,
новичкам везёт.

Лещ подпрыгивал и, казалось, с ужасом смотрел в небо круглым глазом с одного бока. Постепенно его движения утрачивали силу, он перестал прыгать, какое-то время

бил хвостом, потом замер и только судорожные взмахи жабр говорили о том, что он еще жив. Алеше чудилось, что лещ с болью смо­трит на своего мучителя.-

— Держи удочку, может, еще пару чебаков словим.

И тут вдруг Алеша схватил леща обеими руками и столкнул в воду. Рыба несколько секунд не верила своему счастью, так и лежала боком на мелково­дье, но потом резко рванулась, выправилась и скрылась в мутной глубине.

— Алеша, ты что? Ты зачем отпустил?! Ой-ой... Пожалел, небось... Ви­жу,
пожалел. Оно, конечно, верно, жать всякую тварь и животину. Но ведь
нам их Господь дал в пропитание. Кошку опять же твою чем кормить? Да и
знаешь — даже Христос с апостолами рыбу ловил. А он весь мир любил и
жалел так, что нам с тобой даже представить невозможно. В маленьком нашем сердце такая любовь не поместится. Понимаешь?

***

— Отец у меня геолог был, — увлеченно рассказывал Петрович. — Как
только нефть да газ накопали, он всю семью на север потащил. В начале семидесятых. Мне тогда лет пятнадцать было. В семье три брата, я — старший, Володька на пять лет меня младше, Димка — на десять. Батя всё по
тайге носился, а мы базовый поселок обживали. Школу второпях строили,
я как раз в девятый класс пошел, так первую четверть учиться на полу
при­шлось. Парты и стулья завезти не успели. Зато нефть качали... А ты, мил
человек, на наших северах что делал? Проповедовать ходил? Ай, тьфу,
ка­тать-болтать, — сам себя пойман Петрович, — как же ты немой проповедовать-то мог... Извини, брат, это я не подумал.

Вывернуться из оплошности ему помогла встречная "праворучка". На миг она ослепила спутников галогенной вспышкой фар, что позволило Пет­ровичу перейти на оправданную ругань.

— Японский городовой! Ну, в натуре косоглазые! Чтоб тебя жена так за­
светила в постели с любовницей!

Алексий достал из кармана подрясника свернутую вчетверо бумагу, раз­вернул, положил на панель в центре. Петрович снизил скорость, потом сно­ва прижался к обочине, включил свет в кабине и, прищурившись, изучил до­кумент.

— Свидетельство о смерти... — прочитал он вслух... — Добромыслов
Петр Васильевич... Ага... Батя? Отца, значит, похоронил... Потому из монастыря отпустили? Как из армии? Соболезную... Ну, судя по метрике,
пожил... Мы, выходит, с тобой оба — Петровичи, назвать — как звать!
А пешком-то чего поперся? Денег нету? Или обет какой? Я слышал, вы там
обеты всякие даете, послушания выполняете. Монахинь тут до Тобольска
подбрасывал, они мне все про эту вашу жизнь рассказывали. Как в тюрьме
у вас там. — Петрович опять испугался, что сморозил что-то неуместное: —
Да не, ты не обижайся, это ж я со своими понятиями сравниваю... Мне, понимаешь, Бог по жизни не помогал. Забыл, наверное, про меня. Так вот...
А я своего отца в начале девяностых схоронил, не вынесло у него сердце,
когда страна накрылась. Геология никому тогда не нужна была, а трубы
внаглую делили. Со стрельбой. У него приступ случился. Вертолётом уже
мертвого привезли. А у тебя отец кто был? Небось, тоже священник?

***

  • Твой отец поп — толоконный лоб!

  • Где твой боженька?

  • Тебя даже в пионеры не приняли!

  • А ты боженьку попроси, пусть он нам денег на мороженое и на кино пошлёт.

  • Твой батя народ обманывает и свечками торгует...

  • А еще он яйца на Пасху красит!

  • Ха-ха-ха, яйца красит!..

И в который раз это было? Только что играли все вместе, но стоило Алексею начать выигрывать в те же "ножички", как проигрывающий вспо­минал, что он поповский сын и ходит в церковь... Один вспомнил, осталь­ные подхватывали. Обычно Алексей, когда начинали дразнить, молчал. Так научила мама. И она действительно была права. Стоило броситься на обид­чика с кулаками, как на тебя бросятся все остальные. И придётся уходить домой, утирая разбитый нос и пряча слёзы. А вот если стоять и молчать, тог­да они уймутся сами собой. Покружат-покружат вокруг, покричат, а потом сами же позовут в новую игру. Главное — вытерпеть самое обидное. Да вот не всегда стерпишь...

— А что твой бог ногу мне не сломает, раз ты его сынок? — и пинок. —
А руку мне чего не сломает? — и подзатыльник.

И зачем Пушкин написал "Сказку о попе и работнике его Балде"? Для того чтоб отвешивать тебе щелчки, приговаривая: "с первого щелчка..."?

И тут уже терпеть нет сил.

Алешка приходил домой и с молчаливым вызовом сквозь слезы смотрел на иконы. "А чего действительно не заступился Всемогущий?!" Он хотел быть как все, он и был как все, но все его не принимали.

— Я больше не пойду в храм! Отцу не буду прислуживать! — кричал он
в сердцах матери.

Та садилась рядом, обнимала за плечи, прижимала к себе, и злость от­ступала. Мать будто изнутри светилась добром. И даже самые склочные со­седи уважали её и любили. Иногда она доставала Евангелие, открывала его на нужной странице и показывала Алексею пальцем — читай.

И он читал и, волей-неволей, втягивался и начинал идти рядом со Спа­сителем. "Тогда плевали Ему в лице и заушали Его; другие же ударяли Его по ланитам..." "Проходящие злословили Его, кивая головами своими и го­воря: э! разрушающий храм, и в три дня созидающий! спаси Себя Самого и сойди со креста. Подобно и первосвященники с книжниками, насмехаясь, го­ворили друг другу: других спасал, а Себя не может спасти. Христос, Царь Израилев, пусть сойдет теперь с креста, чтобы мы видели, и уверуем. И рас­пятые с Ним поносили Его". "Люди, державшие Иисуса, ругались над Ним и били Его; и, закрыв Его, ударяли Его по лицу и спрашивали Его: проре­ки, кто ударил Тебя? И много иных хулений произносили против Него".

— Помнишь, мы говорили, за кого Он страдал? — тихо вопрошала
мать. — И ты хочешь оставить Его одного на кресте? Ты мне в семь лет говорил, что ты не отречешься от Него, как Петр три раза... Помнишь? А Петр
свой крест заслужил...

И теперь Алексей снова плакал, но уже от стыда за себя и от сострада­ния к Спасителю. А мать снова листала Евангелие и указывала: "Если бы вы были от мира, то мир любил бы свое; а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир".

  • Почему они этого не знают?! — спрашивал Алексей о дворовых ре­бятах.

  • Не время, — отвечала мама и еще крепче прижимала к себе.

И весь мир наполнялся покоем и безмятежностью. И старый ребристый тополь за окном кивал ветвистой кроной и каждым листочком: "я знаю, я знаю, я знаю...". И облака над ним тоже знали. И голубь, воркующий на карнизе, тоже знал...

***

Петрович вдруг поймал себя на мысли, что с тех пор, как монах сидит рядом с ним в кабине, он ни разу не сквернословил. Будто малодушие какое проявлял. В любой другой беседе сыпал бы, невзирая на пол и звания. По­пытался найти этому объяснение, но только ощутил нервное напряжение из-за несоответствия привычного словообразования и того, что выходило наружу.

Словно в горле поселился какой-то цензор. Хотел было выпалить что-ли­бо позабористее, но не нашел повода. Посмотрел на Алексея, который неот­рывно смотрел вперед, и решил-таки сохранить "статус кво" и уважение к сану. Тем более что молчание попутчика обезоруживало.

— Жаль, что ты говорить не можешь, может, и объяснил бы мне чего, — признался Петрович. — Я ведь тоже часто думаю, жизнь, она только
здесь, или там, — он кивнул вслед свету фар,— тоже что-то есть? Если
есть, то меня точно в ад определят. Да не мотай ты головой. Точно тебе говорю. Ох, я там позабавлюсь.

Инок посмотрел на водителя с явным удивлением.

— А?! Интересно?! Я для себя специальный ад придумал. Попрошу у
черта ответственную работу. Буду дрова колоть и в костер под котлы
подкладывать. Попрошусь к тем котлам, где политики вариться будут. Желающих, конечно, много будет, на конкурсной основе, наверное, принимать будут. Но меня точно возьмут, потому как бабы здесь мне надоели, водка —
тоже, а то что я матом ругаюсь, так к такой работе без крепкого слова и не
подойдешь. Уж я дров жалеть не буду! От всего народа отработаю. Не покладая рук, как и положено в аду. Всех попарю!

Пару минут Петрович помолчал, получая удовольствие от нарисованных сцен, которые он себе ярко представлял. Но внутреннее веселье вдруг сме­нилось неожиданной пустотой и грустью. До ада было уже недалеко, а был ли позади рай? Если б можно было в жизни, как на трассе, притормозить, где бы остановился? Когда Лиду в первый раз поцеловал и понял, что теперь это его вторая половинка? Когда первенца на руках баюкал? А всё осталь­ное — пахал-ехал!.. А монах этот что? Сразу в рай? Да кто же его знает, почему вырядился он в черное и выбросился из этого переполненного авто­буса под названием "жизнь".

— Монахини говорили, что у вас жизнь на две части делится. И та, которая мирская, вы её специально забываете. Ну, как грешную, ненужную.
Типа, как ящерица хвост отбрасывает. Жаль, что ты рассказать не можешь... А монахини мне иконки подарили, денег-то я с Божьих людей не
взял, а от специальных иконок для машины не отказался. Но они у меня в
моем "КамАЗе", это-то не моя тачка. Это у меня случайный рейс, азербайджанцу одному надо в магазин его продукты привезти, а водитель, сосед мой,
запил. Тут у него только "Аллах Акбар" какой-то висел, но я ему оставил.
Говорю, сам поедешь, хоть на шею себе вешай, а мне не надо. Правильно,
наверное, сделал? Как думаешь?

Инок вроде кивнул.

— Религия у них хитрая. Больше на свод правил похожа. Типа устава
в армии. Пока они не в силе, улыбаются, заискивают, а как только силу
набрали, могут и за кинжалы начать хвататься, права качают. А мы, дураки,
душу нараспашку. Это я еще в армии заприметил. Нам всё говорят: дружить
со всеми надо. Только вот дружба, валить-катить, какая-то односторонняя
получается. Мы со всеми дружим, а они думают, как нас получше обобрать
и в дураках оставить. Как это слово-то называется?.. Ах, водить-мутить...
Ну, это? — Петрович наморщил лоб, гоняясь в уме за потерянным умным
словом: — О! Толерантность. Противное какое-то. Чем-то на предательство
похоже. А наши бабы — дуры... Что смотришь? Как есть дуры! Курицы тупоголовые. Думают, что восточные мужики — это настоящие, а мы только
водку пить можем и на завалинке сидеть. А те ими и пользуются вовсю. Правы, конечно, в чем-то бабы. Спивается ныне русский мужик, но ведь и тем
они нужны, как дворняжки, которых, когда добрый — покормить можно, а
когда захочешь, пнуть и со двора прогнать. Всем бабам семейного счастья
хочется. Не так разве? А то как все в монастырь уйдут от такой жизни, весь
русский народ переведётся. Молодежь-то нынче какая пошла. Мечтают о
теплом месте, о тачке импортной, и загранице... А мы? Мы в космос мечта­
ли полететь, горы сворачивать, новые земли открывать. Поизмельчал, выходит, человек. Ты вот, небось, в детстве, тоже не в рясе ходить мечтал?..

* * *

  • Папа, я решил заниматься рукопашным боем. Благословишь?

  • Ты считаешь, это тебе поможет? — отец Петр внимательно посмот­рел на сына.

  • Я смогу защищаться. Открылась новая секция.

  • Сначала надо научиться защищаться от себя, от своих страстей.

  • Но ты же сам говорил, что мужчина должен быть воином! Александр Невский, Дмитрий Донской, Александр Суворов... • -

  • Да, да, — остановил напор сына отец Петр, — но ведь ты, в первую очередь, хочешь научиться драться, чтобы уметь дать сдачи.

  • Пап, я никогда никого не бил и бить не собираюсь, но я не хочу, что­бы били меня. Вот если на маму нападут, как я смогу её защитить?

Священник задумался.

  • Наверное, в этом нет ничего плохого, — после долгой паузы сказал он, — но я хочу, чтобы ты помнил, Христос никогда никого не ударил.

  • Но разметан лавки торгующих в храме!

  • Это другое. Он защищал дом Отца Небесного. И при этом, повторяю, никого не ударил. Труднее всего побеждать любовью.

  • Ас фашистами тоже надо было любовью? Думаешь, если бы Крас­ная Армия вышла навстречу им с иконами и молитвами, они не стали бы бомбить наши города?

  • Да нет же, — улыбнулся отец, — защищать земное отечество долг каждого христианина. Но, мне кажется, ты немножко лукавишь, тебе нуж­ны эти тренировки для осознания собственной силы.

  • Ты разрешишь?

  • Это твой выбор. Просто помни, о чем я тебе сказал. Прежде чем под­нимать руку на человека, вспоминай, на чей образ ты замахиваешься.

  • А тренер сказал, что пока я буду думать, меня сомнут и раскатают. Думать надо на уровне механики движений — так сказал тренер.

  • Значит, ты уже ходил на тренировку? Зачем ты тогда просишь бла­гословения? — Отец Петр вздохнул и поднялся, всем видом показывая, что он в этой беседе уже не нужен.

  • Пап, я же просто посмотреть ходил, прежде чем благословения про­сить, надо знать, куда идёшь, Я смотрел и всё, а потом мы разговаривали.

  • Иногда даже сильный попадает в такие обстоятельства, где его сила бессмысленна. Так смиряет Господь... И еще: сегодня друзья позвали тебя на тренировку, завтра позовут пить вино, послезавтра...

  • Пап, у меня почти нет друзей. Только Олег, сын дьякона. Со мной как-то опасаются дружить, что ли? А девчонки смотрят на меня, как на пер­вобытного человека...

Отец Петр с интересом посмотрел на сына. Подошел ближе, приобнял его за плечи.

  • Алеш, ты вспомни, апостолов сначала было только двенадцать на весь мир...

  • Пап, в школе надо писать сочинение про Ленина. По Горькому. Я не хочу. Придется лукавить.

  • Не пиши. Это тоже твой выбор. Но думай о том, что последует вслед за этим.

***

— Всё... — Петрович снова стал прижимать машину к обочине. — Всё, валять-катать, вот чувствую же, хренотень какая-то... Похоже, заболел я, Алексей. Ещё еду, думаю: чего это меня ломает да в сон клонит. Получает­ся, это не мне с тобой, это тебе со мной не повезло. Таблеток-то никаких не взял. У тебя, конечно, тоже нету. Ага. Ты ж на помощь оттуда, — Петро­вич ткнул пальцем в крышу кабины, — уповаешь. А у меня что-то мутне­ет... В глазах, мутить-катить. Ты, вот что, если торопишься, лови другую


попутку. Еще заразишься. Федька-то — гад, видимо, не просто бухал, а от про­студы лечился... Ну и меня заразил. Зараза он и есть зараза, катить-лечить! Ну что, ловить будешь?

Инок отрицательно покачал головой. Петрович в ответ тоже, но уже с недоумением:

— Бросать меня не хочешь? Это, конечно, по-человечьи. А ежели я ­
куда втюхаюсь, топтать-катать? М-да-а... Хреновасто... — Петрович достал из
кармана сигареты. — Извини, подымлю. Да знаю, что вредно, а для заболевающего вдвойне. Но такой я человек — чем хуже, тем лучше.

Петрович чуть приоткрыл окно, выпустил туда струю табачного дыма от первой затяжки. Курение будто бы подкинуло ему нужное решение:

— Вот что, Алексей, тут недалеко свёрток есть. Там посёлок. У меня там
кум живет. Заедем? Таблетками какими отоваримся, если надо отдохнем до
утра, а там и дальше. Лишь бы не спился кум-то, катить-мутить. Он может.
Сто лет к нему не заезжал. А там вся деревня на стакане с самой перестройки. Ага. Как Горбатый-Меченый алкоголь запретил, так все и забухали.
Синярят, мрут как тараканы от дихлофоса, а все равно пьют. К ним даже врачей-наркологов привозили из района, так они и их напоили. Насилу ноги
унесли, катать-глотать. Непонятно, чем живут. Все что было в колхозе —
продали, рыбу всю в реке выловили и на дорогу отнесли продавать, друг у
друга картофель весь выкопали. Вот такая, копать-бухать, русская деревня.
Может, не по сану тебе туда ехать?

Алексей смотрел на Петровича спокойно, все тем же детсковатым взгля­дом. И тот, не докурив, бросил в щель окурок и крутанул зажигание.

— Ну, раз ты такой смелый, поедем. Может, и нам нальют для сугре­ва.
А уж закусывать точно нечем. О! Там, кстати, и церква какая-то была.
Еще до революции. Теперь, правда, развалины только, креста нет.

* * *

  • А крестик снять придётся, — сказал тренер, — в бою лишним будет. Горло должно быть свободным.

  • Тысячу лет русским воинам крестик на шее не мешал, а защитой был, отчего ж теперь снимать? — твердо возразил Алексей.

  • Ишь ты, значит, не ради моды надел. Ну, посмотрим, какой ты во­ин. Попробуем тебя в боксе. Бокс видел? Чуть-чуть хоть знаешь? Смотри, чтоб не уличная драка, понял?

Тренер выгнал Алексея на ринг с поджарым пареньком, который был ниже на полголовы, но двигался пружинно и точно. Явно не новичок. Алек­сей понял это с первого удара в нос, который пропустил в самом начале по­единка. Противник сыпал точными ударами, Алексей же доставал только его перчатки и воздух. Это было избиение на глазах у всех, и в первую очередь тренера, который внимательно, с легкой иронией в глазах наблюдал за всем происходящим, но даже не остановил бой, когда Алексей после очередного меткого удара упал. Одно радовало, никто не смеялся. Противник дождался, когда он поднимется, и тут же обрушил на него новую серию ударов.

Уже в раздевалке партнер по первому в жизни бою подошел к нему и представился:

  • Антон Смирнов. Ты неплохо держался. Извини, если я переборщил. Правило у тренера такое. Сначала ты должен узнать, что такое "бьют", и если придёшь после этого на следующую тренировку, значит, есть смысл с тобой заниматься.

  • Я знаю, что такое "бьют", — ответил Алексей.

  • А крест, что думаешь, поможет?

  • Помог же. Я верующий. А отец у меня священник.

  • А у меня военный. Полковник. Я тоже хочу в военное училище по­ступать.

  • Это хорошо, когда есть цель в жизни.

  • А ты? Решил, кем будешь?

— Не знаю, отец, конечно, хочет, чтобы я пошел в семинарию... Но я
пока не знаю.

В это время в раздевалку заходили и другие ребята. Они поочередно под­ходили к Алексею, чтобы пожать руку и похлопать по плечу: мол, нормаль­но, парень, все через это прошли. И Алексей впервые в жизни почувствован атмосферу мужского братства.

  • Слышь, Лёх, — спросил кто-то, — а если я захочу покреститься, твой отец меня покрестит?

  • Конечно, покрестит. Главное — верить.

Потом завязалась беседа о сущности мироздания. Всё ли знает наука? Есть ли жизнь на других планетах? Почему Бог, если он есть, допускает на земле несправедливость и войны? Алексей на вопросы старался отвечать взвешенно и спокойно. Некоторые не соглашались, но никто не пытался его вышучивать.

* * *

Деревня начиналась покосившимися столбами линии электропередачи.

— Цивилизация, светить-крутить, — комментировал Петрович, неистово вращая руль, чтобы уберечь машину от колдобин грунтовки. — Добро ­
пожаловать в ад местного значения.

Ни один фонарь на улицах не горел. Кое-где в домах и покосившихся избушках брезжил бледно-желтый свет.

— О, еще не отключили за неуплату. Они тут всем колхозом за электричество не платят. Скоро при лучинах сидеть будут... Молодежь, какая не
успела на стакан сесть, разъехалась, остальные — доживают... А, забыл —
ты мне сейчас небось возразил бы. Типа, не суди и не судим будешь. Так я
не сужу. Я факт констатирую. Из программы 'Время" сюда не приедут. Теперь непопулярно чернуху такого плана показывать. Это противоречит новой
линии, хватить-молить.

* * *

В кабинете у завуча по воспитательной работе Алексей бывал раз в не­делю. На фоне пионерских и комсомольских флагов, портретов членов По­литбюро ЦК КПСС и различных грамот Зинаида Павловна добросовестно и регулярно выполняла свой долг и вела антирелигиозную пропаганду.

  • У нас в конституции — свобода совести, — несмело возражал ей Алексей.

  • Вот, Алеша, ты учишься хорошо, активен, мог бы комсоргом стать, но ты...

  • Скажите, Зинаида Павловна, а ваша бабушка, скажем, в Бога верила?

  • Моя бабушка жила в другое время. Но теперь, когда всё прогрессив­ное человечество... Ну неужели ты думаешь, что всем управляет Бог?

  • А кто?

  • Партия, Алеша, партия. Которая ведет нас к светлому будущему.

  • Ну и пусть ведет, а Бог-то здесь при чем? Бог партию не запрещает, а вот партии почему-то Бог не нравится.

  • Да не может он ей нравиться или не нравиться, — заводилась Зина­ида Павловна, — для партии Бога нет! Ученые давно это доказали!

  • А Ломоносов?

  • Что Ломоносов?.. — терялась Зинаида Павловна. — Ну, знаешь, Добромыслов, ты меня тут за нос не води. Ломоносов когда жил! Он не мог в условиях царского режима открыто заявить, что он не верит в Бога. Он про­сто двигал науку. Но он не верил. — Зинаида Павловна застолбила послед­нее утверждение по слогам — так, будто была, по меньшей мере, женой Ми­хаила Васильевича.

  • Это он вам сам сказал?

142

  • Всё, Добромыслов, всё. Твои заблуждения выводят меня из себя. Всё! Из-за тебя, Алёша, у нас показатели падают. Это пятно на школе. На моем имени! Ну неужели нельзя написать — я атеист? А верь — сколько тебе вле­зет. В церковь ходи. А? Что тебе стоит?

  • Это стоит совести, Зинаида Павловна.

  • О, Господи! — восклицала порой главная воспитательница и даже не ловила себя за язык.

  • Знаете, апостол Петр, после того как Христа схватили, отказался от него три раза, как и предсказывал Спаситель. Но потом все же пошел на крест.

  • И ты веришь в эти сказки? Тебе осталось учиться всего год, откажись и ты? А? Пока учишься в нашей школе? Окончишь, получишь аттестат — и тогда можешь хоть на крест, хоть куда!

  • А если бы вас заставляли отречься от Ленина? Ну... Так... На годик всего... А потом можно снова... В комсомол, в партию, хоть куда?

  • Вот что, Добромыслов, ты говори, да не заговаривайся. Всё! У меня сейчас еще совещание, а ты думай. Придешь в пятницу. Понял? И помни, Алеша, для нас важен каждый член нашего общества. В пятницу жду, вот, — она брала со своего стола первую попавшуюся брошюру, — почи­тай... это... — смотрела на название, — о борьбе коммунистов с междуна­родным сионизмом. Это важно.

Алексей послушно брал книгу, язвительно подмигивал лукавой улыбке портретного Ленина, и уходил до следующей пятницы. В пятницу беседа продолжалась в той же тональности. Еще были комсомольские и классные собрания, куда его приглашали на проработку. Но, правда, все реже. Види­мо, потому что у многих ребят он вызывал отнюдь не недоумение или раз­дражение, а нескрываемый интерес. Особенно после того, как по оплошной просьбе секретаря комсомольской организации Добромыслов рассказал о сво­ем понимании вечной жизни.

Жить вечно хотелось всем...

* * *

Петрович прижал "Газель" к воротам одного из домов. Было заметно, что самочувствие его становится всё хуже. Он часто ежился от озноба и стал меньше говорить. В двух окнах горел свет, но за цветастыми занавесками о происходящем за стеклом можно было только догадываться по шумному раз­говору.

— Я же говорю, бухают, — определил Петрович и постучат в стекло.

С первого раза его не услышали, он постучал громче, на этот стук што­ра отодвинулась, в окно выглянуло небритое лицо, пытаясь безуспешно вгля­деться в темноту и одновременно вопрошая:

  • Кого там нечистая принесла? Чего надо?

  • Васька, открывай! — крикнул Петрович. — Открывай, а то уеду, у меня коньяк есть!

  • Петрович! — распознали за окном, и штора тут же колыхнулась об­ратно. Васька пошел открывать.

Через минуту он уже стоял в открытых воротах, улыбаясь наполовину беззубым ртом. На вид Ваське было за пятьдесят.

— Петрович, так тебя растак, даже не верится!
Кумовья обнялись. Правда, Петрович заранее предупредил:

  • Ты, это, подальше держись, меня какая-то простуда мает, заразишь­ся ещё, сопеть-корпеть.

  • Да от моего выхлопа микробы на расстоянии пяти метров мрут. Пол­ная дезинфекция. Меня можно в поликлинику брать: на задницы перед уко­лом дышать вместо спиртовой примочки. А это с тобой? — Васька кивнул на Алексея.

  • Да, попутчик. Монах. Поэтому базар фильтруй внимательно. Мата не надо. А сам он немой, молчать-торчать.

  • О как! — оценил информацию Васька и тут же переиграл слова­ми: — Немой — не значит не наш. Твой друг — мой друг. Щас всем на­льем, и немые заговорят.

  • Да мне бы, Вась, отлежаться до утра. Меня трясет. Надо ещё Шагиду позвонить, что задержимся, а то с ума сойдет без своего товара. Таблеток бы каких. Парацетамола, аспирина. Тачка-то не моя. В аптечке только пре­зервативы и мухи дохлые.

В огнетушителе — брага, — дополнил Васька. — Да проходите вы. Щас фелышарицу подымем. Она тут напротив. Толковая баба. И выпить не дура.



— У вас все выпить не дураки, — поддержал Петрович, входя во
двор. — Колхоз "Светлый путь — чистый спирт", бухать-копать...





оставить комментарий
страница1/3
Дата25.04.2012
Размер0.87 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх